17
26 апреля 2021 г., 16:20
Стайлз стоит в душе так долго, что ноги начинают неметь, а кожа на кончиках пальцев — болеть. Когда Стайлз подносит ладонь к лицу, разглядывая их сквозь мутную поволоку влажного пара, то собственные пальцы напоминают ему сморщенную бумагу. Кожа набухла и покраснела, кровавая корка на сбитых костяшках чернеет по краям. Если надавить на них ногтем, то боль пульсирует, словно в ладони Стайлза зашито ещё одно сердце. Оно неправильное, насквозь больное и порванное микроинфарктами.
От головной боли перед глазами всё плывёт. Может быть, у него подскочило давление. Может быть, из-за этого ему так плохо.
Он уже не чувствует на себе чужой запах, но ему всё равно хочется взять средство для чистки труб и хорошенько всё намылить. Затем посмотреть, как кожа покроется пузырями, расплавится и отойдёт от костей. Стайлз не уверен, что всё будет именно так, но воображение рисует нечто похожее. Ему кажется, это неплохой способ избавиться от чужих прикосновений.
Ещё есть лезвия.
Стайлз знает, они лежат там, за зеркалом, на третьей полке. Маленькая коробочка с надписью Gillette. Возможно, они принадлежали кому-то, кто жил здесь до Стайлза. Возможно, такому же омеге, который стоял в этой самой кабинке, пользуясь гигиеническом мылом без запаха. Этот омега использовал бритвы строго по назначению, его кожа не зудела от желания почувствовать тонкий порез, он не представлял, какого цвета будут выступившие на ней капли горькой крови.
Этого омегу никому не приходилось вытаскивать из передряг, на этого омегу не смотрели как на что-то неприятное, потому что этот безымянный омега никогда не лажал так сильно.
Когда Стайлз выходит в коридор, свет в лофте выключен. Он добирается до спальни-гостиной на ощупь, касаясь ноющими пальцами шершавой стены. Темнота — хоть глаз выколи. Стайлз едва различает очертания своих рук, пока пытается воспроизвести в голове обстановку лофта. Где стоит стол, где стул, а где — диван и комод. Он лавирует между предметами интерьера, словно слепой, делая короткие паузы между шагами.
Мелкие капли дождя стучат по стеклу. Откуда-то дует. Завихрения прохладного воздуха обвивают Стайлзу лодыжки. Окно, влажно-серое от дождя, даёт слишком мало света, но Стайлз всё равно замечает кровать, а на ней — накрытую одеялом фигуру.
Стайлз входит в сосновый лес.
Аромат кедра кружит, забирается под одежду и прокалывает лёгким их крохотные альвеолы.
Каждый вдох рядом с Дереком — это немного больно.
Стайлз замирает у края ковра, не доходя до постели пару метров. Наверное, он должен что-то сказать. Может быть — извиниться. Может быть — повторить, как ему жаль. Может, Стайлз должен встать на колени, предложить Дереку минет, а затем сообщить, как сильно он сожалеет. Потом добавить, что, если бы Стайлз мог откатить события назад, если бы кто-то дал ему шанс всё изменить, он бы непременно, он бы совершенно точно…
Небо лопается: гроза вспарывает его огненным росчерком. Секундой позже оконное стекло дребезжит от грохота. Мелкая капель становится ливнем.
Стайлз вздрагивает, но тут же ведёт плечом. По привычке теребит кончик большого пальца. Это помогало ему справиться с расшатанными нервами. Простые, незамысловатые действия. Например, полить цветы. Но в доме Дерека их нет. Вымыть посуду. Но у Дерека встроенная в кухню посудомоечная машина. Стайлз мог бы убраться, но каждый миллиметр лофта вылизан клининговой службой. Единственный островок хаоса — комната Стайлза, но даже там нет ни грамма пыли.
Скотт всю жизнь говорил: «Это всего лишь два слова. Их ведь не трудно сказать».
Это просто «прости меня», всего лишь «мне жаль».
Просто-всего лишь. Ничего сверхсложного.
