Sugar-Free

      Невероятно, но Дерек произошедшее никак не комментирует. Он возвращается в спальню, когда Стайлз лежит, развалившись на огромной двуспальной кровати, рывком заставляет его подняться и обнюхивает. Затем проверяет ремни. Толкает Стайлза назад.       Стайлз не задаёт вопросы. Ему странным образом отбило любопытство.       Он шевелит пальцами ног, задевая покрывало. Как только Стайлз встанет, его придётся переглаживать — с такой лёгкостью оно мнётся.       — Знаешь, — говорит он, — у тебя необычные друзья.       — Дюкалион мне не друг.       — А кто? Партнёр по бизнесу?       Дерек не отвечает. Он встаёт на колени перед кроватью и кладёт ступни Стайлза на свои бёдра. Зашнуровывает ему туфли. Стайлз за сегодня толком не ходил, а ощущение — будто никогда и не сможет.       — Первые блюда подадут через двадцать минут.       Дерек держит его щиколотки гораздо-гораздо дольше, чем нужно. Его ладони пахнут белым яблоком.       — Возражения принимаются?       — Нет, Стайлз. Не принимаются.

***

      В просторном зале светло, тепло и вкусно пахнет. Стайлз чует фаршированные грибы, сливочный соус и вино. Он вспоминает, что за всю дорогу выпил лишь пакетик виноградного сока. В пакете было всего сто пятьдесят миллилитров, и соком это можно назвать лишь с натяжкой.       Они с Дереком приходят последними. Все уже сидят за столом, но ещё не притрагивались к еде. Та продолжает лежать под серебряными блюдами на сервировочных столах, пока Стайлз и Дерек обходят гостей по кругу. Его представляют всем, кроме Питера. Альфы кивают. Приветственно улыбаются. Но никто не протягивает ему руку. Никто из альф его не касается.       Только приветствие. Только кивок. И имена, имена, имена.       Бриан, Брайан, Клейтон.       Стайлз чувствует себя китайским болванчиком на приборной панели дребезжащего кадиллака. Он кивает, кивает и кивает, пока шею не простреливает мстительной болью. Его суставы этого не выдержат.       Дерек говорил что-то вроде: «Ни к кому не прикасайся без особой необходимости. Мы — альфы — слишком уважаем личное пространство».       Дерек говорил, вчера и сегодня: всё дело в традициях. Ни о чём не спрашивай. Просто прими как факт. Как законы физики. Как аксиому параллельности Евклида.       Дерек нарушает личное пространство Стайлза каждый раз, когда делает вдох. Когда проводит ладонью по спине, задевая ремни из искусственной кожи. Он разрешает пожать руку единственному — кроме Стайлза и Луи — омеге с ледяными пальцами и взглядом двухнедельного трупа.       «Не задавай вопросов, — говорит взгляд Дерека. — Лишние вопросы убивают людей».       Но у Стайлза их столько, что голова идёт кругом. Дерек это чует или чувствует. Его пальцы ласкают Стайлзу затылок, и через секунду всё внутри Стайлза схватывает спокойствием. Уверенностью. Силой. Всем тем, что Дерек сейчас ощущает. Чувства Стайлза прячутся под ним, как вода подо льдом.       Когда Стайлз садится за стол, он спокоен. Ничто не впечатляет его. Ничто не тревожит. Он под матовым куполом чужой невозмутимости. Всё, что трепало ему нервы остаток этой недели, исчезает сизым дымком. Растворяется.       Стайлз просит салат с ветчиной. Безмолвный безымянный официант в костюме тройке управляется с этим за пару минут. Затем подливает в стакан Стайлза сок, пахнущий помидорной грядкой. Стайлз говорит тихое «спасибо». Его голос теряется на фоне разговоров.       О, эти светские разговоры с душком нафталина.       Стайлз пьёт свой сок и слушает вполуха. Инструкция выдана одна: «Не болтай слишком много. А лучше вообще не открывай рта для чего-то, кроме еды». Это звучало исчерпывающе. Так что Стайлз транслирует всем своим видом «мне не интересно».       