Sugar-Free

      На этот раз Стайлзу не страшно. Он не может найти ни единой рациональной причины, но всё равно не боится. Всё, что он чувствует, можно описать как бесконечное удивление.       Он говорит:       — Ты, наверно, не в курсе, но в этих лесах волков лет двести как истребили.       Говорит:       — Так что тебя и твоего друга здесь, вообще-то, быть не должно. Так, для справки.       Его сердце пропускает удар. Целую серию мелких ударов, а так и до остановки недалеко. Хочется вколоть себе адреналин напрямую и прикрыть глаза — глянцевая тьма их ослепляет, но не смотреть у Стайлза тоже не получается.       Он парализован. Прострелен волчьим взглядом навылет.       Зверь делает шаг, и вокруг Стайлза становится на несколько ватт темней, словно кто-то выкрутил из солнечного диска лампочку. Весь мир — сплошная чернота, квадрат Малевича, пахнущий небом, пахнущий хвоей, пахнущий всем разнообразием лесного массива.       Волк обнажает клыки. Слишком белые, слишком острые, похожие на собачьи виниры.       Невозможно понять, что у него на уме. Пройдёт мимо? Разорвёт горло? Встречи животных и людей редко кончаются чем-то хорошим. Стайлз читал все эти статьи, смотрел обучающие ролики, где мужчина понарошку нападал на старого бродячего пса. Пёс рычал и лизал ему руки.       Мужчина говорил: «Если на вас есть рюкзак — накиньте его на ведущую руку. Используйте его как щит».       Говорил: «Если нет рюкзака — снимайте куртку. Толстовка тоже подойдёт. Вам нужно защитить чем-то предплечье, чтобы, когда собака начнёт рвать, она не повредила ваши кости».       Но у Стайлза ничего нет. На нём только рубашка и ремни. Чёрному волку придётся ждать вечность, и даже тогда Стайлз не сможет их снять.       — Я, — говорит он, — тебе не обед. И сейчас слишком рано для ужина.       Стайлз ярко-ярко воображает, как рубиновый фонтан зальёт эту прекрасную поляну. Впитается в землю. Даст жизнь корням и траве.       Вообще не страшно.       В мыслях Стайлза сумбур воспоминаний. В мыслях Стайлза Скотт, ветклиника, клетки и собаки. Собаки его почему-то очень любят. Иногда Скотт звал его, чтобы сделать беднягам пару уколов. Эрика просила Стайлза быть рядом, когда Булочке приходилось ставить физраствор. Потому что, когда Стайлз рядом, псы ведут себя спокойно безо всяких успокоительных.       — Это всё твоя аура, бро, — убеждал его Скотт. — Ты как заклинатель змей, только заклинатель собак.       Он любил говорить, что у Стайлза дар. Что если бы Стайлз таким всерьёз заинтересовался, то мог бы стать прекрасным ветеринаром. Но Стайлз не интересовался. Это прерогатива Скотта — всех спасать.       — Подержи её за лапку, — просила Эрика, вытирая слёзы, смешанные с тушью, тональным кремом и болью. — Когда ты держишь, ей не так страшно.       И Стайлз держал. Конечно, он держал, потому что как можно отказать тому, кто вот так тебя просит?       Просто бывают такие люди. Те, к кому на колени запрыгнет ваша злющая кошка. Те, кого оближет ваш натасканный охранник-питбуль.       Волк наклоняет голову. Он дышит широко раздувая ноздри, и Стайлз чувствует себя отсканированным, взвешенным и разделённым на части, как корова на плакатах мясных магазинов. Как все эти туши, размеченные чёрным маркером. Будто он стоит в самом центре конвейера распотрошённых тел и деваться ему некуда.       Так волнительно.       Здесь стоит хорошенько поразмышлять, но Стайлз протягивает руку и касается чёрной шкуры, ни о чём не думая. Мультики научили его этому. Старые детские передачи, давно обанкротившиеся и закрытые, с тряпичными куклами вместо живых актёров.       Он убеждает себя: «Всё будет хорошо».       Он твердит себе: «Это непременно сработает».       