Sugar-Free

      — Ты уверен? — Стайлз задаёт этот вопрос в сотый раз, и нет, ему не надоело.       Стайлз говорит:       — Тебе стоит нанять специально обученную девочку. Или мальчика. Или обоих сразу.       Стайлз добавляет:       — Тебе стоит купить актёра. Или модель. Можно совместить.       Стайлз уверяет:       — Дерек. Дерек-Дерек-Дерек. Ты будешь об этом жалеть. Ты будешь смотреть на меня и думать: «Мне стоило заказать себе хоста на трое суток, чтобы сохранить свою нервную систему в безопасности». Дерек, у меня гиперактивность. У меня врождённое словесное недержание и панические атаки, когда меня просят заткнуться. Остановись, Дерек. Подумай. Действительно ли ты этого хочешь?       Дерек рассеянно кивает. Он следит за дорогой, не обращая ни малейшего внимания на его трёп. С таким же успехом Стайлз мог бы вести диалог с ближайшим пожарным гидрантом.       Он досадливо фыркает.       — Ты будешь жалеть. В старости, когда тебе стукнет девяносто восемь, ты будешь лежать в постели, в окружении пятнадцати правнуков, и думать о том, что Стайлз был прав. Стайлз был прав, а ты его не послушал, — вот о чём ты будешь думать на смертном одре.       — Если Стайлз не замолчит прямо сейчас, — произносит Дерек, — то рискует вылететь из машины на полном ходу.       — Стайлз примет это к сведенью.       — Вот и славно.       Стайлз тяжело выдыхает, морщит нос, но послушно молчит. Он прикрывает глаза.       Жмущий в плечах костюм, из которого Стайлз давно вырос. Дурацкий галстук в бледно-голубую полоску. Стёртые в мысках туфли. Ещё неловкость. Очень много неловкости. Смешайте всё это и получите финальную картинку того, что творится у Стайлза в голове при словах «официальная встреча». Стайлз вписывается в понятие официоза, как индийский слон в цех по производству стекла. Ему тесно. Ему нечем дышать. Осколки тарелок, расписанных лебедями, впиваются в нежную кожу стоп.       Ты не на своём месте, Стайлз.       Словно шестерёнка, вставшая в чужие пазы.       — Ты разрушишь свою репутацию.       — Переживу.       Они въезжают в старый квартал. Он знаком Стайлзу по сотне дешёвых рекламных буклетов. Стайлз раскладывает такие на каждом свободном столике, прямо за табличкой с действующей акцией и скидками, актуальными в данный момент. Аккуратный наклонный шрифт, напоминающий каллиграфический почерк, обещает незабываемые впечатления для любителей шопинга. Дорогого шопинга. Удивительно дорогого шопинга для столь непримечательных буклетов.       Дома здесь похожи на пряничные замки, маленькие кирпичные особняки, опутанные декоративным плющом. Каждая клумба — великолепие цвета, каждая вывеска — торжество дизайна и утончённого вкуса, а каждое выбитое на них название — вопль бесконечной пошлости. Они написаны на французском, итальянском, испанском, иногда встречается кириллица и корейская иероглифика. Воздух наполнен ароматами Диор и Шанель, как если бы кто-то всерьёз опрыскивал ими асфальт и наносил на лепестки искусственных ирисов, цветущих в маленьких кадках. Благоухание пробивается сквозь очиститель воздуха и оседает на коже Стайлза мелкими крупинками пыли, вызывая желание принять душ.       От кричащих цветов у Стайлза кружится голова, ощущение неуместности давит ему на загривок. В его карманах пара долларов, мятная жвачка и ключи, а люди в этом квартале тратят тысячи долларов за один сеанс «успокоительной шопинг-терапии». От его фланелевой рубашки у сотрудников местных магазинов вполне может случиться сердечный приступ. Стайлз не удивится, если кто-то вызовет реанимацию, полицию и интерпол, потому что Стайлз — настоящее преступление против моды.       Он регулирует спинку, откидывается назад, разглядывая сумрачное небо сквозь лобовое стекло, и пытается представить себя в любом другом месте. Правда, любое подойдёт. Любое будет лучше, чем «здесь».       — Шопинг — это ад, — говорит Стайлз, когда они тормозят, — это смерть кошелька, казнь кредитной карты. — Он касается приборной панели «Лоры» кончиками пальцев. — Фонд помощи голодающим справится с твоими средствами гораздо-гораздо лучше.       — Это недолго, — бросают ему в ответ.       — Эта фраза почти всегда означает «больше, чем ты сможешь вытерпеть».       Стайлз выходит из автомобиля, чтобы с тоской взглянуть на маленький бутик: сплав стекла, кирпича, белоснежного пластика манекенов и элегантности. На витринах лежат безупречно скроенные рубашки. Ни на одной из них нет ценника.       Он отвлекается, когда Дерек зовёт его по имени, и двери, такие прозрачные, что в них можно влететь с разбегу, не заметив стекла, разъезжаются в стороны.       — После тебя.

