Sugar-Free

      Они лежат на кровати, пахнущей кондиционером для белья. Свет фонарей рассеян словно пудра: Стайлз видит микрочастички пыли, витающие в воздухе. Подушка под ним влажная — с волос натекло. На нём ночная рубашка и бельё, на запястье, над отцовскими часами, болтается кожаный браслет с трискелионом.       Дерек сказал: «Если снимешь его, ты покойник».       Шестнадцать часов назад Стайлз думал, что это такая шутка. Нелепая и унылая, как пьяный клоун и детский утренник. Гляньте на этот съехавший нос и потёкший грим, вдохните запах двухнедельного перегара. Надо бы смеяться, но хочется только заплакать.       После ужина в багровых тонах Стайлзу совсем не смешно. Стайлз готов увешать себя самыми безвкусными ремешками, оберегами, надеть даже блядский ошейник, если это поможет. А это поможет. Потому что так сказал Дерек. Одежда Стайлза пропахла им, как сигаретным дымом. Закрываешь глаза, и кажется, что его запах стал частью воздуха, навроде закиси азота.       — Твой вечер — это пиздец. Дерек, ты слышишь меня? Пиздец. Я хочу позвонить в службу спасения прямо сейчас. Куда ты дел мой телефон?       Стайлз говорит совершенно спокойно. Эмоции Дерека душат его панику, прищучивают страх, но те никуда не исчезают. Придавлены, но живы: клубятся, роятся, извиваются прямо под кожей. Если приглядеться, то — Стайлз в этом уверен — можно увидеть шевеление.       — Нет, — тянет Дерек. Его ладонь сжимает плечо Стайлза, и в жесте читается слабый намёк на нежность. — Ты никуда не позвонишь. Не беспокойся за Джозефа. Врачи осмотрели его.       — Я не слышал сирен.       — Его регенерация, — продолжает Дерек, не обращая внимания на то, что слышит, — его регенерация великолепна. Настоящий феномен. Ему не понадобится пластика. Всё заживёт дня через три.       — И ты думаешь, я на это куплюсь?       — Я думаю, — глаза Дерека тускло сияют во тьме, — что у тебя нет выбора, Стайлз. Но. Сегодня ты держался молодцом. Когда мы вернёмся домой, я куплю тебе подарок. Всё, что захочешь.       В глазах Дерека читается, что он размышляет о каком-нибудь пустячке. Дорогой безделушке с россыпью бриллиантов за авторством такого-то известного ювелира.       Стайлз совершенно не заинтересован.       На самом деле, единственное, чего Стайлз хочет, — это чтобы Скотт пришёл в себя. Открыл наконец глаза. Назвал его «бро». Попросил пиццу с ананасами. На самом деле, Стайлз такую терпеть не может, но ради Скотта он готов заказать грёбаный самосвал, полный пицц без единой пепперони. Он хочет слушать бесконечные: «Ты не прав, Стайлз. Так не прав». Музыка для ушей. Вот только Дерек тут совершенно бессилен. Поэтому Стайлз говорит:       — Подари мне билет в один конец. Куда-нибудь на Багамы. На Бали. Хочу ром, песок и голубой океан.       Подальше отсюда.       — Не рановато тебе для рома?       Подальше от чокнутых альф.       — Не говори таких чудовищных вещей. Никогда не рано для рома.       Дальше, дальше, ещё дальше от этого ужасного дома и неправильных, ненормальных людей.       Внутренний голос услужливо напоминает о том, что Дерек прав.       У тебя нет выбора, Стайлз. Правда, совсем-совсем нет. Будь хорошим мальчиком. Заткнись и спи.