Волк замирает. Стайлз замирает. Циркуляцию воздуха в атмосфере ставят на паузу. За секунду сердце Стайлза разгоняется до второй космической. Оно ебашит по рёбрам, как Кит Мун по своим барабанам, и вот-вот вылетит сквозь них прямо в красную пасть.       Пальцы Стайлза дрожат, ему кажется, что волк вибрирует.       — Хороший мальчик.       Это не голос Стайлза. Это скрип несмазанных петель задроченной двери биотуалета. Его трясёт с такой силой, что остаётся только изумляться, как его рот способен производить членораздельные звуки.       — Ну надо же, — говорит кто-то другой где-то вдалеке, — вот кто бы мог подумать?       — Кто бы мог подумать, — продолжает этот «некто», — что ты, малыш, окажешься таким вертким сукиным сыном?       Стайлз отвлекается всего на секунду. Ту секунду, которая нужна человеку для того, чтобы перевести взгляд с объекта на объект.       Миг — и ладонь Стайлза чувствует лишь упругий воздух. Не разобрать, было или не было.       — Серьёзно, — говорит некто, говорит Питер — теперь Стайлз может видеть его лицо, — я почти восхищён. Ты так ловко одурачил наших простодушных ребят.       Когда Питер выходит на поляну, на нём шикарное осеннее пальто из последней коллекции, отглаженные брюки и кожаные перчатки. Каждый его шаг по бурелому наполнен чувством собственного достоинства. Он идёт как модель. И, как модель, как актёр боевика с бюджетом в полмиллиарда долларов, достаёт из кармана наручники. Самые настоящие, не бутафорские. Стайлз может отличить их на раз-два.       — Не говори, — улыбается он, — что я не предупреждал.       От его улыбки Стайлзу становится не по себе.

***

      После их короткого разговора будет всё это. Будут тесные стены номера, ледяной металл наручников на запястье, белоснежный радиатор, впившийся в спину, и охуительно пахнущий сэндвич. Будет Питер, его улыбка и бурбон.       — Тебе к лицу эта рубашка. Дерек выбирал?       Питер не пахнет — воняет опасностью. Запах острый, похож на реактивное топливо. Совсем как на взлётной полосе, когда идёшь по трапу, понимая, что какому-нибудь идиоту достаточно чиркнуть спичкой, чтобы всё разнесло на хрен. Самолёт прогорает полностью всего за девяносто секунд. Интересно, сколько времени потребуется Стайлзу, чтобы сгореть?       Рядом с Питером о таком невозможно не думать. Ты смотришь на него и чувствуешь: да, этот человек вполне способен достать из-за спины канистру с бензином и чиркнуть той самой спичкой. А потом прикурить от того факела, в который ты превратишься.       Стайлз не хочет говорить с ним. Стайлз понятия не имеет, какая стратегия разговора будет правильной, поэтому тянется к сэндвичу, стараясь не задеть бедром согревающий чай с чабрецом. Когда пальцы Стайлза касаются блюдца, Питер невзначай толкает столик. Он откатывается назад буквально на пару дюймов. Но пара дюймов — это слишком много для пальцев Стайлза. Даже если он вывернет себе плечо, всё равно не дотянется.       Ухмылка Питера — почти искусство. Куда там Джоконде с её взглядом.       — Так что, — говорит он, — насчёт рубашки? Только не лги. Терпеть не могу маленьких лживых омег.       — Мой друг, — отвечает Стайлз, — её выбирал мой друг.       Молчание вдруг не кажется таким безопасным. Если честно, рядом с Питером ничего не кажется безопасным. Абсолютно.       — Он или она?       — Она.       — Надо же. Как интересно.       Тон Питера ясно даёт понять, что ему глубоко наплевать.       — Значит, ты из тех, кто любит проблемы, да? Табличка «не влезай, убьёт» — для тебя призыв к действию? Расскажи мне, Стайлз. В чём твоя ёбаная беда?       Он качает стакан в руке, медленно и ритмично. Стайлз косится на свой сэндвич, стараясь не пересекаться с Питером взглядом. Чабрецом пахнет охренительно сильно. Язык вяжет от одного только запаха.       — Мистер Хейл, сэр, — говорит он, — это была одна большая ошибка. Всё, чего я хотел, — подышать свежим воздухом.       — В следующий раз, — Питер щурит свои острые, как осколки арктического льда, глаза, — включай кондиционер. Поможет. Я гарантирую.       Стайлз кивает. Он максимально вежлив.       — Приму ваш совет к сведению, сэр.       — Хорошо. Потому что я не ограничусь наручниками.       — Как скажете.       Питер хмыкает и берёт со стола тарелку с едой. От вида дольки золотистого помидора с натёкшим соком у Стайлза начинает выделяться слюна. Ему кажется, что Питер сейчас выкинет сэндвич в мусорное ведро, но он протягивает Стайлзу эту тарелку.       — Фенилпропаноид — это ты лихо придумал, — произносит он, наблюдая за тем, как Стайлз придерживает тосты. — Нельсон обзвонил десяток аптек, прежде чем один из фармацевтов сжалился над ним и сказал, что это совсем не лекарство. Думаю, остальные знатно посмеялись. «Какой весёлый пранк! — подумали они. — Стоит его поддержать». Но знаешь, я не любитель пранков. Все эти видео, где чокнутые мамашки мажут памперсы шоколадной пастой, вызывают у меня головную боль.       Стайлз жуёт, стараясь, чтобы крошки не попадали на брюки.       — Дерека ты зацепил. И, хоть я никогда не разделял его вкусы, признаю, нечто такое в тебе есть. Так что может, — Питер наклоняется вперёд, нависая над Стайлзом, — ты перестанешь таскать его за яйца? Это, представь себе, у альф чувствительное место. Рано или поздно у Дерека начнётся аллергия, малыш, и тебе повезёт, если ты не окажешься на ближайшей свалке расфасованным по пакетам. Ты же умный мальчик, должен соображать. Или папочка-шериф не читал тебе на ночь сводки криминальной хроники вместо сказок?       Стайлз кусает здоровенный такой кусок и тут же глотает чай. Морщится от вкуса.       — Ты ведь уже понял, — Питер великодушно не требует ответа, — что Дерек не простой человек. Он не тот, кого стоит доставать. В твои обязанности входит следить, чтобы он был в приподнятом настроении и хорошо кончал утром, днём и вечером. И что я вижу? Ты не справляешься даже с такой незатейливой хренью. Так займись, наконец, образованием. Развивай таланты. Почитай камасутру. Вычеркни пункт «наебать Дерека» из своего ежедневника прямо сейчас.       — Но, сэр, — говорит Стайлз, — мне не достать до ручки. Вы же меня приковали.       Питер ласково щурится.       — И искренне надеюсь, что это поможет. Потому что в другой раз я сломаю тебе колени. А сейчас, — он кидает Стайлзу пачку салфеток, — вытри руки и дай мне свой телефон.       Взяв айфон, Питер разглядывает экран. Хмыкает. Возвращает назад.       — Умница. Теперь разблокируй его.       Стайлз не двигается.       — Разблокируй, — повторяет Питер, — чтобы мне не пришлось отрывать твои пальцы. Я знаю, такие ребята, как ты, везде ставят свои отпечатки вместо паролей.       — У вас какой-то фетиш на насилие? — бормочет Стайлз. Он касается бокового сенсора и снимает блокировку. На экране изображено то, что последним зафиксировала камера, — неестественно огромные отпечатки звериных лап посреди леса.       — Однажды он у всех появляется, — Питер лениво листает галерею. Негромко вздыхает. По ушам бьёт звук смятой бумаги. — Прости. Не могу позволить этим снимкам стать достоянием общественности. Возможно, я лишу тебя Нобелевской премии или чего-то подобного. Надеюсь, ты не слишком расстроен?       — Я рыдаю внутри, — отвечает Стайлз. Он доедает сэндвич, потерявший всякий вкус, но всё ещё приятный на языке. — Вам просто не видно.       Питер хмыкает и откидывается на спинку кресла, удаляя, удаляя и удаляя его фото.       — Там мои нюдсы.       — Не трясись. Захочу впечатлиться — зайду на порнхаб. Твой член и задница не представляют для меня интереса.       — Ясно. А откуда здесь волкособы? Или что там за порода?       