Он слишком занят куриной грудкой. Куриная грудка владеет его вниманием. Она прекрасно приготовлена и восхитительно пахнет, а клюквенный соус такой вкусный, что тарелку охота вылизать. Стайлз сдерживается. Стайлз помнит о манерах, о том, что люди здесь, должно быть, невероятно влиятельны, и вид человека, слизывающего куриный жир с кончиков пальцев, может повергнуть их в состояние глубокого шока. А Стайлз сегодня — заправский денди. Только что мизинец не оттопыривает, когда пьёт.       Он ловит на себя взгляды время от времени. Время от времени ладонь Дерека ложится чуть выше его колена, сжимает пальцами ткань и отпускает. Стайлз не уверен, что правильно трактует этот жест.       Он всё ещё чувствует в себе спокойствие Дерека. Такая приятная, как чай с мелиссой и мятой, эмоция. Стайлз сосредотачивается на ней, игнорируя разговоры об экономике и миллиардных вложениях в производство на юге Китая и сотрудничестве с Германией. Луи говорит наравне с альфами. Луи единственный из омег открывает рот. Его речь — бесконечный поток данных и цифр, но у Стайлза в одно ухо влетело — из другого вылетело. Эти беседы убаюкивают его. Расслабляют. Он знает, что на самом деле должен чувствовать себя совсем не так: нервозность во время официальных мероприятий — его фишка. Он должен волноваться. Должен совершать неуклюжие глупости. Например, опрокинуть на себя бутылку каберне совиньон. Неловким движением сдёрнуть со стола белоснежную скатерть. Но Дерек держит его. Ремни тоже.       Стайлз спокоен. Стайлз не обращает внимание на лижущие кожу взгляды. Ему на самом деле бесконечно плевать.       — Может быть, — говорит один из альф спустя время, он смотрит прямо на Стайлза в этот момент, — может быть, поговорим о более приятных вещах, джентльмены?       Стайлз напрягает память, чтобы вспомнить имя, которое ему называли. Память взбрыкивает и идёт на попятную.       — Как насчёт того, — продолжает он, — чтобы обсудить кое-что ещё? Ведь за последние десять лет Дерек Хейл впервые представил омегу. Стайлз, верно? Я правильно произношу?       Никто не поддерживает его идею. Никому не интересно. Стайлзу тоже не интересно, но он кивает. Просто из вежливости. Дерек просил его быть вежливым. Учтивым. Сцеживать поменьше сарказма.       — Молодая кровь — это так прекрасно. На моём первом аукционе самому младшему омеге было двадцать семь. А тебе? Тебе же нет и двадцати, я прав?       — Мне восемнадцать.       Вежливость. Просто вежливость. Стайлз говорит со скучающим видом. Соус, капнувший на край тарелки, интересует его намного больше.       — Восемнадцать и первородка? Как интересно. Где ты находишь таких, Питер?       — Секрет фирмы. Семейная тайна. Выбери, что больше нравится.       Чтобы ответить, Питеру приходится отодвинуть от себя свою спутницу. Она хихикает, хватает бокал с вином и откидывается назад, качнувшись на стуле. Рыжие локоны, схваченные лаком, глянцево блестят, когда она запрокидывает голову, чтобы сделать глоток. Шёлковые бретели сползают так низко, что видно карамельные соски. Женщине уже хватит, но никто ей об этом не говорит. Возможно, никто не хочет связываться с Питером. Стайлз бы точно не хотел.       — Как жаль. Тогда поздравляю, Дерек. Чудесный выбор. Уверен, Талия была бы рада принять его в семью.       — Спасибо, Джозеф.       Дерек цедит каждую букву. Предельно вежливо. Невыносимо спокойно. Но. Это «спасибо» ветеринару, усыпившему любимого питомца. «Спасибо» после пары часов агонии. Бесконечно неприязненное «спасибо» за отвратительно оказанную услугу. Возможно, такую же отвратительную, как улыбка Джозефа.       — Но ни один контракт не длится вечно. И, Стайлз, я хотел бы спросить тебя кое о чём. Тебе стоит думать о будущем. Как ты смотришь на новую договорённость? После того, как обслужишь Дерека, разумеется. Ты молод, а сколько времени нужно молодому омеге, чтобы восстановиться после родов? Неделя? Две? Двух должно хватить.       Что-то хрустит в руке Дерека. Стайлз не уверен, бокал это или его же пальцы. Тишина моментально становится гробовой, возможно потому, что спутница Питера перестаёт, наконец, смеяться.       — Если честно, — говорит Стайлз, откладывая вилку, — я предпочёл бы слетать на Канары.       Никто его не слушает. Всем плевать на то, чего хочет Стайлз. Напряжение такое, что хочется поправить воротник — дышать уже нечем. Питер ещё улыбается. Дюк-Дюкалион — уже нет. Луи, похоже, напуган до усрачки. Он выглядит так, словно ему понадобятся сменные штаны минут через пять.       Стайлз не особо понимает, в чём, собственно, дело. Пока Джозеф не предлагает Дереку своего мужа в качестве замены. Этот муж — его зовут Амаль — сидит по правую руку от Джозефа и похож на живой труп. Стайлз вспоминает шутку Питера про некрофилию. Она больше не кажется смешной.       — Джозеф, пожалуйста.       Унижение — недостаточно ёмкое слово для того, как звучит этот голос.       — Пожалуйста. Прошу тебя. Хватит.       Это, блядь, мольба.       Его кожа словно простыня, которую окунули в лужу, а потом запустили в стирку без отбеливателя. Она грязно-серая, покрытая испариной на лбу и воспалённо-красная на щеках. Последний раз Стайлзу было так больно смотреть на другого человека, когда умирала мать.       Джозеф не реагирует, будто не слышит этот раздавленный голос.       — В конце концов, Дерек, на большом сроке трахаться хочется не меньше. Тебе понадобится замена, а течки Амаля как раз возобновятся через полгода.       У Стайлза такое особенное, острое ощущение, что всё резко свернуло не туда. Хочется подняться и выйти. Возможно — в ближайшее окно.       — Похоже, тебе нужно умыться, — вдруг выдаёт Дюк, — похоже, ты здорово испачкался.       Стайлз не может понять, к кому обращена эта фраза, потому что Дюкалион, в отличие от зрячих людей, не смотрит на того, с кем говорит.       Лицо Джозефа выражает недоумение. Амаль начинает беззвучно плакать. Всё остаётся непонятным, пока Дюкалион не тянет руку вбок, к сидящему рядом Джозефу. Он по-отечески похлопывает его по щеке и хватает за подбородок, чтобы через секунду сломать ему нижнюю челюсть.       Всё происходит настолько быстро, что это, блядь, невероятно. Этого, нахуй, не может быть. Стайлз бы не хотел этого видеть. Очень-очень не хотел. Но не может заставить себя отвернуться.       Его взгляд сфокусирован, зрачки расширены и вбирают в себя каждый фотон. Он видит, как ногти Дюкалиона — острые, твёрдые, матовые, будто из стекла — проваливаются Джозефу в щёки. Затем слышит хруст. Такой не спутаешь с треснутой веткой или сломанной деревяшкой, о нет. Так хрустят только кости.       Зубы Стайлза начинают рефлекторно ныть, даже когда он не видит ничего, кроме крови. Один из официантов любезно расстилает под Джозефом полотенце, чтобы та не капала на белую скатерть. Тарелки приходится убрать.       К глотке Стайлза подкатывает желчь. Курица просится обратно на волю, пока челюсть Джозефа превращается в костную муку. Джозеф воет. Ревёт по-звериному, вцепившись Дюкалиону в запястья и пытаясь выдрать из себя его руку.       Стайлз вспоминает, как Дерек сжимал толстяку горло. Как та гора мышц и жира так же тщетно тряслась в попытках скинуть его руки.       Удушливо-горькая волна ужаса подкатывает к горлу.       — Я же сказал, тебе нужно умыться. У тебя что-то на лице.       Кровь стекает на полотенце, смешанная со слюной и слезами. Среди них затерялся осколок зуба.       Наверное, это не длится и пары минут, но Стайлзу кажется, что проходит вечность, прежде чем Дюкалион вытаскивает пальцы из поломанного лица Джозефа. Джозеф вылетает из-за стола тут же, будто только этого и ждал. Он ударяется в стену, придерживая то, что осталось от подбородка, и исчезает в коридоре.       Официанты ведут себя так, словно подобные сцены здесь проходят каждый четверг.       Никто не выглядит удивлённым. Никто не кажется напуганным. Стайлзу подливают ещё сока.       