24
22 октября 2021 г., 15:32
Утро Стайлза начинается не с кофе. Не с романтического завтрака. И даже не с ведущей программы Local News. Точёные лица корреспондентов, новости о происшествиях, случившихся там и тут, об авариях, смерчах и затмениях — всё это остаётся фоном вчерашнего дня. Отголоском белого шума.
Это утро начинается с чая, такого крепкого, что вяжет рот, и ухмылки Питера.
Он цедит бурбон, наблюдая за тем, как Стайлз натягивает цепь наручников, чтобы достать рукой до сэндвича с ветчиной. Белоснежный радиатор впивается рёбрами в его спину. Больно. Особенно между лопаток. Кажется, это доставляет Питеру какой-то извращённый вид удовольствия.
Он улыбается. Его улыбкой можно вскрывать консервы и вены — настолько она острая. Питер пахнет чем-то пряным и модным. Чем-то с примесью дуба и Hugo Boss. Питер говорит:
— Малыш, не стоит выводить меня из себя. Кто знает, смогу ли я вернуться назад?
***
За пару часов до сэндвичей, наручников и Питера.
Просыпается Стайлз в одиночестве. Вторая половина кровати аккуратно заправлена, шторы на окнах задёрнуты, часы, приколоченные к стене, показывают восемь утра. Стайлз смотрит поочерёдно на подушку, окно, затем на часы. Разглядывает чёрные цифры на белом циферблате, следит за погнутой секундной стрелкой. В голове тяжело и пусто. Последний раз так пусто там было после его последней попойки на выпускном. Стайлз приподнимается на локтях и тут же падает обратно, вжимаясь затылком в подушки. Он лежит так пару минут, следя за своим дыханием, и лишь после поворачивает голову. Там, на низкой белой тумбе, рядом с ночником и пультом от телевизора лежит сложенный вдвое лист бумаги. Дежавю. Стайлз тянется к пульту. Ему кажется, он уже знает, какое послание оставил Дерек. «Никаких глупостей, Стайлз. Не выходи из комнаты. Ничего не трогай. Всё, что тебе нужно, есть в этом номере». Подпись: D.H. Стайлз включает первый попавшийся канал. Затем второй. Затем сто десятый. Все сто сорок каналов отражают сплошные помехи. Ни звук, ни картинку разобрать невозможно, на экране нет ничего, кроме серо-белых полос, покрытых тоненькой рябью. Стайлз садится, стягивая с себя покрывало. Когда оно сползает на пол, то что-то падает вниз с характерным стуком. Это «что-то» — айфон. На нём до сих пор сохранилась программа слежения. Стайлз мог бы удалить её вместе со всем содержимым, утопить айфон в луже, а потом сказать Дереку, что любое из этих происшествий — чистейшая случайность, но Стайлз не сделал ничего из того, что мог. Он забыл, когда в последний раз чистил историю браузера или удалял неудачные фотки. Он почти не беспокоится о том, что Дерек может увидеть больше, чем следует. Стайлзу есть, что скрывать, но бездействие — его акт доверия. Проявление покорности. Пусть Дерек не думает, что его инвестиции и вложенные средства пропали даром. Стайлз бережёт каждый цент. Он снимает блокировку, чтобы увидеть, что wi-fi соединения нет. Значок связи разрезан косой чертой, а гугл приветствует его маленьким динозавриком, прыгающим, и прыгающим, и прыгающим через кактусы разной длины и высоты. Тогда Стайлз вздыхает и хватает записку. Её содержание точь-в-точь такое, как он себе представлял, кроме одной-единственной фразы. «Ты не один».***
