Sugar-Free

      Стайлз стоит у дверей, уперевшись плечом в стенную панель. Он ждёт, пока Дерек и Пейдж попрощаются.       В бутике, кроме них, ни одного посетителя, на стеклянных дверях мерцает надпись «Сожалеем, но мы закрыты». Свет горит только в главном зале. Всех сотрудниц отпустили пораньше. У них сокращённый день, потому что здесь — сегодня и прямо сейчас — Дерек Хейл, звезда вечеринки. Пейдж вполне способна справиться с ней в одиночку.       Стайлз наблюдает, как она встаёт на цыпочки, чтобы коснуться губами его щеки, как упирается ладонью в его плечо, чтобы удержать равновесие. Она говорит:       — У меня концерт в следующий четверг. Приходи, если тебе всё ещё нравится Бриттен. Приходите вдвоём, если Стайлз разделяет твои вкусы. Я буду вам рада. Энис не станет возражать.       Дерек отвечает, что постарается. Очень-очень постарается.       Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что Дерек никуда не пойдёт. Во вторник он найдёт достойную причину, а в среду позвонит, извинится и назовёт свой надуманный предлог. Люди частенько так делают. В половине подобных случаев они пытаются спасти то, чего давно нет.       И если это понял Стайлз, то поняла и Пейдж.       Она тянет свою хрупкую, как крыло цыплёнка, ладонь, чтобы коснуться его щеки. Пейдж говорит что-то ещё, но Стайлз уже не слушает. Он выходит на улицу, под моросящий дождь, накидывает капюшон и прячет продрогшие руки в карман-кенгуру.       Стайлз дожидается Дерека у машины. Когда мимо проходят люди, Стайлз включает фронтальную камеру и болтает с ней так, будто на том конце тишины есть кто-то живой.       «Мам, я в Дубае!»       «Пап, мы в Берлине!»       «Бро, смотри, какую тачку я снял!»       Люди проходят мимо, обходят Стайлза по длинной дуге и неодобрительно качают головой. Кто-то кричит: «Он всё брешет! Это трахнутые в жопу Штаты!» Стайлз показывает этому кому-то средний палец и продолжает вещать. Говорит, что они пойдут на пляж. Говорит, что его покатают на яхте.       Люди крутят пальцем у виска, бубнят под нос про тупых подростков, разваленное общество и безнравственных омег. Они смотрят на Стайлза как на грязную плешивую псину, но, пока у Стайлза включена камера, никто не пытается высказать претензии ему в лицо или позвать охрану.       А потом возвращается Дерек. Он складывает покупки на заднее сиденье своей спортивной машины, пока Стайлз глядит на забрызганное дождевой водой лобовое стекло. Люди кажутся всего лишь пятнами серого. Краски выцветают, словно кто-то выкачал из них яркость, и розовый превращается в грязно-бурый, а синий — в пепельно серый. По-настоящему живой остаётся только Лора. Она похожа на Солнце, сгорающее в ореоле космического мусора.       Стайлз вздыхает. Трёт пальцами лоб, ощущая тонкий намёк на боль внутри черепной коробки.       Когда Дерек садится за руль, погода по-настоящему портится. Когда Стайлз опускает стекло, чтобы убрать изломанный лист, зацепившийся за дефлектор, его руку обжигает холодом. Несколько тяжёлых капель падают ему на запястье, просачиваясь под ткань рукава, и Стайлз спешно закрывает окно.       — Может, по дороге заскочим перекусить? Я готов съесть слона, но соглашусь и на тройной чизбургер с колой.       — Приедем домой — поешь.       Домой.       Перед глазами мелькает секунда прошлого, застывшая стоп-кадром: старая кухня, обои в мелкий цветок, занавески из органзы. Оттуда, из бесцветной глубины, до Стайлза доносится эхо чужого голоса. «Стайлз, бегом домой! Быстрей, пока обед не остыл!». Но стоит моргнуть — и всё пропадает. Оседает фантомной болью где-то под рёбрами.       — А. Ну да. Вариант. Я как-то не подумал.       Стайлз касается переносицы. Продавливает собой уютное кресло.       — Значит, домой.