***

      Когда Стайлз переступает порог бутика, в его голове крутятся мысли о неизбежности.       Дыхание Дерека, шагнувшего следом, задевает его затылок, затем — висок, когда Дерек огибает Стайлза, чтобы пройти к кассовой стойке.       Стены бутика обклеены деревянными панелями кофейного цвета. Возле них стоят молочные диваны. Весь интерьер напоминает Стайлзу детский молочный завтрак: шоколадные хлопья и молоко. Он почти чувствует запах лактозы и шоколадной пасты.       Внутри зала манекены расставлены в шахматном порядке. Все они — худощавые высокие мужчины без лиц, в приталенных пиджаках и узких брюках, подчёркивающих изгиб белоснежных пластиковых бёдер. Свет ламп, сделанных в стиле хай-тек, распадается по гладким, ровным, без единой выпуклости лицам холодными бликами. Это место похоже на съёмочную площадку фильма ужасов. Стайлзу кажется, что вот-вот кто-то крикнет «МОТОР!» или «СНЯТО!», но всё, что он слышит, — ненавязчивая мелодия, льющаяся из зашитых под потолок динамиков, и голос Дерека.       — Эй, — говорит Стайлз, обращаясь в сторону витрин, — где тут у вас туалет?       Ему понадобится аддерол и вода, чтобы пережить этот вечер.

***

      Первое, что Стайлз слышит, когда возвращается в зал:       — Это осенняя коллекция.       И ещё:       — Я привезла её из Милана неделю назад.       А потом:       — Она поступит в продажу не раньше вторника. Но для тебя, Дерек, я могу сделать исключение.       Первое, что Стайлз видит, когда выходит из-за ряда напольных вешалок, — лаковые туфли. Эти туфли продолжаются икрами, затянутыми в сетку капрона, затем переходят в аккуратные колени и платье-карандаш. Взгляд цепляется за белый воротничок, за ореховое облако кудрей, за бледное лицо, выразительные глаза и подведённые губы. Стайлз подмечает сначала детали, каждую — по отдельности, прежде чем видит всю картину в целом.       Бета сидит в глубоком кресле, держа на своих коленях журнал-каталог, и, чтобы увидеть фотографии, Дереку приходится склониться над её плечом. Тогда бета скрещивает ноги, и на долю секунды в разрезе её платья мелькает кружевная резинка чулок.       Бета выглядит как маленький, сдержанный праздник. Например, вечеринка на день крещения. Или венчание в сельской церквушке. Дизайнер её платья — Вивьен Вени, оно выполнено в цвете «беззвёздная ночь» и кажется чёрным, хотя на самом деле — тёмно-синее. Серебряная подвеска имитирует луну на ладно сшитом небе. Она привлекает внимание к приятно полной груди.       — Да, — произносит Дерек. — Да, Пейдж, спасибо. — Он наклоняется чуть ниже, чтобы указать на одну из моделей. — Это нам подходит.       Бета улыбается ему, пряча за ухо завитую в спираль прядку волос. Когда она поднимает голову, Стайлз видит в её глазах отпечаток Тосканского солнца.       На платье нет бейджа.       Стайлз чует аромат цветущих акаций на тонких открытых запястьях.       Но Дерек знает, как её зовут.       Он что-то говорит ей. Что-то очень тихое — Стайлз не может разобрать ни слова — но бета начинает смеяться.       Они знакомы.       Ей никто не мешает. Никто не одёргивает за неподобающее обращение с клиентом, не говорит, что она ведёт себя неуместно, не пугает лишением месячной премии. Если бы Стайлз рискнул провернуть нечто подобное в «Sugar-Free», то последствия были бы крайне плачевны.       Он живо представляет себе реакцию Финстока, и бета-Пейдж наконец-то поднимает взгляд. Она смотрит прямо на Стайлза, улыбается ему светло-коралловыми губами, затем раздвигает их и с нескрываемым восторгом говорит:       — О, Дерек! Какой чудесный омега!       Стайлз щурит в ответ глаза. Вообще, Стайлзу нравятся беты, Стайлза можно назвать бета-сексуалом, потому что женщины нравятся ему гораздо-гораздо больше и чаще, чем мужчины, но эта, вот конкретно эта, с нюдовым макияжем, высокой грудью и округлыми бёдрами, ему совершенно не по душе.       Стайлз хмыкает.       — Я не омега. Я диетолог. Этот парень платит двести долларов в час, чтобы я не прекращал говорить ему о холестериновых бляшках на стенках сосудов.       Пейдж приходит в восторг. Пейдж лучится удовольствием, когда произносит:       — Ты мне нравишься. И я уже знаю, что будет тебе к лицу.