Первые проблески понимания возникают у Стайлза минут через тридцать. Он тратит это время на то, чтобы умыться, побриться и одеться. Оглядеть себя в зеркало. Прийти к неутешительному выводу, что с ремнями один он не справится. Через тридцать минут после пробуждения Стайлз стоит у двери в номер Амаля, наблюдая за суетой сотрудников отеля. Пять горничных-бет, одетых по всей строгости в форму, поворачиваются к нему, едва заслышав шаги. — Здесь, — говорят они, — никого нет. Хозяин выехал три часа назад. Вы что-то ищете, мистер Хейл? «Мистер Хейл» — так горничные называют Стайлза. Это он понимает спустя пару бесплодных попыток увидеть Дерека. Одна из девушек выходит к нему и всплёскивает руками. — Да вы же, — говорит она, — совершенно раздеты! Невозможно не стушеваться, услышав подобное. Стайлз опускает взгляд, надеясь, что на нём есть хотя бы бельё и всё не так плохо, как можно предположить по этому взгляду, но одежды на Стайлзе — полный комплект. — Я, — поясняет он, — терпеть не могу подтяжки для носков. В этом всё дело. Но девушка по имени Энни — по крайней мере, так написано на её бейдже — качает головой. — Что же будет, — говорит она, — если другие альфы заметят вас в подобном виде? Они могут подумать всякое! Она толкает его назад, в их с Дереком номер. — В конце концов, — произносит Энни, запирая дверь, — это совершенно неприлично.***
Она застёгивает на нём последний ремень так легко, будто занимается этим каждый божий день. — Не слишком ли туго, мистер Хейл? — Стайлз. Стилински. Я — Стайлз Стилински. Так меня зовут. Мы, — добавляет он, — с мистером Хейлом не родственники. И не супруги. — Как бы то ни было, — произносит Энни, поправляя его воротник, — если кто и может делить спальню с мистером Хейлом, то только мистер Хейл. — Она склоняет голову набок, будто птица, и приставляет указательный палец к щеке, крепко о чём-то задумавшись. — Или, — добавляет Энни, — миссис Хейл. Миссис Хейл — это тоже вполне вероятно. Но, — она вежливо улыбается, — явно не в этот уикенд.***
Он встречает их везде. При попытке пройти в библиотеку. Столовую. Игровую. Горничные. Лакеи. Менеджеры в отутюженных пиджаках. Стайлз чувствует чужое присутствие, даже когда идёт просто отлить. — Вам чем-нибудь помочь, мистер Хейл? — Чашечку чая, мистер Хейл? — Вы заблудились, мистер Хейл? В такой обстановке невольно начнёшь слегка раздражаться. Он больше не смотрит на бейджи. Он называет их про себя: «Сотрудник #1», «Сотрудник #2», «Сотрудник #3». «Ты не один». Весь смысл этой фразы наконец настигает его. — Боже, — восклицает Стайлз, — Дерек! Ты мог бы придумать что-то поинтереснее двух десятков нянек! Когда Стайлз пытается выйти во двор, ему говорят, что это невозможно. — Улицы замело, — говорит Сотрудник #25. — Так октябрь. — Ужасный, ужасный ветер, — сотрудник качает головой. — Мы не можем подвергать вас такому риску! Стайлз задумчиво смотрит в окно. На ровный газон и замершие ветви садовых деревьев. Такой ветер — что ни один листик не шелохнётся. Очень интересно. Сотрудник #25 улыбается, и Стайлз вдруг чувствует щемящий приступ умиления. Последний раз он попадал под домашний арест лет в десять, когда они со Скоттом пробрались на место преступления, где был настоящий труп. Несчастный альфа-гомосексуалист, забитый до смерти панками-радикалами. Стайлзом двигало банальное любопытство. Он был тише воды ниже травы, но их всё равно застукали. После Стайлза лишили интернета, телевидения, приставок и Скотта. Отец сказал Стайлзу: «Сынок, тебе следует поразмыслить над своим поведением. Хотя бы немного». Он всё вздыхал и вздыхал. Гиперактивный ребёнок десяти лет, запертый в четырёх стенах, — это вам не шутки! Тут что угодно может случиться. — Хорошо, — понимающе тянет Стайлз, — я вас понял. Сотрудник заметно расслабляется. Да что Дерек им там наговорил? Ладно. В конце концов, всем этим «сотрудникам» не сравниться в изобретательности с шерифом округа Бикон. Или со стальными решётками на окнах его детской.***