Стайлз разворачивается и уходит, оставляя Дерека тишине, убитой вспышками света.
***
Больше они не говорят. Ни на следующий день, ни на последующий. Стайлз будто не существует или существует, но в какой-то отдельной, параллельной реальности. Дерек и не смотрит в его сторону, только хмурится и молчит, давя безмолвием на барабанные перепонки. Стайлз не имеет ни малейшего понятия, почему ему до сих пор не указали на дверь, но не рискует спрашивать, потому что любой вопрос в сторону Дерека звучит как провокация. Если быть точным, любое произнесённое слово кажется Стайлзу поднятой табличкой с надписью в духе «ударь меня». Поэтому, когда Дерек появляется в поле его зрения, на Стайлза нападает немота. Челюсти сжимаются, язык пересыхает. Он не может вымолвить ни слова, пока Дерек не пройдёт мимо. Тогда Стайлз вновь обретает способность говорить. Какое-то время Стайлз ждёт, что к ним заявятся копы, но никто не приходит. Это означает лишь одно: Дерек решил проблему. И Господи, помоги, Стайлз не имеет ни малейшего желания узнавать, как именно. Иногда Стайлзу снятся кошмары. Иногда ему снится, что небо всё же лопнуло, ему снится залитое кровью лицо Скотта, ему снится груда покорёженного металла и Дерек, глаза которого горят исключительно алым. Но Стайлз не хочет об этом думать. Он перетаскивает с дивана плед, пару подушек и спит прямо в кресле. Иногда он засыпает на столе, в окружении присланных Лидией конспектов, иногда — на полу, подложив под голову рюкзак. Ещё он запирает на ночь дверь и оставляет открытым окно. Это даёт ему мнимое чувство безопасности. Ощущение, что, даже если всё пойдёт не так, у Стайлза будет как минимум один выход. Стайлз чувствует разочарование, когда встречается с Дереком на кухне. В коридоре. Или в гостиной. Дерек обходит его по касательной, как обходят стул, стол, табурет, когда не хотят случайно ударить ногу. Словно Стайлз — предмет мебели. Нелюбимая старая утварь, с которой неясно, что делать. Выкинуть? Убрать на чердак? Отдать на съедение короедам и подвальным мышам? Стайлз не пытается что-то изменить, просто ждёт. «Политика невмешательства» теперь его кредо. Когда Стайлз возвращается на работу, Финсток называет его невъебенной красоткой. Финсток говорит: «Такую красоту нельзя выпускать к людям» — и отправляет Стайлза на кухню. Он просит в следующий раз предупреждать по е-мейлу за десять дней, когда Стайлз решится навести марафет, потому что найти замену, сука, непросто. Стайлз соглашается. Стайлз вообще со многим сейчас согласится. Когда ему поручают гору посуды, Стайлз почти счастлив. Он расслаблен, когда чистит овощи. Он расслаблен, когда нарезает лук. Он не расслаблен, когда приходит Эрика. Когда Эрика говорит: «Что это за дерьмо с твоим лицом?», повара оборачиваются. На кухне становится тихо, как в морге. Если Эрика в бешенстве — с ней шутки плохи. Поэтому Стайлз рассказывает ей сказку. Что-то про Нью-Йорк Янкис, пару бутылок пива и бейсбольную биту. Ничего особенного. Ничего такого, что выбилось бы из образа. Стайлз фанат Метс — это знают все, кто знает Стайлза. Стайлз объясняет, что он в порядке. Что головокружение и пара обмороков ничего не значат. Он просто плохо спал, задремал и навернулся со стула. С каждым может случиться. Эрика говорит: «Я думала, мы друзья». Когда она уходит, то хлопает дверью так сильно, что маленькие часы в форме клубники слетают со стены — Стайлз едва успевает их подхватить. Кредит доверия превысил лимит. Баланс ушёл в минус, упал на дно, но пробил и его. Стайлз решает подумать об этом позже. У него ведь всегда есть план в запасе. Новая история. Новая