Sugar-Free

      Стайлз прижимает ладони к лицу. Они обдают кожу жаром, и Стайлз только сейчас замечает, что кончики пальцев липкие от пота — настолько он перенервничал. Но.       К чёрту жеребцов. Нахер трансплантологов. И кобели бордоских догов пусть идут туда же.       — Спасибо, — голос Дерека возвращает его к реальности, — что был со мной откровенен.       Стайлз жмёт плечом. Дерек благодарит его таким странным тоном, которым жена неверного мужчины может сказать «спасибо» его любовнице.       — Ты ведь не знаешь наверняка, был или не был. Я мог всё это придумать. Мой средний балл по литературе — четыре и девяносто семь, я умею убедительно врать.       — Я знаю, когда люди лгут.       — Да ты настоящее бедствие.       Дерек улыбается.       — Кто бы говорил.       Улыбка выглядит так естественно и красиво, словно Дерек позирует на камеру. Такую улыбку не стыдно напечатать на плакате, её не стыдно показывать в рекламе или запечатлеть на фото и носить в кармашке портмоне. Улыбка Дерека могла бы стоить миллионы в среде дантистов и челюстных хирургов. Карточки с ней могли бы показывать детям перед процедурами вроде ретракции десны, чтобы было не так страшно.       Стайлз думает, что выбрал самое неподходящее время для того, чтобы об этом подумать.       — Мне нужно работать, так что, будь добр… — Дерек указывает взглядом на дверь.       Стайлз спохватывается. Кивает. Зачем-то прощается, прежде чем уйти.       Когда он возвращается в комнату, то первым делом подходит к столу. На бумаге остались крохотные вмятины — там, где пальцы Стайлза нажимали сильнее и дольше всего.       Стайлз берёт листы в руки. Он сжимает в ладонях жизненную развилку и вероятностный прогноз своего ближайшего будущего.       Дерек ещё может передумать.       Стайлз убирает оба листа в пустующий ящик стола.       Всё может измениться.       Мир не находится в состоянии статичности, он непостоянен. Каждая минута не похожа на предыдущую, а шестидесяти секунд хватит, чтобы родиться или умереть.       Стайлз задвигает ящик назад. Стайлз прячет свои собственные инвестиции в самый тёмный угол.       У него всегда найдётся план или два про запас.       Всегда.

***

      Стайлз приканчивает свой ужин, а Дерек всё так же просиживает зад в кабинете. Стайлз мог бы сказать ему, что от длительного нахождения в сидячем положении у организма может быть куча проблем. Например, геморрой. Или запор. Ещё — простатит и варикоз. Стайлз мог бы рассказать Дереку очень и очень многое, но у него, видите ли, политика невмешательства.       Так что Стайлз заваривает кофе, готовит пару сэндвичей и идёт к Дереку. Тот ведёт с кем-то охренительно важный диалог, так что Стайлз дожидается паузы в разговоре, затем стучит по косяку двери — ровно три раза — оставляет еду и уходит.       Он засыпает пару часов спустя, подложив под щёку старую футболку вместо подушки.       Он просыпается, укутанный в одеяло. В постели Дерека.       На часах семь утра. Стрелки на циферблате жизни начинают новый круг.