Стайлз сидит за маленьким столиком в маленьком баре и задумчиво крутит в руках стакан молочного шейка. Его содержимое болтается туда-сюда, готовое вот-вот расплескаться, но, по правде, Стайлзу нет никакого дела до шейка. Он не сделал ни одного глотка. Что его по-настоящему интересует, так это пристальный взгляд бармена и возможность слинять. Это оказалось не такой уж простой задачей. На каждом углу он наталкивался на каких-то людей. «Вам чем-нибудь помочь, мистер Хейл?» «Чашечку чая, мистер Хейл?» «Вы заблудились, мистер Хейл?» Эти вопросы повторяются, и повторяются, и повторяются, они не меняют даже порядок слов. Куда бы Стайлз ни пошёл, как минимум одна пара глаз, рук и ног следует прямо за ним. Единственное место уединения — оплаченный Дереком номер. О, разумеется, Стайлз мог бы остаться в нём. И тихо свихнуться, пялясь в рябящий, полный помех телевизор. Такая перспектива его не особо прельщает. Он пытался дозвониться до Дерека. Бог ему свидетель — Стайлз пытался. В конце концов, он мог бы вызвать такси и вернуться в город. Заняться более полезными делами. Например, физикой. Её стоило подтянуть, если он планирует поступать на следующий год. И Лидия могла бы в этом помочь. Но Стайлз сидит здесь, по милости Дерека, занятый лишь своим воображением. А воображение Стайлза — вещь непредсказуемая. Никогда не знаешь, куда заведёт. Он отодвигает в сторону нетронутый, но взболтанный коктейль, стойко пахнущий молоком и ванилью, и встаёт. Мажет по бармену совершенно непринуждённым и равнодушным взглядом, прежде чем направиться в сторону уборных. Он заходит в туалет для омег, оснащённый биде, мини душем и унитазом с персональной кабинкой. На столике рядом с писсуаром лежит стопка гигиенических прокладок, влажные салфетки и туалетная бумага. Каждая прокладка запаяна в индивидуальный стерильный пакет. Кажется, будто никто и никогда сюда не входил. Взгляд Стайлза скользит мимо квадратного столика, вдоль белого кафеля к маленькому окну, расположенному достаточно высоко, чтобы происходящее у писсуаров не было заметно стороннему наблюдателю. Какое-то время Стайлз стоит рядом с унитазом, затем нажимает на слив. Затем включает воду в умывальнике. Он тратит на всё это не больше трёх минут, но в дверь всё равно стучат. Чей-то голос с той стороны говорит: «Сэр, с вами всё хорошо?» Стайлз делает вид, что моет руки, — ставит ладони ребром под струю воды. — О, — говорит он, — не стоит беспокоиться. Я в полном порядке. Стайлз косится на окно. Некто с той стороны, очередной безымянный «сотрудник», дёргает ручку двери. Запертой, разумеется. — Вы уверены, что вам не нужна помощь? Может, у вас поднялась температура? Вы способны самостоятельно встать? — Вполне. Стайлз подходит ближе к окну, прикидывая, хватит ли ему роста, чтобы достать до подоконника. Он добавляет в свой голос загадочности: — Всего лишь лёгкое несварение. Такое бывает у некоторых омег в определённый период их жизни. Надеюсь, — говорит Стайлз доверительно, чуть понижая тон — обычно так говорят, делая некий намёк, — вы понимаете, что я имею в виду. Пауза. Её хватает, чтобы Стайлз запрыгнул на столешницу. — Ох, конечно, я понимаю, о чём вы! — восклицают из-за двери — несчастную ручку снова дёргают. — Должно быть, вам