***

      Он просыпается среди ночи. Он не может понять, что разбудило его. Чувство — упругий толчок под рёбрами. Пинок в диафрагму.       Стайлз открывает глаза. Ему внезапно, очень неожиданно не хватает воздуха. Во рту пересохло, простынь облепила его ноги. Просыпаешься, и кажется, что ты в западне.       Он садится, свешивая ступни на прохладный пол, его сердце отбивает неровный ритм индейских тамтамов. Дерек спит. Стайлз оборачивается, чтобы увидеть, как мерно вздымается его грудь.       Вдох-выдох-вдох.       — Знаешь, — говорит Стайлз, — когда ты спишь, то выглядишь почти мило. Как спящая красавица, если бы она была бородатой и умела пугать до усрачки.       Дерек не просыпается. Стайлзу достаточно встать и сделать пару шагов, чтобы это изменилось.       — Далеко собрался?       Глаза Дерека — два бесконечно ярких маяка. Стайлз отчётливо видит их влажный хищный блеск. Дерек смотрит на него, приподнявшись на локтях, и говорит так, будто не спал вовсе. Его голос звучит настолько внезапно, что охота заорать что-нибудь вроде: «На другой конец этой стрёмной вселенной, милый».       Но Стайлз говорит что-то нейтральное, что-то про туалет, воду и жажду. Эй, хотеть пить ведь не запрещено законом? Когда Стайлз заканчивает свой монолог, Дерек снова спит. Возможно, он и не просыпался по-настоящему. Возможно, у него просто такой рефлекс на посторонние звуки.       Возможно. Но Стайлз старается двигаться тише.       В его голове никаких посторонних мыслей, он собирается выпить воды и лечь спать. Открыть кран, закрыть кран, вернуться в кровать. Это правда, поверьте ему. План надёжный, как швейцарские часы, которые носит Дерек. Стайлз успешно пролетает первый пункт. А затем слышит это.       Ох.       Протяжное, тяжёлое и задушенное.       Ох.       Стайлз сглатывает. Забывает о том, что вода течёт прямо в руки. Из ладоней льёт через край, просачивается сквозь пальцы, но Стайлз уже не помнит о том, что секунду назад хотел пить.       Звук доносится до него истерзанным эхом. Раз, второй, третий.       Стайлз выключает воду, не сделав ни одного глотка. Он возвращается в спальню, повторяя про себя: «Если Дерек тоже это слышит, я не стану делать ничего. Ни-че-го». Но Дерек спит, а у Стайлза внутри пузырится отвратительное предчувствие.       Если жизнь нормальных людей — это шоссе с миллиардом развилок, то жизнь Стайлза — это ёбаный кювет с миллионом ухабин, залитых наспех цементной грязью.       Иногда ты просто не можешь пройти мимо. Иногда ты слышишь голос, который говорит: «Эй, кому-то там нужна твоя помощь». У тебя есть пара секунд, чтобы сделать выбор.       Вот Стайлз натягивает штаны, а вот уже стоит у соседнего номера.       Коридор пуст и тих, свет приглушён настолько, что его почти что и нет.       Ехидный голос в глубине черепной коробки скрипит: «Ты вот-вот сделаешь это снова, Стайлзи. Вот-вот. Прямо сейчас. Я засёк время».       Дверь открывается, стоит только коснуться. Распахивается, будто только этого и ждала. Персональное приглашение Стайлзу Стилински, о котором тот, в общем-то, не просил. Он говорит:       — Эй, здесь есть кто-нибудь?       Его вопрос утопает в темноте. Стайлз думает: «Ещё не поздно повернуть назад. Ты можешь сделать это. Взять и сделать».       Он шагает вперёд.