***

      Безысходность — это то, что Стайлз чувствует, когда шторка кабинки раскрывается в такой-то раз.       Он всё равно вздрагивает, когда бета цепляет на вешалку «ещё один вариант, на этот раз в оттенке металлик», хотя здесь никому не интересна его худоба, узость бёдер или бельё с логотипом бэтмена.       Стайлз вздыхает.       Натягивает на себя очередную рубашку.       Стайлз чувствует себя больным обсессивным расстройством. Его пальцы, вдевающие бесконечные пуговицы в бесконечные петли, занемели. Ему хочется пить. Ему нужно в туалет. Кажется, он проголодался, потому что мысли о сырной пицце заставляют его чувствовать себя неадекватно.       Он уже не понимает разницу между оттенками «серый графит» и «серый гранит».       Стайлз хочет обратно свою фланель. Свою шотландскую клетку и вытертую в локтях толстовку.       Ему неуютно.       Стайлз стоит перед двухметровым зеркалом в прямоугольной раме — оно установлено под небольшим наклоном, чтобы надетая на вас вещь смотрелась выгоднее — и не видит в отражении себя. Единственное слово, вертящееся на языке: чужой. Неестественный, как безликие манекены, стоящие в зале.       Дерек говорит:       — Неплохо сидит.       А ещё этот, тот и вон тот. Дерек называет цвета — половина из них Стайлзу не знакома — Дерек просит показать пиджаки однобортного и двубортного кроя, Дерек говорит миллион вещей, в которых Стайлз смыслит чуть меньше, чем ничего.       Он замёрз. Он всё ещё хочет пить. Его ноги устали от статичного положения, руки — от однообразных действий. Стайлзу хочется сбежать отсюда, и бежать, и бежать, и бежать, пока грудь не обожжёт нехваткой кислорода.       Собственное отражение кажется Стайлзу чем-то чуждым, чем-то ненастоящим, как фантомная конечность. Оно смотрит устало и будто говорит: «Забери нас отсюда. Забери нас от брюк, в которых невозможно сидеть, и приталенных пиджаков, забери нас от шёлковых рубашек и галстуков-удавок. Мы хотим уйти».       Всё это Стайлзу проецирует его собственное сознание. Это — его неозвученные мысли. Он опускает руки, вытягивает их вдоль тела и разглядывает своё лицо. Свет в примерочной бледный, холодный и неживой, при таком освещении кожа кажется испачканной белилами и губы, которые Стайлз пожевал от скуки пару секунд назад, — кроваво-красные.       В этом твидовом чёрном костюме Стайлз похож на вампира. Или покойника, побывавшего в руках танатокосметолога. Говоря простым языком, «танатокосметолог» означает «трупный визажист». Создатель посмертного грима. Он прячет пурпурно-синие разводы трупных пятен, смягчает желтушный оттенок кожи — в случаях, когда печень прекратила функционировать первой, такое бывает при сильном алкогольном или наркотическом опьянении. Их задача — создать иллюзию жизни на окоченевшем лице. Иногда они справляются. Иногда нет. Визажисту Стайлза ещё есть над чем поработать.       — Ты закончил?       О, теперь в зеркале два мертвеца. Кожа Дерека смуглая, но холод лампы бледнит и её. Его глаза в таком свете кажутся бледно-жёлтыми, а губы — бледно-лиловыми. Он прислоняется к стенке примерочной, его плечо задевает крючок для одежды, но Дерек не замечает. Его взгляд мечется по отражению Стайлза, траектория сбита: колени, лодыжки, ключицы, снова лодыжки, запястья, лицо, лицо, лицо.       — Сними пиджак, — просит он, и Стайлз подчиняется. Его пальцы всё ещё болят, поэтому выходит небыстро, но Дерек не торопит. Его взгляд выводит пунктирную линию лицо-глаза-губы-губы-шея-запястья-пальцы, Стайлз ловит его движение краем глаза.       Дерек не торопит.       