нужно то, что облегчит симптомы? Моя кузина страдала похожим недугом. Её отлично выручал корень молодой куркумы. Стайлз говорит: — Фенилпропаноид. Пауза. — Вы очень меня выручите, — продолжает Стайлз, — если найдёте это чудесное лекарство. — Я… — Красные капсулы в синей упаковке. Прошу вас. Вы моя единственная надежда. Лучший способ убедить человека в чём-то — не убеждать его ни в чём — эту истину Стайлз понял ещё в детстве. Покажи незнакомцу, что он тебе нужен. Покажи, что его участие безумно важно. Позволь думать, что без него твой мир рухнет. Приласкай его чувство собственной важности. — Вы найдёте его в номере мистера Хейла. В ванной комнате. За подвесным зеркалом на второй полке. Уверен, мистер Хейл высоко оценит ваш энтузиазм, когда вернётся. Кажется, человек в коридоре перестаёт дышать. Смотивируй его правильно. — Хорошо! Прошу, дождитесь меня! Я непременно сумею вам помочь! Стайлз слышит быстрые шаги, почти бег. Получи всё, что захочешь. Он дожидается, пока они стихнут, и запрыгивает на подоконник. Вуаля.***
Первое, что видит Стайлз, когда выбирается из душного нутра туалетной комнаты для омег, — табличка с надписью «Частная территория. Посторонним вход воспрещён». Их много, таких табличек, они расставлены там и тут по периметру узкой тропы, уходящей вглубь заповедника. «ТЕРРИТОРИЯ ОХРАНЯЕТСЯ!» Металл, к которому крепится вонзённый в землю колышек, выкрашен в чёрно-жёлтый цвет. Цвет полицейских лент. Предупреждающий цвет опасности. Стайлз не видел ни одного вооружённого человека. Так кто же тут всё охраняет? Он задумчиво смотрит на тропу. Сквозь гравий пробиваются стебли травы, а по краю, вместо бордюра, — иссохшая листва и рассыпчатые хвойные иглы. Апокалиптичная дорога в экологичное будущее. В Бикон-Хиллс в конце такой тропы находилось ранчо, на котором разводили лошадей и оленей. Там Стайлз впервые увидел жеребёнка и первый раз сел в седло. Он помнит, как аккуратно лошади брали кукурузные палочки без сахара с его рук, какими бархатными были их губы и как щекотно они кусали центр ладони. Отец приводил его туда раз или два, потом ранчо обанкротилось и закрылось. Что стало с лошадьми и оленятами, Стайлз предпочитал не знать. Возможно, и здесь имелось маленькое хозяйство. Что-то, чем можно развлечь приезжих туристов. В Японии, например, — он делает первый шаг, — есть заповедники с прикормленным оленями. Возможно, здесь тоже есть олени — ещё один шаг, — или лоси — шаг, — или лисы — шаг. В местечке, где нет телевидения, связи и вайфая, непременно должно что-то быть. Заблудиться Стайлз не боится. На такой тропе заплутать невозможно, чтобы вернуться к отелю, достаточно развернуться на сто восемьдесят градусов. Шаг-шаг-шаг. Стайлз приподнимает манжет своей алой рубашки, чтобы взглянуть на часы. Без четверти десять. «По крайне мере, — думает он, — я успею к обеду». Со стороны уборной доносятся некие звуки. Хруст дерева и, кажется, голоса. Стайлз ныряет в чащу, не дожидаясь, пока они станут громче.***