сказка. На любой вкус, под любой формат. Всегда. Он возвращается за стойку, как только его лицо приходит в порядок, цепляет кривую улыбку и обслуживает людей. Стайлз звонит Мелиссе дважды в день, навещает Скотта и проводит вечера читая ему Волшебника из страны Оз, а затем — «Сияние» Кинга. В перерывах Стайлз говорит ему о том, что происходит в мире. Он начинает со вчерашних новостей, а заканчивает Лидией и карамельным запахом её парфюмерной воды. Стайлз говорит и говорит, пока горло не сжимает жажда и язык не начинает заплетаться. Только тогда Стайлз уходит. По утрам Стайлз заваривает кофе и чай, готовит завтрак, оставляя порцию на тёплой плите, прежде чем уйти на работу. Когда Стайлз возвращается, чашка всё так же стоит на столе. Белый фарфор с подёрнутым плёнкой озером нефти в сердцевине. Стайлз вертит чашку в руках, потом выливает мутную жижу в слив, а еду выкидывает в мусоропровод. Он завершает цикл, чтобы следующим утром начать всё с нуля.***
Где-то на второй неделе Стайлз начинает просчитывать варианты. Он берёт два девственно чистых листа А4 и кладёт их прямо перед собой. На одном он пишет «КОНТРАКТ ДЕЙСТВИТЕЛЕН», на втором — «КОНТРАКТ АННУЛИРОВАН». Первый он откладывает в сторону, почти сразу теряя к нему интерес. А вот со вторым приходится повозиться. Стайлз расчерчивает лист на два кривоватых столбца. В левом он пишет «почка». В правый — «150.000$». Он добавляет в левый строчку «вебкам». Ниже — «Хостесс». Он пишет «порно-ролики» и указывает сумму, которую сможет за них получить. Плазма крови соседствует у него с групповым сексом. Печень — с зоофилией. Стайлз прикидывает на бумаге, сколько денег сможет выручить, если решится продать себя в индустрию секс-развлечений. Чтобы получить от этой работы по-настоящему много, ему придётся делать по-настоящему грязные вещи. Покупатели в этой сфере не заинтересованы в сексе с омегой, им не нужны совместные течки или дети, потому что большая их часть — импотенты. Зато им нравится смотреть. То, чего такие люди по-настоящему хотят, — это зрелище. Кто-то вроде них с удовольствием намажет бёдра Стайлза выделениями течной суки, чтобы посмотреть, как его трахнут кобели. Стайлз пишет ниже «вязка с псом». Подчёркивает трижды косой линией. Ставит цену в правом столбце. Некоторые развлечения заключаются в том, что омегу привязывают к специальным распоркам, а затем подпускают к нему жеребца. За каждый дюйм лошадиного члена, принятого в задницу, омеге отчисляют неплохие чаевые. Иногда их снимают снизу, чтобы была заметна размерная лента и можно было увидеть, насколько глубоко омегу долбят. Стайлз выносит слово «лошади» в самый конец списка. Есть удивительное множество вещей, за которые люди готовы платить. Поэтому в списке Стайлза названия внутренних органов перемежаются с извращениями, и извращения — с тем, что может спасти людям жизнь. Когда Стайлз заканчивает, у него слегка дрожат руки. Он прикрывает глаза, трёт пальцами веки и считает до ста. В его списке нет ничего смертельного. Любую из этих вещей он сможет выдержать. Любую. Он соберёт нужную сумму, вернёт долг. И если Дерек хочет расторгнуть контракт, то Стайлз предпочтёт узнать об этом прямо сейчас.***