Он наблюдает, как Стайлз ведёт стянутыми шерстяной тканью плечами, как слегка выгибается, чтобы стянуть его было легче. Дерек говорит: «Повесь его здесь» — и указывает взглядом на один из вмонтированных в стену крючков. Когда Стайлз поворачивается к нему спиной, Дерек подходит ближе. Волна тепла, исходящая от его тела, похожа на тёплый июль Калифорнии. Это сухой, сосредоточенный жар, в коробке еловых опилок. Сквозь него пробивается желание.       Дерек говорит: «Можешь повернуться».       И ещё: «Я помогу её надеть».       Стайлз повторяет «Её?» за секунду до того, как видит в руках Дерека лошадиную сбрую, или конскую амуницию, или конскую упряжь.       Дерек кивает: «Да. Её». Он склоняется к Стайлзу точно так же, как недавно склонялся над Пейдж, и Стайлз чувствует, как кожа ремня врезается под рёбра.       — Это называется «портупея». — Дерек застёгивает на шее Стайлза ошейник из тонких ремешков. — Мы называем её «путы».       Когда Стайлз говорит, крохотная металлическая бляшка царапает ему кадык.       — Мы?       — Альфы. Такие, как я.       — А ты особенный?       Дереку приходится опуститься на колени, чтобы управиться с заклёпками на трёх поясах. Маленький коврик для ног, на который он опирается, желает Дереку благополучия шрифтом в стиле Vivaldi. Алые тюльпаны на нём заливает солнце, когда Дерек просит Стайлза упереться коленом в его плечо, чтобы можно было затянуть ремни вокруг бёдер. Когда Стайлз делает так, как велено, он думает о том, что, не будь на нём брюк и белья, он мог бы почувствовать выдохи Дерека собственным членом.       — Возможно.       Когда Дерек поднимает взгляд и смотрит на Стайлза снизу вверх, его лицо всё ещё на уровне Стайлзовой ширинки.       — Не думал, что ты фетишист.       Дерек издаёт короткий смешок. Он раздвигает Стайлзу ноги, чтобы застегнуть крохотные пряжки над его коленями.       — У моей семьи есть традиции. Это — одна из них.       Стайлз размышляет над его словами, пока Дерек выправляет у ремней язычки.       — И что, согласно твоим традициям, ты сейчас делаешь? — спрашивает он наконец.       Дерек задевает виском его бедро, когда поднимает голову. Его глаза теперь абсолютно чёрные. Они бывают такими от капель, которые офтальмологи зовут «медиатриками». Стайлз знает это, потому что Бойд носит очки и потому что иногда его зрачки расширяются настолько, что он становится похож на торчка.       — Прямо сейчас, — говорит Дерек, — я связываю омегу, неспособного молчать дольше пяти минут. И прямо сейчас, — добавляет он, — я думаю о том, чтобы добавить к портупее ещё и кляп.       — Звучит агрессивно.       — Рад, что тебе нравится.       Дерек выглядит безмятежно. Первый раз за последние недели Стайлз видит его расслабленным.       Дереку это нравится.       Этот магазин.       Эти ремни.       Эта Пейдж.       Дереку здесь хорошо.       Напротив зеркал, делающих людей похожими на мертвецов.       Среди аромата дублёной кожи и шёлковой нити.       Под светом десятка люминесцентных ламп.       Когда Дерек выводит его в зал, велит сесть и говорит, что сейчас вернётся, Стайлз подчиняется безропотно, хотя ремни врезаются в его горло, сдавливают грудь и мешают дышать. Чем глубже он пытается вдохнуть, тем сильнее они впиваются. Он не привык быть скованным — связанным — эта одежда доставляет ему дискомфорт примерно такой же, как снятая с чужого плеча кожа.       