— А вот это, — бормочет Стайлз, — вот это уже действительно интересно. Он замечает странный след спустя двадцать минут прогулочного шага. Большой, ни на что не похожий. Нечто среднее между следом медведя и крайне огромного пса. Стайлз садится на корточки и прижимает ладонь к прохладной земле. След больше неё в два раза. Кончики его пальцев не достают даже до когтей. На самом деле руки Стайлза не такие уж и маленькие. Вам будет тяжело найти собаку, которая смогла бы переплюнуть её диаметр. Не то чтобы Стайлза это пугало. В местечке, где он вырос, водились горные львы. Иногда, где-то пару раз в год, они загрызали людей. Тех, кто игнорировал предупреждающие знаки и выходил за пределы безопасной территории. Так начинался сезон охоты. Все, кто имел лицензию на отстрел диких животных, собирались вместе, чтобы загнать одну-единственную львицу. Чаще всего у неё были львята. Чаще всего их приходилось убивать. Иногда охотники ошибались, и убитые львицы не имели никакого отношения к съеденному человеку. Определить это не так уж сложно — в желудке людоедов всегда остаются следы последней трапезы. Клочки одежды, например, или пястные кости. Если их нет, значит, охотники ошиблись и цикл повторится снова. И снова. И снова. Пока зверь-убийца не умрёт. Ведь люди должны — обязаны — чувствовать себя в безопасности, под защитой муниципальных служб. Об этом Мистер Президент толкует на каждой встрече с общественностью, когда простые работяги поднимают плакаты с нарисованными их детьми сердечками. Стайлз кривит уголок рта, когда думает об этом. Он поднимается, небрежно стряхнув с рук налипшую грязь. То, что он чувствует сейчас, можно описать как острую форму любопытства. Такое же Стайлз ощущал всякий раз, когда по отцовской рации объявляли сбор всех офицеров. Он достаёт айфон и фотографирует след. И второй. И третий. Он сходит с тропы, чтобы лучше запечатлеть всю их вереницу. Значок связи всё так же перечёркнут. У Стайлза нет ни единой возможности узнать, какому животному они принадлежат, но он точно знает, что медведи здесь не водятся. И горные львы. Последние тигры Америки доживают свой век в зоопарках. А у того, что имеет такого размера лапы, и зубы будут не меньше. Но самое интересное… Стайлз делает пару шагов вперёд, чтобы сдвинуть ветки орешника и пройти дальше. Самое интересное во всём этом… Он обходит кусты дикой розы, стараясь не зацепиться рукавами за крючья шипов. Самое интересное то, что следы-то пятипалые. У Стайлза на этот счёт тысячи теорий, миллион объяснений. Всё это так волнительно. Он облизывает пересохшие губы. Камера в его руках фиксирует царапины на стволах деревьев. Камера в его руках фиксирует разрытую землю. Сломанные ветки. И клочок серой шерсти. Следов всё больше, больше и больше, они буквально повсюду. Когда Стайлз осознаёт это, он настолько далеко от тропы, что не может её разглядеть. Проблеск ясности похож на удар битой и головокружение одновременно. Это краткий всплеск паники. Как будто ты в аэропорту и перепутал зоны вылета. Как будто твой самолёт улетит через пять минут и ты совершенно не успеваешь. Приходится мчаться вперёд, ориентируясь лишь по световым табло, чемоданы отбивают твои бёдра и лодыжки. Ты кого-то толкаешь и извиняешься на бегу. Тебе нечем дышать в этих прохладных, тщательно вентилируемых залах. Голос диспетчера вызывает стойкий приступ мигрени. Однажды они всей семьёй чуть не опоздали на самолет, и Стайлз прекрасно помнит, на что это похоже. Бесконечные толпы людей, бесконечные, похожие друг на друга выходы и входы. Разница лишь в том, что в аэропорту громко. А здесь — очень тихо. Так тихо, что твоё сердцебиение разносится на десятки километров. Ну или тебе так только кажется. Запах прелой листвы вдруг начинает душить. Горло будто обёрнуто соломенной удавкой — приходится сделать пару вдохов через силу, чтобы отпустило. Стайлз смотрит на следы и думает: «Ещё не всё потеряно». Сколько он шёл? Минут двадцать, не больше. Этого недостаточно, чтобы