Пальцы Питера замирают. Он отрывает взгляд от экрана. Затем говорит:       — Из разных мест. Некоторые из Америки. Кое-кто приехал из-за границы.       — Дюкалион их разводит?       — Можно сказать и так. В каком-то смысле это его хобби. — Питер скалит зубы, будто услышал охуенную шутку. — Но они здесь нелегально, так что не советую распространяться о том, что видел. Мало ли, какие будут последствия.       — Твиттер уже в курсе. Они собирают экспедицию в эти места. Обещали захватить зоолога.       — А я в курсе, что ты врёшь. Предупреждал же, малыш. Не пытайся лгать Хейлам. — Питер вдруг поворачивает голову. Говорит: — Кажется, мне пора.       Дверь ударяет в стену с таким грохотом, что остаётся только удивляться — как не слетела с петель.       — Какого хрена, Стайлз?! — орёт Дерек, и Стайлз вжимается в радиатор, пытаясь просочиться между белыми рёбрами. — Какого хрена ты делал в ебучем лесу?!       Дерек выглядит не как Дерек. Он взъерошен, небрит, пуговица застёгнута через одну, а галстук размотан и болтается у пряжки ремня.       — С тебя причитается, племянничек, — Питер встаёт с кресла, на ходу разминая плечи. Подхватывает пальто. — Я мог заняться вещами куда более интересными. Нянчить твою киснущую от скуки омежку мне не впёрлось.       Дерек не удостаивает его даже взглядом.       — Всё, о чём я просил тебя, — сидеть, блядь, ровно! — Питер выходит, прикрыв за собой дверь. — А ты вместо этого сделал что?!       — Вышел подышать свежим воздухом? — помогает Стайлз.       — Хочется подышать — открывай хренову форточку!       — Я и открыл.       Дерек стискивает зубы, но его брови тут же взлетают вверх.       — Это что, наручники?       — Садись, я всё расскажу. Тут долгая история, — объясняет Стайлз. — А у меня остался сэндвич, и я хотел бы с ним разобраться.       — Стайлз, — говорит Дерек уже другим, абсолютно нормальным тоном, — где ключи?       Стайлз поднимает на него печальный взгляд.       — Не имею ни малейшего понятия.

***

      Ужин, который следует за этим разговором, полон гармонии. Никаких нарушающих её элементов. Никакого насилия и неудобных разговоров.       Стайлзу кажется, он попал на самый светский раут. Все обсуждают погоду, акции и курс иностранной валюты. Все выглядят отдохнувшими и говорят так увлекательно. Невозможно не проникнуться атмосферой всеобщего радушия. Всё настолько идеально, что это настораживает.       Стайлз ужасно напряжён. Он старается быть готовым ко всему.       Ничего не происходит.       Гости говорят, что филе лани в этом году приготовлено великолепно.       Гости говорят, что следующей осенью стоит собраться снова.       Стайлз в разговоре не участвует. Он ест своё филе в слоёном тесте и не отсвечивает. Он позволяет Дереку разобраться со всеми разговорами. Его запястье немного болит от браслета наручников. Дереку пришлось их сломать, потому что Питер уехал, а ключи они так и не нашли.       Он просто обязан рассказать об этом Скотту, когда тот придёт в себя. Стайлз воображает их диалог столько раз, что голова начинает болеть.       Он всё чаще смотрит в окно, на затянутый липким туманом лес. Хочется спросить о том, что Стайлз видел, но за весь день и вечер он так и не находит подходящий момент. Дерек сказал, что там везде понапиханы скрытые камеры. Именно так он и узнал обо всём, что произошло. Увидел, так сказать, из первого ряда. И да, он действительно охотился. Всё, как сказали сотрудники отеля. Охотился в совершенно неподходящее время и в совершенно неподходящей одежде.       Если честно, Стайлз бы не удивился, узнав, что Дерек и его «друзья» участвовали в какой-то извращённой оргии. Что где-то в глубине леса у них есть капище, которому они — все-все присутствующие — поклоняются. Что тот, на кого они «охотились», ходил на двух ногах и умел говорить.       