Это первый раз, когда Стайлз заходит в кабинет Дерека без стука, и первый раз, когда Стайлз позволяет себе так грубо нарушить неприкасаемость его личного пространства. Дерек в этот момент говорит по телефону. Солнечный свет ложится на письменный стол позолоченными полосами, делая его похожим на фантастическую зебру. Края этих полос опаляют беспорядочные стопки бумаг. Их много. Действительно много. Дерек отрывает от них взгляд, чтобы посмотреть на Стайлза. Дерек говорит: «Да» и снова «Да», а потом прикрывает телефон ладонью и прерывает диалог, чтобы бросить Стайлзу короткое: «Выйди». Стайлз кивает, подходит ближе и падает в кресло, стоящее прямо перед Дереком. Колючие иглы лиственниц упираются Стайлзу под рёбра. У них цвет глаз Дерека. Стайлз откидывается назад, слушая, как кто-то на той стороне провода талдычит и талдычит о чём-то. «Нам нужно поговорить», — произносит Стайлз одними губами, старательно округляя их на букве «о». Дерек никак не реагирует. Он молчит секунду. Две. Ему требуется время, чтобы осознать, что Стайлз не собирается сваливать. Тогда Дерек кивает и говорит: — Оставляю это на твоё усмотрение, Лорен. Жду детализацию отчёта завтра утром. Он кладёт телефон на край стола — единственное место, не оккупированное бумагами. Стайлз наблюдает, как медленно гаснет экран, как уголки листов трепещут от лёгкого сквозняка — потому что Дерек открыл окна в кабинете, а Стайлз до этого — на кухне, и теперь ветер свободно гуляет меж комнат. — Ты хотел поговорить со мной. Стайлз отвлекается и вскидывает взгляд, но тут же морщится, сдвигаясь чуть влево. Солнечный свет бьёт ему прямо в лицо, и с такого ракурса Дерек становится не больше, чем тенью на стыке темноты. Стайлз глубоко вздыхает, а затем повторяет то, что уже говорил: — Ты разрываешь со мной контракт? Дерек опирается на правый подлокотник. Стайлз замечает это, потому что тень перемещается. Лица Дерека, когда тот произносит короткое «да», он всё так же не видит. Стайлз понимающе кивает. Трёт кончик большого пальца. Облизывает губы. Оттягивает момент. — Причина? — Несоответствие установленным требованиям. Стайлз моргает. — Я не помню такого пункта. Несколько секунд в кабинете Дерека царят тишина, спокойствие и бездействие. А потом всё вдруг взрывается. Дерек бьёт по столу с такой силой, что нечто в нём жалобно трещит, бумаги рассыпаются, как куча собранных уборщиком листьев, и падают на пол. Стайлз успевает подхватить телефон. Его испуг напоминает внезапно начавшуюся мигрень. Он такой же резкий, острый и прошибает навылет. Пульс разгоняется моментально, но Стайлз принуждает себя не двигаться. — Этот пункт, — Дерек говорит, чеканя голосом каждое слово, — предполагает наличие у омеги мозга. У тебя он, судя по всему, отсутствует, раз ты решил, что напиться в компании альф перед течкой — стоящая реализации идея. — Я не… Дерек затыкает его, не позволяя защититься. — У тебя нестабильный цикл. Ты это знаешь. Я это знаю. Ну и какого чёрта ты там забыл? Развлечься захотел? Так если тебе нравится, когда тебя ебут три пьяных тела, то в моём доме тебе делать нечего. Дерек умолкает. Он всё так же — сплошь чернота. Стайлз выдерживает паузу, прежде чем сказать: — Я был похож на того, кому это нравится? — он осторожно кладёт телефон обратно на стол. Дерек не двигается. — Либо ты объясняешь мне, что происходит, Стайлз, либо мы прощаемся. — Ладно. — Стайлз дёргает плечом. — Ладно. Хорошо. Просто дай мне минутку. — Он пытается сосредоточиться, прикинуть, с чего лучше начать. Слишком громкое, задыхающееся в беге от ребра к ребру сердце этому изрядно мешает. — Тебе знакомо понятие «эмоциональный перегруз»? — Давай ближе к сути. — Окей. Как скажешь. Если хочешь послушать немного банальщины — вперёд. Я не стану тебя останавливать. Стайлз делает ещё один глубокий вдох. Он чувствует, как кровь наполняется кислородом, как устремляется к сердцу и то толкает её дальше, к другим органам. Первый в этой очереди на жизнь — мозг. Остальное — по мере убывания жизненной важности. Стайлз