***

      На самом деле, Стайлзу это не нравится. То есть по-настоящему не нравится. Он просто переступает порог двухместного номера, а спину прошибает холодным потом.       Подумать только.       — Эй?       До чего довела его жизнь.       — Кто-нибудь?       Стайлз не слышит ни звука, когда толкает дверь ванной. Он действует под руководством одной интуиции и попадает точно в цель. Кто-то мучительно свернулся на кафельном полу.       Стайлз дёргает ладонь вбок, нащупывая выключатель.       Ореол разноцветных таблеток на бежевом ковре похож на конфетти. В его центре, среди красных, синих и жёлтых капсул лежит и, кажется, почти не дышит Амаль.       Стайлз опускается на колени, отпихивая ступнёй зубную щётку, на которую случайно наступил. Прозрачное, похожее на желе содержимое капсул пачкает пальцы — Стайлз тут же вытирает их о штанину, чтобы коснуться землисто-серого лица. Амаль в глубоком обмороке. Он не реагирует на слова, на крики и пощёчины. На белых щеках алеют отпечатки ладоней.       Стайлз говорит:       — Ну нет.       И ещё:       — Боженька, пожалуйста. Только не суицид.       Бывают в жизни такие моменты, когда тебе хочется, чтобы кто-то подошёл и спросил: «Эй, чувак, ты в порядке?» Неважно, знакомый или нет. Неважно, насколько на самом деле ему интересно.       Тебе нужно выговориться. Ты хочешь, чтобы случайный прохожий остановился и спросил, почему ты плачешь. Или почему твои руки в крови. Ты хочешь услышать в одной фразе чужого человека, что миру не насрать на тебя.       Бывают такие моменты.       У Стайлза как раз такой.       Говорить вслух для него естественная потребность, такая же, как спать, дышать и подтирать зад после туалета. Когда Скотт исчез, когда он коротал свои дни, подключённый к аппарату жизнеобеспечения, Стайлз думал, что сойдёт с ума от тишины. Это не фигура речи, а самый настоящий диагноз. Стайлз ждал его. Ждал, когда Мелисса скажет, что ему нужно посетить кое-какое место. Поговорить с человеком в белом халате. И сейчас ему кажется, что он снова на грани. Стайлзу хочется, чтобы кто-нибудь ему позвонил. Чтобы хоть один человек из десяти миллиардов ошибся номером и набрал его. Тогда Стайлз мог бы сказать: «Чувак, моя жизнь — это ёбаный пиздец индийского кино». Он сказал бы: «Чувак, мои руки в крови. Я порезался, потому что человек рядом со мной, блядь, умирал, и мне пришлось разрезать сраные ремни на его шее, а под рукой была только пилочка для ногтей и фаянсовая мыльница».       Мыльницу пришлось разбить. Она была красивая. С лиловым цветком орхидеи.       Его пальцы всё так же дрожат, их сводит от напряжения. Осколки фаянса впиваются в ладонь, режут её глубоко, но боли нет. Мозг Стайлза забит адреналином.       Знаете, он не то чтобы медик. Он прошёл пять подготовительных занятий, прежде чем его допустили к волонтёрской работе. Там был манекен — старый кусок резины по имени Рой, который стебали все, кому не лень. Стайлз делал ему искусственное дыхание. Запускал небьющееся сердце. Теперь он мог бы сказать, что с реальным человеком всё иначе. Он не знает, как врачи справляются с этим каждый божий день. Он не знает, как справился с этим сам. Но Амаль приходит в себя. И выглядит при этом так, будто лучше бы умер.       