***

      Похоже, в понимании Дерека «поесть» — это ёбаный эвфемизм.       Стайлз прогибается, упираясь лопатками в пружинящий матрас.       Когда они возвращаются, Дерек не даёт Стайлзу пройти дальше спальни. Он забивает на усталость, на гигиену, на то, что Стайлз весь день провёл на ногах, и толкает его на кровать. Нависает сверху, так толком и не раздевшись.       Дерек накрывает ладонью его живот, затем наклоняется и ставит Стайлзу засос над левой ключицей.       — Я хотел бы видеть твоё лицо, — говорит Дерек, когда Стайлз пытается перевернуться на живот, стягивая джинсы прямо на ходу.       «Лицо так лицо», — соглашается он. И просит передать презервативы.       Дерек наклоняется снова. На этот раз чтобы поцеловать Стайлза в губы.       Его глаза чёрные, зрачки разошлись так широко, что проглотили радужку. С такими зрачками Дерек похож на торчка, дорвавшегося до дозы. Он трахает Стайлза жёстко и быстро, трахает так, словно только этого и ждал. Будто только об этом и думал.       Они не занимались сексом дней десять, может, двенадцать, ведь Дерек — занятой человек, и сейчас Стайлз течёт так, что завод по производству лубриканта мог бы позавидовать.       Стайлз послушно поднимает бёдра. Напрягает поясницу. Расслабляет задницу, чтобы Дереку было сподручней.       Принимать девять дюймов в таком темпе — это вам не шутки, но Стайлз уже знает, как всё сделать правильно. Он приноровился. Да, ему всё ещё больно, даже по смазке, но это хорошая боль, нужная. Она обещает оргазм, который вырубит Стайлза часов на десять, а может, на все двенадцать.       Он толкается навстречу, потирается членом о твёрдый живот, наслаждаясь ощущением, отзывающимся так глубоко.       Хорошо.       Стайлз жмурится, распахивает рот, чтобы глотнуть немного воздуха, спёкшегося от жара их тел, но Дерек целует быстрее, чем Стайлз успевает вдохнуть. Он горячий, его тепло пробирает Стайлза до самых костей, и простыни под ним мокрые от пота. Если выжать их, получится целый водопад. Целая, мать его, Ниагара.       Очень хорошо.       Хочется сильнее, глубже, — вот так, да, ещё пару раз, пожалуйста, — но Дерек замедляется, затем останавливается, затем касается его лба, заботливо поправляя прядь влажных волос. Его взгляд расфокусированный, тёмный и пьяный. Про такой ещё говорят «обдолбанный».       Вокруг Стайлза настоящий еловый лес. Всё пропитано их феромонами. От запаха Дерека у него стоит так, что можно камни долбить. А Дерек гладит его по волосам и заглядывает в глаза. Он выглядит моложе лет на десять, когда не хмурится.       По правде, Стайлзу это не нравится. Это чувство — его сложно идентифицировать. Оно неправильное, оно неуместное, оно ненужное здесь, на этой кровати, пропахшей потом и смазкой. Нежность Дерека не вяжется с членом, растянувшим Стайлзу задницу.       — Ты в порядке?       Дерек выдыхает это Стайлзу в приоткрытые губы. Будто передаёт частичку собственного безумия.       Это неправильно. Как читать сонеты шлюхе, которая тебе отсасывает. Ты нашёптываешь ей Шекспира, а она старается, чтобы твой хер не слишком давил на корень языка. Она думает о том, как оплатить свою комнату, как рассчитаться с долгами и что сутенёр, сука, зверь, и дерёт с них три шкуры, а в твоей голове лишь любовь.       Как игла, проникающая под кожу.       Стайлз поднимает ладонь, чтобы стереть со смуглого лба горячую испарину. Дерек прикрывает глаза и толкается носом в его руку. Притирается. Прикусывает кончики пальцев.       — Я в норме. Двигаться будешь или мы закончили?       В своих влажных подростковых фантазиях Стайлз никогда не говорил ничего подобного. В его влажных подростковых мечтах всё было совсем не так.       Там не было щетины, царапающей шею. Не было его члена, зажатого между двумя животами. Зато была девчонка, может быть — две, может быть, очень весёлые, точно безбашенные и определённо лёгкие.       Дерек не лёгкий. В Дереке чуть меньше двухсот фунтов, он тяжёлый, он пиздец какой жаркий, и, когда Стайлз целует его, рот Дерека на вкус как морская соль.       Члену тесно в резинке, скользко от смазки, и хочется либо кончить, либо отключиться. Стайлз уже не знает, чего — больше.       Запястье Дерека согревает Стайлзу макушку, его пальцы щекотно ерошат волосы на мокрых висках, а в глазах у Дерека застыло нечто бесконечно живое и настолько тоскливое, что внутренности сжимает.       Это перебор. Это — слишком много для обычного секса за деньги.       — Либо трахай, либо слезай.       Стайлз не узнаёт свой голос. Не понимает, откуда в нём такое взялось.       Возможно, всё дело в усталости. В этом грёбаном мире ведь любое отклонение от нормы можно объяснить усталостью. Не радуют привычные вещи? Ты просто устал. Хочешь вскрыть себе вены? Ты просто устал. Съешь шоколадный батончик. Запей пять пачек снотворного бутылкой джина и выспись наконец.       Дерек кивает. Он смотрит на Стайлза так, словно тот — его персональная пятая пачка. Последняя таблетка обезбола, припрятанная на чёрный день. Но это скорее пугает, чем заводит.       — Как скажешь, Стайлз.       Его не нужно уговаривать. Нет необходимости повторять просьбу или соскакивать с члена, чтобы придать веса своим словам.       Дерек выпрямляется, прижимает колени Стайлза к своей груди и толкается рывком до упора. В таком темпе они выдержат минуты две, максимум четыре, но дольше не продержался бы даже Джонни Синс.       Когда Стайлз ныряет ладонью вниз и касается узла, Дерек вздрагивает, словно Стайлз потрогал его за сердце. Прошил рукой грудину, сломал пару рёбер и сжал горячий, скользкий от крови комок прямо в руке. А стоит ему надавить на основание — там, где кожа особенно тонкая и нежная — Дерек рычит. Коротко, дико, сквозь стиснутые зубы.       Если Стайлз продержит узел ещё немного — избежит вязки. На самом деле именно этого он и добивается, но провернуть такое непросто, когда альфа долбит прямо по простате. Стайлз мог бы заслужить премию, выиграть сраную статуэтку с надписью «За силу воли», но Дерек хватает его за запястья, дёргает вверх, выворачивая суставы, и это последнее, что Стайлз чувствует перед ослепляющей и нахер всё сжигающей вспышкой света.