Единственный ремень, который Стайлз когда-либо носил, был ремень его школьных брюк, пошитых ему на вырост. Стайлз вырос, но брюки так и остались ему велики, так что каждый раз, когда он их надевал, Стайлз рисковал явить всему миру свою тощую задницу. Мир к этому вряд ли был готов. Стайлз, если честно, тоже. Так что ремень, довольно старый и слегка потёртый, но — лучшее, что им удалось урвать в день распродажи в секонде, — он спас Стайлза от позора, так что Стайлз спас его от участи гнить в куче вонючего мусора.       Стайлз пытается вспомнить его цвет — чёрный или тёмно-серый? — пока ждёт Дерека. Он ёрзает, пытается найти положение, в котором ремни не будут врезаться в кожу так сильно, но похоже, такого просто не существует.       Стайлз вздыхает. Трёт переносицу. Постукивает пальцами по подлокотнику и ёрзает по полу босыми ногами. Он облизывает губы. Запрокидывает голову. Затылок тонет в мягкой коже кресла, как в облаке, а глаза начинают слезиться от света ламп. Стайлз закрывает их, надавливает пальцами на веки.       Прошло пять минут, а он устал так, будто прожил сто лет.       Стайлз думает, что когда-нибудь кончится. В этом мире конечно всё. Жизнь. Смерть. Солнечный свет. Реки высыхают. Моря становятся пустынями. Каньоны превращаются в океан.       Этот вечер тоже скоро закончится. И этот год. Нужно только терпение. И терпение. И ещё немного терпения.       Когда Дерек возвращается, Пейдж идёт прямо за ним. В руках у неё небольшая коробка, похожая на глазированный торт. Они оба напоминают Стайлзу родителей, решивших поздравить своего отпрыска с днём совершеннолетия. Пейдж кладёт руку Дереку на плечо. Говорит что-то шёпотом. Дерек кивает, протягивает к ней руки, и Пейдж толкает в них эту коробку.       Картон украшен бутонами цветов. Ещё чёрной вязью. Она такая запутанная, что Стайлз не может разобрать буквы на маленькой овальной эмблеме. Лидия узнала бы её в два счёта. Лидия могла определить, подделка перед ней или нет, по цвету, в который окрашены её уголки.       Пейдж улыбается. Когда она подходит ближе, Стайлз понимает, что медальон на её груди — это не луна, а волк. Оскаленная волчья морда, запаянная в серебро. Вокруг неё мелкой крошкой светятся бриллианты.       Стайлз может разглядывать её безо всякого стыда, потому что Пейдж смотрит только на Дерека. А Дерек — куда-то в ключичную впадинку Стайлза. Траектория их взглядов образует неправильный треугольник Стайлз-Пейдж-Дерек, и в этом есть что-то неуютное, так что Стайлз предпочитает смотреть на коробку. Он говорит: «Что это?»       Все надписи на французском. Стайлз узнаёт только слово «véritable». Истинный. Под рёбрами начинает печь.       — Открой и узнаешь. — Дерек ставит коробку на пуф. Когда Стайлз открывает её, ему приходится прорваться сквозь тонкие слои нежно-синей бумаги. Он тратит несколько минут на то, чтобы развернуть её всю и увидеть наконец то, что внутри.       Лидия пришла бы в восторг.       — Каблук всего семь сантиметров. — Пейдж наклоняет голову. Когда она делает так, мелко завитые пряди волос прелестно обрамляют её лицо. — Конструкция такова, что нагрузка на пяточную часть минимальна. Просто представь, что это продолжение твоей стопы. Французы называют их «la pantoufle de verre». Это значит «хрустальная туфелька».       — На самом деле, — протягивает Стайлз, — есть более гуманный способ сломать человеку ноги. И даже не один.       Дерек щурит глаза. Его удовольствие такое очевидное, что это немного тревожит.       — Просто примерь.       — …И ты не захочешь их снять, — нараспев добавляет Пейдж. Её улыбка вдруг кажется ненастоящей. Её взгляд всё так же прикован к Дереку.       Стайлз вздыхает.       «Всё конечно», — повторяет он самому себе. — «И это когда-нибудь пройдёт».