всё стало по-настоящему плохо. Он делает глубокий вдох снова. И ещё. Пока не берёт себя в руки. Пока не чувствует стойкий запах псины. Интуиция говорит, что теперь им со Стайлзом нужно быть очень-очень тихими. Стайлз пятится, пытаясь понять, с какой стороны дует ветер. Он не отрывает взгляд от шевелящихся кустов, за которыми движется то, чего Стайлз не хочет видеть. Оно становится ближе с каждой отбитой сердцем секундой. Нечто огромное выпрыгивает на поляну, ломая хрустящие ветки, взрывает когтями дёрн и воет. От звука у Стайлза немеет позвоночник и отнимается язык. Это даже не страх, это полная уверенность, что через минуту-другую ты умрёшь. Вот и всё. Часики оттикали. Карма настигла тебя. Встань на колени и молись. Твоя смерть настолько глупа, что её опишут в каком-нибудь справочнике про идиотов. Патологоанатомы будут есть бутерброды у твоего трупа и несмешно шутить про твою сморщенную мошонку и унылый член. Они обсудят твои небритые ноги, бельё и вынесут вердикт, что в этом сезоне такое не носят. Стайлз ярко видит всё то, о чём думает. Он представляет, как кто-то смотрит на его труп с таким выражением лица, с каким сам Стайлз смотрит на пятно разлитого кофе или крошки от низкокалорийного пончика. На что-то, чем не очень-то хочется заниматься. На что-то, навевающее скуку. Омега, разорванный дикой собакой, — да что тут может быть интересного? Зверь припадает грудью к земле, готовясь к прыжку. Матушка, какие большие у тебя глаза! Будто смотришь за край своей могилы. Матушка, какие большие у тебя клыки! Уже чувствуешь, как вспарывают кожу. Матушка, как же остры твои когти! Ещё немного, и переломят рёбра. На том свете у отца не найдётся слов, чтобы сказать, как сильно Стайлз облажался. А Стайлз всё на свете отдал бы, чтобы услышать его голос ещё хоть раз. Не на записи криминальной хроники. Не на старых интервью, сохранённых на ноутбуке. Стайлз пересматривает их так часто, что можно только удивляться, как винт до сих пор не полыхнул. На него внезапно снисходит спокойствие. Смирение Марии Антуанетты, наступившей на ногу палача перед казнью. Умиротворение напичканного барбитуратами смертника. Он сожалеет лишь о том, что не увидит в последний свой миг лица тех, кого любит. Спустя неделю клочки его одежды и непереваренные кости найдут в желудке этого волка. Его убьют, а то, что останется от Стайлза, положат в закрытый гроб. Это — перспектива его будущего, прямая, как ржавая рельса. Но вдруг всё идёт совсем не так, как должно. Вдруг волк прижимается к земле не только грудью, но и задом, толкая куцый хвост между бёдер. Воображаемая ржавчина разъедает воображаемый металл, и волк начинает скулить. И пятиться. Точно так же, как совсем недавно пятился Стайлз. Он отползает назад, прижав уши к голове и жалобно подвывая. Во взгляде его огромных, сияющих заревом глаз плещется ужас. Так тигры смотрят на открытый огонь, а люди — на дуло пистолета. Стайлз понятия не имеет, какая хрень творится в голове у зверя, но с его плеч падает двухтонная плита, как только волк исчезает в глубине чащи. Хочется плакать. Хочется станцевать голышом или сделать что-нибудь безумное. Вернуться в Бикон-Хиллс, найти старого приходского священника — сколько ему уже? Лет девяносто? — и сказать, что Стайлз ошибался. Так ошибался. Вся его жизнь была ложью. — Боже, спасибо тебе! — восклицает Стайлз, и что-то горячее опаляет его затылок. Прикосновение — этот тёплый майский ветер — щекочет его кожу, заставляя поёжиться. И обернуться.