Стайлз тормошит его, спрашивает, как много он выпил. Кажется, Стайлз орёт это ему в ухо, потому что Амаль морщится, отворачивая голову, чтобы не слышать крика. Затем говорит:       — Это витамины. И это меня не убьёт.       Стайлз мог бы сказать несуществующему незнакомцу, что человек, которому он помог, был страшно избит. Что его, должно быть, сегодня сняли с операционного стола. Ладно, может, вчера. Или позавчера. Живот под разорванной рубашкой был жёлтым от раствора йодоната, истерзанным уколами, а шов был воспалён. Сукровица капала Стайлзу прямо на пальцы. Такие рубцы очень характерны. Их можно увидеть на каждом пляже, в каждой раздевалке фитнес-центров, в любом месте, где бывают раздетые люди. У Мелиссы есть точно такой же. Он остался после того, как из неё извлекли Скотта вместе со всем, что позволяло ей иметь детей.       Стайлз доводит Амаля до постели. «Доводит» — значит «почти несёт на руках». Он никак не может сосредоточиться. Подумать рационально. Все его мысли о крови и синяках.       Он обещает вызвать врача. Просит никуда не уходить. Говорит, что медики обязательно помогут. Они всегда знают, что делать.       Амаль прижимает колени к груди, скручиваясь в больное подобие кошачьего клубка.       — Мне двадцать три, — объясняет он по слогам, как детсадовскому малышу или умственно отсталому. — Мне двадцать три, и я потерял седьмого ребёнка. Мне уже никто не поможет.       Его голос ломается под конец фразы. На ресницах проступает прозрачная влага.       Она катится вниз, на расписанное цветами покрывало, оставляет тёмные пятна на светлом шёлке. Он плачет беззвучно, как пластмассовая кукла. Как все те разноцветные младенчики по три доллара за штуку. Всё, что они могут, — моргать и плакать.       Если бы Стайлза спросили, он бы сказал, что это гнилая ситуация. Что в таких начинаешь терять веру в людей. В высшую справедливость. Амаль выражает его мысли своими словами. Говорит:       — Любить — всё равно что обсыпаться щёлочью, нырнуть в бассейн с водой и умереть от ожогов. — Его пальцы цепляют браслет на запястье Стайлза. Гладят трискель. Стайлз замечает на руке Амаля похожий, только знак на нём другой. Такие он не встречал. — Я думал, мы будем как вы. Но я не такой, как ты. Я не искра.       — Я, — отвечает Стайлз, — его заноза в заднице. И это что угодно, только не любовь.       Он сказал бы, что любить человека, который тебя ненавидит, — это особенный сорт дерьма. Но никто не слушает. Стайлз один на один со своими мыслями.       Амаль подтягивает браслет к себе, заставляя Стайлза лечь рядом. Весь в крови, с миллиардом своих синяков, он выглядит как картинка из пособия по домашнему насилию в полицейском справочнике. Смотреть на него физически тяжело. Тяжелее, чем там, за столом, когда Джозеф унизил его перед всеми гостями.       — Побудь со мной, — просит он. Просит так, как просят умирающие, как мама Стайлза просила не бросать её. — Не надо врачей. Во мне слишком много успокоительных. Я ужасно устал от инъекций. По-настоящему меня спасёт только пуля, но здесь ни у кого нет аконита.       Он прижимается к его ладони, как к отдельному от Стайлза существу. Трётся щекой, ластясь, словно кот или щенок. Разве можно такому отказать? Вот вы бы отказали?       Стайлз остаётся в тесном номере. Сидит на краю кровати рядом с Амалем и ждёт, пока тот уснёт, чтобы уйти. Чтобы позвать наконец Дерека. Но Дерек приходит сам.