***

      В глазах Стайлза они с Дереком по-прежнему имеют лёгкое сходство с парой гремучек, закрытых в стеклянной банке. Напряжение, похожее на электрические разряды в атмосфере, иногда простреливает воздух. На это прикольно смотреть, возможно — изучать, но только не тогда, когда ты стоишь в эпицентре событий. Тяжело восхищаться смерчем, болтаясь в его завихрениях и прикладываясь головой об летающие дома и мычащих коров.       Но Дерек делает вид, что так и нужно. Стайлз просто подстраивается под него.       Всё в порядке. Летите спокойно, сэр, не создавайте затор и не мешайте остальным пассажирам.       Некоторые события не стоит форсировать. Ураган не остановить. Цунами не показать знак стоп. Землетрясению совершенно параллельно на ваши крики «стой, блядь, куда». Оно просто происходит и будет длиться, пока участок литосферы не встанет как надо.       В общем-то, в человеческих отношениях всё работает схожим образом, так что Стайлз берёт на себя роль стороннего наблюдателя. Он — человек, выполняющий свод определённых функций. Эмоциональное включение у него строго по расписанию.       А потом происходит крохотная диверсия. Маленький отряд гастрономических пехотинцев на средней полке холодильника.       Мягкие. Лёгкие. Кремовые и с ореховой крошкой. Белоснежные и кофейные, а ещё цвета топлёного молока.       Стайлз разглядывает это изысканное сахарно-кремовое великолепие, как мог бы разглядывать гранату с выдернутой чекой. За его спиной Дерек ставит свою чашку с кофе на керамическое блюдце. В гостиной бубнит телевизор, но короткий стук перекрывает его монотонный бубнёж.       — Что это?       Дерек отвечает:       — Парфе. Сорбе. Семифредо и трайфл.       Дерек добавляет:       — Я не знал, что ты любишь. Купил наугад.       «Наугад» — это половина холодильника, похожего теперь на страничку из кондитерского каталога.       — Ну, тогда прямо сейчас ты узнаёшь, что я не фанат сладких углеводов. Хотя вот этот парень выглядит довольно симпатично…       — Это джелато со вкусом страчателлы.       — Рад познакомиться, Страча-что-то-там, я Стайлз. — Он делает паузу, чтобы взять в руки креманку. — У неё что, на макушке Биг-Бен?       — Это печенье.       — Я догадался, что не настоящий.       Стайлз обмакивает пальцы в нечто с незапоминаемым названием и слизывает фисташково-шоколадные капли. Он благосклонно выносит вердикт: «Неплохо. Похоже на МакФлури», и Дерек издаёт сдавленный звук, что-то среднее между сорвавшимся вдохом и фырканьем. В своей картотеке эмоций Стайлз квалифицирует его как смешок. Он поворачивает голову, чтобы узреть это чудо, но Дерек уже не смеётся. Тогда Стайлз спрашивает:       — Как это есть?       — Ложкой, Стайлз.       Стайлз говорит: «Я чувствую в тебе прирождённый талант, Дерек. Ты никогда не думал открыть курсы по столовому этикету? Только представь: ты, ресторан, какой-нибудь напыщенный индюк и двенадцать тысяч приборов, которыми нужно есть устрицу длиной в три сантиметра. Ты стал бы работником месяца, твоё фото висело бы на доске почёта, и люди выгрызали бы друг другу глотки, чтобы попасть на занятия, которые ты ведёшь».       Дерек хмыкает и качает головой. Он наклоняет голову, щурит свои хвойные глаза, и Стайлз думает, что в этом движении есть что-то собачье. Псы делают точно так же, когда видят что-то, вызывающее стойкое чувство любопытства. Например, прокушенный бейсбольный мячик. Или старый рваный ботинок.       Остаётся только догадываться, что видит Дерек, когда так смотрит.       Сегодня от него сильнее обычного пахнет древесным одеколоном и дорогой жизнью. Его костюм соответствует всем принятым стандартам: галстук темнее рубашки, рубашка светлее пиджака, пиджак светлее брюк. Его волосы уложены. Щетина идеально подстрижена. Ногти подпилены.       Хочется сфотографировать на телефон. Стайлз разглядывает его без стеснения, поедая десерт и громко звякая ложкой. На ней остаются липкие следы от перепачканных в сиропе пальцев.       — У тебя сегодня встреча?       — Да.       — Не хочешь рассказать подробности?       — Нет.       Стайлз закатывает глаза и прикусывает край чайной ложки. Ледяной металл обдаёт холодом зубы, и те отзываются ноющей болью со вкусом шоколада и фисташек.       Они с Дереком — пара гремучек, повстречавших друг друга в стеклянной ловушке. И одному лишь небу, — дай ему сил, — известно, чем это кончится.

***

      Кухню заливает рассветное солнце, монотонный голос диктора рапортует о лесных пожарах где-то в Канаде, а Стайлз дует на поджаристый до золотистой корочки тост. Он всё равно обжигает язык и невнятно, досадливо матерится, но продолжает жевать. Где-то в момент между ожогом слизистой и порцией отборной ругани заходит Дерек.       — У тебя задержка, — заявляет он прямо с порога. Стайлз давится кусочком ветчины. — Я хочу, чтобы ты сделал тесты. — Стайлз давится снова, на этот раз глотком молока. Он сердито смотрит на Дерека, вытирая рот бумажным полотенцем.       — Прямо здесь? — спрашивает он. — Прямо сейчас? Ты хочешь, чтобы я помочился на твоей стерильно-чистой кухне?       Дерек хмурится. Не то чтобы ему не идёт.       — Твоя течка должна была начаться семнадцать дней назад.       Стайлз вздёргивает брови.       — Ты что, считал?       — Считал.       — Вау, — говорит Стайлз, — это впечатляет. А ещё твоя искренность немного обескураживает.       — Ничем не могу помочь, — голос Дерека прохладный, как говяжье сердце, забытое в морозильнике. — У тебя такое уже бывало?       Стайлз честно пытается вспомнить.       — Я сорок процентов своей жизни провёл на подавителях, — наконец замечает он, — не думаю, что мои суждения будут близки к истине.       Стайлз добавляет:       — Это нормальная реакция организма на отмену препаратов длительного гормонального воздействия.       И ещё:       — Или на стресс. Во время второй мировой у сотен тысяч омег течки пропали вовсе. У большей части они вернулись в сорок восьмом, у остальных — примерно никогда. Как считаешь, Дерек, в последнее время я испытывал стресс?       Дерек устало вздыхает. Затем кладёт небольшой пакет на кухонный стол. Стайлз разглядывает эмблему аптечного креста.       — Сделай мне одолжение, Стайлз. Возьми тест и иди в туалет. Я хочу знать, сколько у нас времени до начала предтечки.       Стайлз говорит:       — Ты куда-то спешишь?       — Мы, — объясняет Дерек, — мы спешим. У меня деловой ужин в эту субботу. И ты будешь меня сопровождать. В качестве пары.