О, воображение подкидывает Стайлзу просто ужасные вещи. Среди них нет ни одной, где обошлось бы без крови или трупа.       Дерек отвечает кому-то, что, вероятнее всего, весь следующий год проведёт в Швеции. Он не уверен, что сможет приехать или поучаствовать в охоте снова в ближайшее время.       Это всё звучит как какой-то грёбаный эвфемизм, сути которого Стайлз никак не может уловить. Гости косятся на него, когда думают, что Стайлз не смотрит: он чувствует на себе внимательные взгляды. У него ощущение, что все в этом зале видели, как он чуть не обделался от страха в том лесу, а потом совершил максимальную глупость.       Его ладонь помнит тепло чёрной шерсти. Её текстуру. Мягкость. Это засело в голове вспышкой страха, сердечным уколом адреналина.       Стайлз смотрит на лес и думает о том, что делает чёрный волк, пока Дерек отвечает на очередной скучнейший вопрос. Он не замечает, когда все начинают расходиться. Понимание приходит к нему с отблеском фар на потемневшей улице.       Когда Стайлз оглядывает зал, то понимает, что тот почти пуст. Не считая официантов, Дерека и Дюкалиона. Их разговор становится профессионально-деловым и дико нудным. Бизнес, партнёры, планы на следующий квартал. Если честно, Стайлз не особо вникает. Его клонит в сон. Хочется домой. Ремни натирают шею, от каблуков болят пятки. Он чертовски устал. Эти два дня вынули из него всю душу, перемололи и подали в качестве закуски. У Стайлза совсем не осталось сил. Он готов уснуть прямо над тарелкой салями, когда Дерек говорит: «Нам пора».       Дюкалион кивает. Его слепые глаза смотрят аккурат между ними.       — Эти два дня, — произносит он, — были по-настоящему захватывающими. Тебе стоит чаще приезжать в Штаты, Дерек. Я готов оплатить тебе билет.       — Очень великодушно с твоей стороны, — Дерек встаёт из-за стола и помогает встать Стайлзу. Поддерживает за локоть, чтобы он не убился о край стола. — Я рад, что мы всё обсудили.       — Взаимно, Дерек. — Дюкалион упирается взглядом в невидимую точку на стене. — Взаимно.

***

      Они едут в звенящей тишине. Стайлз отбивает воображаемый ритм по колену. Ткань брюк заглушает звук.       — Мы пойдём с тобой на дно, детка, на самое дно, — он напевает вполголоса.       В салоне приятно пахнет нагретой кожей, и Стайлз прячет глаза за стёклами дешманских солнцезащитных очков, купленных на заправке за два доллара. Продавец смотрел на него, разодетого в дизайнерские шмотки, как на кинозвезду. Как на актера, сошедшего с красной дорожки. Стайлз взял энергетик, маленький сникерс и эти самые очки, напоминающие маску штурмовика из звёздных войн. На них было написано «Stor Wors. Made in China». Стайлз влюбился в эти стёкла серебристого цвета. Когда смотришь сквозь них, то кажется, будто наступила зима. Всё вокруг обретает молочный цвет: деревья, трава, небо.       Стайлз взял две пары. Для себя и Скотта. Продавец оформил ему шикарную скидку. «Никто не брал их с две тысяча второго», — доверительно рассказал он. Стайлз ответил, что урвал настоящее сокровище.       Он видел, как продавец подошёл к окну, чтобы проводить их взглядом. Он всё стоял и стоял, пока автомобиль не скрылся из виду.       — Я лягу с тобой детка, если захочешь, и мы увидим звёзды уо-оу.       Стайлз подпевает фантомной мелодии в своей голове.       Он скашивает взгляд — у Дерека над плечом завис отпечаток круглой луны. Дерек ничем не выдаёт своего дискомфорта от какофонии его голоса. Он гладит Стайлза по бедру, думая о чём-то своём.       Стайлз закладывает руки за голову, откидывается назад и потягивается, разминая затёкшую спину. Он тихо надеется, что это был его последний «деловой вечер». Потому что одного такого ему хватит на целую жизнь.