***

      Чувство времени потеряно. Стайлз понятия не имеет, сколько его пролетело: час, два или все десять. Его мозг похож на склеенную впопыхах вазу. Вазу разбили дети. И клеили её тоже дети. Лет пяти. Или четырёх. Возможно, они использовали в качестве клея слюну или нечто похуже.       Стайлз моргает, пытаясь осознать себя в пространстве. Или просто осознать себя. Получается не очень, но он вспоминает, что его зовут Стайлз. Уже неплохо.       Он пялится в потолок час, может, два. Времени не существует. Время — это выдумка. А вот физика — нет. Тяжесть Дерека — это первое, что Стайлз чувствует, когда пытается нормально вдохнуть.       — Эй, Чемпион, не хочешь дать Стайлзу подышать? Ну, знаешь, все эти байки про живительную силу кислорода и тому подобное? Потому что ещё немного, и я задохнусь.       Это действует. Перспектива проснуться в постели с обоссаным трупом на кого угодно подействует. Даже на альфу, который только что кончил.       Дерек медленно поднимается. Взгляд его глаз осоловевший, словно он принял на грудь бутылки три вискаря, а движения замедленные и тяжёлые. Стайлз понимает, в чём причина, когда Дерек поворачивается на бок, утягивая его за собой. Поясницу простреливает артритной болью, следом за ней внутри расползается тяжесть: такую ни с чем не перепутать, потому что ничто другое не похоже на бейсбольный мяч, засунутый в вашу задницу. Это не особо приятно, но сейчас Стайлзу хотя бы не больно.       Дерек помогает устроиться, закидывает его колено на свое бедро, затем подтыкает простынь ему между ног. Он делает это для того, чтобы смесь спермы и смазки не испортила матрас, когда узел спадет. Стайлзу понадобится время, чтобы слезть с кровати и добраться до сортира. О здоровом сне можно забыть.       Он старается отвлечься. Старается подумать о сочном бургере, который лежит в холодильнике. О баночке прохладной колы и соленом арахисе. Хлопьях. Молоке.       Со всем этим придется подождать. Узел Дерека все еще плотный и твердый, а значит, от начала сцепки прошло не больше пяти минут. Остается еще полчаса. Это если Стайлзу повезет, и либидо Дерека спадет.       Стайлз старается успокоиться. Узел немного мешает, и Стайлз чувствует его пульсацию внутри на каждом вдохе. Он говорит себе: «Подумай о хорошем. Подумай об альпийских горах, французском шоколаде и Рождестве. Еще подумай о будущем. О том, что скажешь Скотту, когда он придет в себя». Он говорит себе: «Отвлекись».       Если немного сосредоточиться, он может почувствовать скорость, с которой у Дерека бьётся сердце. Можно посчитать, сколько ударов оно совершает каждую минуту.       Удар.       Удар.       Дерек слегка ворочается. Когда он делает так, член Стайлза задевает его живот. Точнее, те стальные пластины, которые у Дерека в том месте, где у нормальных людей находится живот. Мышцы там. Жирок.       Где-то в этот момент Стайлз понимает, что гондона нет.       Ещё удар.       В рассеянном свете полной луны глаза Дерека — сплошь чернота. Он придвигается ближе, и ему приходится слегка изменить положение тела, чтобы уткнуться Стайлзу в шею. И укусить.       Теперь они чередуются: укус, удар, укус, удар, укус, удар, удар, удар.       Стайлз говорит:       — Эй, я тебе не сочная отбивная.       И ещё:       — Ты сделаешь во мне на одну дырку больше, а мне и с теми что есть комфортно живётся.       Он добавляет:       — Я серьёзно.       Дерек реагирует на его слова примерно никак. И с этим остаётся только смириться. Подумать о вечном, — опять. Подождать, пока у Дерека упадёт. Можно, конечно, попробовать уснуть, но покажите Стайлзу человека, который может спать, пока его кусают и вылизывают как свежий мосол. Ну, и если честно, проблема не только в этом.       — Что-то не так?       Когда Дерек поднимает голову, его взгляд выглядит более трезвым. Ну, или Стайлзу так только кажется. В темноте хрен разберёшь.       Стайлз отвечает:       — Да.       Вздыхает.       — Мне надо отлить.