Кто-то убирает кровавое полотенце. Кто-то подаёт Дюкалиону влажные салфетки, чтобы он смог вытереть ладони. Во рту у Стайлза совершенно сухо. От салфеток несёт лавандой с примесью гемоглобина. Дюкалион морщится. Он говорит:       — Спасибо за терпение, Дерек.       И ещё:       — Я думал, ты больше похож на отца, но кажется, всё же на мать. Я приношу свои извинения тебе и твоему омеге. Надеюсь, Стайлз сочтёт наказание достаточным?       — Стайлз сейчас хлопнется нахрен в обморок, — отзывается Стайлз.       — Я так сожалею. Мне ужасно, ужасно жаль. Отвратительная сцена. Иногда щенки просто не могут понять, что стоит держать рот закрытым. — В голосе Дюкалиона нет ни капли раскаянья. — Но всё же могу я считать инцидент исчерпанным, Стайлз?       Стайлз хочет спросить, что будет, если он скажет «нет». Дерек поворачивается к нему. Смотрит очень спокойно. Это спокойствие разливается у Стайлза в груди расплавленным стеклом.       — Потому что если нет, боюсь, Дереку придётся его убить. А мне, как хорошему дяде, придётся ему помешать. В конце концов, этот полудурок — мой племянник. Какая-никакая, а семья, правда, Питер?       Питер улыбается. Он всё ещё улыбается. Улыбка не сползла с его лица ни на дюйм.       — Всё так.       Стайлз начинает смеяться. Он смеётся заливисто, как будто услышал лучшую шутку в своей жизни. Происходящее по своей нелепости напоминает ему фильм про томаты-убийцы. Ему резко перестаёт нравиться сок в его бокале. Он говорит:       — А вы знаете толк в том, как разнообразить семейный вечер, а? Держу пари, в юности вас называли королём вечеринок. Не переживайте, сэр, всё пучком. Можете не бояться, что я нассу в его ботинки, чтобы отомстить.       — Это очень вдохновляющий ответ, Стайлз.       — Приятно знать. А теперь, — Стайлз надеется, что его тон звучит максимально любезно, — не хотите ли вызвать врача? Челюстной хирург, — говорит он, — челюстной хирург здесь будет очень кстати. И реаниматолог бы пригодился.       Единственный ответ, который он получает, — это смех.

***

      Когда они расходятся по комнатам, темнота такая, что можно выколоть глаза и не заметить разницы. Первым уходит Амаль. Он спрашивает у Дюкалиона разрешение, прежде чем встать, и выглядит просто кошмарно.       Стайлз бы сказал: на волосок от смерти.       Стайлз бы сказал: как человек, который выкуривает последнюю сигарету у открытой горловины бензобака.       Но Стайлз молчит, а Амаль встаёт и уходит. Когда он двигается, то кажется задеревеневшим. Возможно, этот эффект создают ремни, облепившие его под самый подбородок. Возможно, всё дело в перетянувшем его корсете. Или шпильках — сантиметров четырнадцать, если на глаз. Они похожи на гвозди, вбитые прямо в пятки.       Стайлз сглатывает. У него отбивает аппетит.       Похожее чувство испытываешь, когда задеваешь взглядом раздавленную мышь на дороге. Живот туго стягивает болью. Лимонад на вкус как кислота.       Вторым поднимается Питер. Его женщина настолько пьяна, что не может самостоятельно идти. Она утягивает с собой бокал. Через секунду осколки стекла плавают в лужице цвета бургундского вина. Женщину это смешит. Питера тоже.       Стайлз будто участвует в постановке артхаусного фильма.       — Нам тоже пора, — тянет Дерек, щуря глаза. — Дорога была долгой. Стайлз устал.       Дерек делает семь ошибок во фразе «у Стайлза шок».       — Разумеется. Вам стоит отдохнуть. Оставайтесь здесь. Остальное обсудим завтра.       — Спасибо за предложение, Дюк. Мы воспользуемся им.       Стайлз открывает рот. О, у него миллиард возражений на этот счёт, потому что он не собирается оставаться в этом доме ни минуты, но Дерек тянет его за собой, не давая толком опомниться и хоть что-то сказать.       Он ведёт Стайлза наверх. Луи спешит за ними. Луи старается держаться к Дереку плечом к плечу, настолько близко, что его рубашка вот-вот начнёт пускать искры статики.       