начинает свой рассказ со слов: «Ты когда-нибудь встречал паралитиков?» Стайлз говорит: «Неважно, как это произошло, инсульт или травма, но — ты встречал?» Говоря о Скотте в третьем лице, Стайлз чувствует себя странно. Словно всё это, всё, что было, произошло не с ним. Словно это всего лишь сухой пересказ. Стайлз говорит о Скотте, об аварии, о его травме так, словно зачитывает статью, которую задали на дом. Он старается излагать только суть, как Дерек и просил, но то и дело срывается в пространные рассуждения. Например, о трахеостоме. О том, как хирурги стимулируют дыхание с помощью разреза, трубки и аппарата ИВЛ. — Знаешь, — говорит Стайлз, — иногда паралитики чувствуют боль. Некоторые чувствуют её постоянно. Даже если не чувствуют ничего ниже шеи. Они засыпают с болью и просыпаются с болью. Всё, чего они хотят, — чтобы рядом оказался кто-то, кто сможет повернуть крохотный рычажок у капельницы. Обезболивающее поможет им уснуть. По-настоящему. Навсегда. Стайлз знает об этом, он читал бесчисленные статьи, он видел таких людей, когда приезжал вместе с отцом в дом престарелых и навещал своего дедушку. Всё, чего они хотят, — чтобы рядом оказался хоть кто-то. Всё, что у них есть, — полная отчаянья бездна. Стайлз сглатывает. Он не замечает, когда Дерек садится обратно в кресло или когда солнце начинает гаснуть. Воспалённый закат слепит, обжигает сетчатку глаз. — Так вот, Дерек, тебе знакомо понятие «эмоциональный перегруз»? — повторяет Стайлз, когда о Скотте сказано всё, что только можно. Дерек — тёмный силуэт. Тень на грани тени. Он молчит, и тогда Стайлз протягивает к нему разбитые, ещё не до конца зажившие руки. На затылке у Стайлза пара гематом. После ночей, проведённых в кресле, у него чертовски болит шея, а к спине невозможно притронуться. Стайлз говорит: — Я сделал всё, чтобы защитить твои инвестиции, Дерек. Солнце садится. Оно прячется за горящий закатным пламенем лес и хитро подмигивает остатками позолоченной роскоши. Последние лучи ощупывают беспорядочно упавшие бумаги, и Стайлз наблюдает, как они сползают вниз, чтобы скрыться во тьме сумерек. — Неужели ты думал, — говорит Стайлз, — глядя на моё разбитое лицо, что я хочу, чтобы меня отымели? Вопрос риторический, Дерек на него не отвечает. Стайлз берёт паузу, чтобы отдышаться, и добавляет: — Когда омега хочет, чтобы ему вставили, он ложится на спину и раздвигает ноги. Он не пытается бежать и не пытается драться, если только мы не говорим о каком-то извращённом акробатическом секс-номере. Так что мне нужно что-то весомее фразы «несоответствие установленным стандартам», Дерек. — Он, этот Скотт, тебе и правда так важен? Стайлз запинается об этот взгляд. Он странный, непонятный, и от него мурашки бегут вдоль позвоночника с такой скоростью, что Стайлз передёргивает плечами, избавляясь от зуда промеж лопаток. — Математика важна, — произносит Стайлз. — Алгебра. Геометрия. Физика. Биология. Вот это — действительно важные вещи. А Скотт, он моё всё. Понимаешь? Мы побратались в тринадцать. Порезали руки перочинным ножом, — Стайлз взмахивает ладонью, показывая, как именно они со Скоттом резали друг друга, — а потом смешали кровь. У Скотта остался рубец длиной с мизинец. У меня всё зажило, но на то я и омега. Нужно постараться, чтобы остался шрам. Стайлз хмыкает и опускает руки. Он внезапно чувствует себя очень усталым и очень пустым. Ненастоящим, как двухмерная моделька в игре. Стайлз тратит остатки сил, чтобы спросить: — Это хоть что-то меняет? Он заслуживает короткий кивок. — Да, Стайлз, меняет. — И в какую сторону? — Можешь убрать свою сумку обратно в шкаф.