***

      Когда он открывает глаза, вокруг настолько зелено, что приходится тут же их закрыть.       «Это сон, — понимает Стайлз спустя секунду-другую, — просто сон».       Он среди изумрудных равнин. Запах такой, какой обычно бывает в глубине лесной чащи. Густой, еловый, немного пряный. В нём различается кедр и дёготь.       Реальность размывается. Гигантская собака лежит на его коленях. Её серая морда тёмная от слёз, они падают вниз, орошают землю, теряясь в неестественно-зелёной траве.       Стайлз.       Он прижимает собаку к себе. Они взяты в кольцо лесным массивом. Стволы пихт топорщатся чёрной чешуёй. Хвойные макушки царапают небо.       Вставай.       Стайлз щурится, глядя в сумерки густолесья.       Пора просыпаться.       Стайлз открывает глаза. На этот раз он в гостиничном номере. Дерек стоит в коридоре, упёршись руками в косяк распахнутой двери.       — Вставай, — повторяет он. — Пора просыпаться.

***

      Стайлз отказывается идти куда-либо, пока Дерек не приведёт врача. Это ультиматум, но ему всё равно. Он говорит: «Здесь должен быть медперсонал. В таких местах всегда есть пара ставок». Дерек долго молчит. Затем уходит. Затем возвращается с сонным мужчиной в белом халате.       — Теперь, — спрашивает Дерек, — ты вернёшься в наш номер?       Он не пересекает порог. Не подходит ближе. Всё так же стоит у дверей, пока врач предлагает Стайлзу обработку рук. Стайлз качает головой. Объясняет, что и так уже задержался. Что-то твердит о нервном срыве. А стоит Стайлзу встать, Амаль начинает кричать.       — О нет! О, пожалуйста! Я больше не хочу!       Дерек захлопывает дверь прежде, чем Стайлз успевает обернуться. Он ни слова не говорит, не спрашивает о том, как Стайлз оказался там, где оказался, и с чего ему пришло в голову бродить где-то посреди ночи. Дерек — само неспокойствие. Но когда он сжимает порезанную руку, Стайлз совсем не чувствует боли.       — Ты знал, — уточняет Стайлз, — что он очень болен?       — Ты знал, — говорит Стайлз, — что Амалю нельзя вставать с постели минимум неделю?       — Кажется, — предполагает Стайлз, — муж избивает его. И, возможно, насилует. Тебе что-то об этом известно?       Щёлкает замок, и Стайлза толкают в номер. Ему говорят:       — Ты молодец, что помог. Больше так не делай. Никогда.       Стайлз моргает. Похоже, на ответы можно не надеяться.       — Вообще?       — Здесь — вообще.       Они тормозят в прихожей. В каждой комнате горит свет. Даже в ванной. Даже в маленькой гардеробной. Несложно вообразить, как всё было: вот Дерек просыпается. Вот ищет ладонью Стайлза на второй половинке кровати. Он ещё не проснулся до конца, не осознаёт, что номер пуст. Возможно, тут Дерек зовёт Стайлза по имени. Включает ночник. Зовёт снова. Заглядывает в гардероб, ванную, кабинет. Приходит понимание, что в номере Дерек один.       — Прости, — говорит Стайлз, — что не разбудил.       Дерек наклоняет голову. Его жест выражает сомнение. Взгляд — разочарование.       — Вентиляция, — поясняет Стайлз, — я услышал его голос в ванной. Это было похоже на умирание — звуки, которые он издавал.       — Ясно, — это всё, что Стайлз получает. — Сядь в кресло. Нужно заняться твоими руками.       — Глупости. Я же омега в расцвете лет. Заживёт, как на собаке.       — Это не значит, что мы можем довести тебя до сепсиса. Сядь, — повторяет Дерек. — И не двигайся.       — Вообще?       — Вообще.       Стайлзу остаётся лишь проводить его взглядом.

***

      Руки Дерека — это красиво. Ужасно хочется спать, но прекратить смотреть невозможно. Стайлз всё смотрит и смотрит, наблюдает за тем, как двигаются его пальцы, как аккуратно они обхватывают смоченный в антисептике ватный диск и стирают кровь по краям неровного пореза.       Стайлз глаз с них не сводит.       — Ты не должен судить людей, — говорит Дерек, смазывая ладонь Стайлза антибактериальной мазью, — не зная о них достаточно. А ты никогда не будешь знать человека достаточно, если видишь его впервые. Даже если тебе кажется, что перед тобой только что вывернули душу наизнанку.       Стайлз слушает.       — Большую часть своей жизни мы не властны над вещами, которые с нами происходят, — Дерек действует настолько бережно, что Стайлз совершенно не чувствует боли, — но иногда мы делаем выбор. Он может быть правильным или нет. Ты не узнаешь, пока не попробуешь. — Дерек достаёт из походной аптечки запаянные в бумагу пластыри. — Амаль выбрал Джозефа. Джозеф выбрал Амаля. Их брак переживает не лучшие времена, но ты ничего не сможешь с этим поделать. И я не смогу. Просто не имею права. То, что происходит с Амалем, ужасно, но помочь себе он может только сам.       Стайлз ни словом не возражает.       — Выбирая супруга, — Дерек оборачивает каждый порез пластырной плёнкой. Детской. С нарисованными зайчатами, — ты решаешь свою судьбу раз и навсегда. Сбежать не получится, Стайлз. Понимаешь?       — Неужели, — удивляется Стайлз, — в нашем штате отменили разводы?       — Не все союзы можно расторгнуть парой бумаг. В некоторых можно только умереть.       — Поэтому ты до сих пор не женился?       Дерек кивает:       — Это одна из причин.       Какое-то время он молчит. Стайлз смотрит в его сложное лицо и понимает: всё Дерек знал. Ничто из того, о чём говорил Стайлз, не было для него секретом.       — Тебя это совсем не трогает, да?       Это секундное, почти незаметное движение — то, как мышцы Дерека напрягаются. Он смотрит на Стайлза так, будто хочет что-то сказать, но качает головой. Время позднее. Ещё пара слов ничего не решат. Так что Дерек сжимает зубы и встаёт.       — Не всем можно помочь, Стайлз. Не всем это нужно. Ложись спать. Ты сделал больше, чем достаточно.       Он не говорит ничего из того, что у него на уме.

***

      Стайлз засыпает с ощущением крепко сжатого запястья. За всю ночь Дерек так и не выпускает его руки.