Стайлз думает: «Наверное, это должно что-то значить», а затем спотыкается. Его ноги заплетаются, каблуки словно стекло, врезанное в ступни, и Стайлз был готов к такому повороту с самого утра, но Дерек успевает подхватить. Его ладонь ложится Стайлзу промеж лопаток, вторая держит за локоть. Он спасает Стайлза от падения и, возможно, от перелома позвоночника.       Стайлз бормочет:       — Спасибо, чувак, — и хлопает Дерека по плечу. — Эти каблуки — просто нечто.       Глаза Луи в этот момент такие огромные, словно Стайлз похлопал самого президента. У него слегка приоткрывается рот, и это могло бы быть милым, но выглядит глупо.       — Сэр? Могу я…       Дерек останавливается. Он смотрит на Луи так, будто вспомнил о его присутствии только сейчас.       — Можешь вернуться в город, — произносит Дерек, согревая Стайлзу спину, — водитель ждёт.       — Но…       — Ты очень выручил меня сегодня. Отдохни как следует. В понедельник можешь не выходить.       Луи смотрит на Дерека так, что его желание остаться заметил бы даже слепой. Кто-то вроде Дюкалиона, например. Он хочет остаться, хочет идти рядом с Дереком и тереться об его плечо. Стайлз чует это. Чувствует в усилившемся запахе. Но Луи отвечает «хорошо» и «конечно», потому что тон Дерека не располагает к другим вариантам. Его голос обрубает все пути к отступлению, как взорванный мост. Поэтому Луи кивает, поэтому спускается вниз, прижимая к себе саквояж, полный бумаг и разбитых надежд.       — Зря ты так, — говорит Стайлз, опираясь локтями на резные перила. — Это было жестоко.       Луи давно исчез. На лестничном пролёте никого. А Стайлз слишком устал, ему нужна минута, чтобы отвлечься. Хруст костей всё звучит и звучит в его ушах. Повторяется заезженным рефреном.       — Не хочешь обсудить это в спальне?       Стайлз задумчиво смотрит вниз. Вдыхает запах полировочного средства и кедра. Ему тошно, но он кивает.       — Спальня так спальня.       Стайлз не сопротивляется, когда Дерек тянет его за плечо и ведёт за руку, как маленького. Ему вдруг становится всё равно. Он не знает, влияние ли это их связи, чувств Дерека, или же кто-то просто насыпал транквилизаторы в его томатный сок. Эта реальность словно затянувшийся кошмар. Ты добегаешь до спасительной двери, но проваливаешься в нечто худшее. Про такое говорят «из огня да в полымя».       Стайлз хочет забыть всё, что увидел. Взять ластик и затереть неудобные воспоминания. Пусть это будет кошмар. Пусть будет розыгрыш. Пусть пальцы Дюкалиона никогда, никогда, никогда не прорежут ничьи щёки.       — Между нами ничего нет.       — Что?..       Стайлз морщится от накатившей дурноты. В его голове Дюкалион вытирает кровавые пальцы с ошмётками плоти белым шёлковым платком с лавандовой отдушкой.       — Между мной и Луи.       — Ты хотел поговорить об этом в спальне.       Стайлз трёт ладонью горчащие губы, но Дерек продолжает, будто не слышит:       — Мы встречались несколько лет.       — Вот как.       Стайлзу не интересно.       — После замужества Луи это прекратилось.       Не. Интересно.       Голос Дерека звучит отстранённо и равнодушно. В нём нет ни капли сожаления. Он говорит будто о погоде: вчера был дождь, сегодня солнечно. Атмосферное давление в пределах нормы. Стайлз думает: это действительно ничего для него не значит. Всё это. Чья-то раскрошенная челюсть. Чьё-то разбитое сердце. Словно устаревшая сводка новостей: посмотрел и тут же забыл.       — Он мог бы быть твоим любовником.       Они у двери. Стайлз упустил момент, пропустил коридор и не заметил два десятка шагов. Его взгляд упирается в начищенную и покрытую позолоченной краской ручку. Ладонь Дерека ложится на неё, вторая поворачивает в замке маленький ключ.       — Он бы согласился, — говорит Стайлз.       Дерек отвечает:       — Я знаю.       Дверь открывается совершенно беззвучно.       — Но мне не нужно чужое.