Sugar-Free

      Когда Мелисса сообщает о том, что Скотт пришёл в себя, у Стайлза как раз середина смены. Эта новость похожа на удар под дых и ядерный взрыв одновременно. Глохнешь. Земля уходит из-под ног. Ты чувствуешь себя в невесомости. Будто притяжение перестало работать как нужно, ты вот-вот вылетишь в открытый космос и станешь частью мусорного кольца, окружившего планету.       Стайлз забывает, как дышать. Вдох застревает в его горле.       Посетитель спрашивает, всё ли с ним в порядке: кофе перелился через край стакана. Стайлз улыбается так широко, что, наверное, похож на хренова маньяка. Он извиняется, говорит, что всё в полном ажуре, и угощает посетителя медовым пирогом за счёт заведения. Его сердце колотится так быстро, что можно начать опасаться за свою жизнь.       Стайлз печатает в ответ: «Я буду через десять секунд».       Айзек, стоящий рядом, заглядывает в экран смартфона через его плечо. Он видит сообщение Мелиссы о Скотте и меняется в лице. Его дыхание перехватывает. Стайлз почти не чувствует его, когда читает: «Не попади в аварию, милый. С ним всё хорошо. Штрафы за превышение нам не нужны. Люблю тебя».       — Я поеду с тобой, — Айзек ставит его перед фактом и прежде, чем Стайлз успевает возразить, удивиться, ответить хоть что-то, набирает их сменщика, выходя из-за стойки. Стайлз понятия не имеет, что Айзек ему обещает, но Джордан появляется в кафе спустя семь минут.       Эрика наблюдает за ним. Обида и горькое любопытство витают в воздухе. Стайлз кивает ей. Выводит губами: «Я всё объясню. Позже». Уходя в раздевалку, он замечает, как Бойд кладёт ладонь на её предплечье и что-то негромко говорит. Что-то, что слышит только она. Эти двое умудряются выглядеть до неприличия интимно в любом месте, забитом людьми.       — Обними его за меня, — успевает шепнуть Эрика за секунду до того, как Стайлз вылетает на улицу. Запах её духов оседает на коже.

***

      Айзек ни слова не говорит о том, что в салоне джипа воняет куревом. Айзек не комментирует обивку сидений из дешманского кожзама и изоленту на ручках дверей. Он пристёгивает ремень и поправляет стекло заднего вида.       — Гони.       Стайлз полностью игнорирует приказной тон его голоса. Ему нет дела до никому не всравшегося пиетета. Он действительно старается не попасть в аварию сейчас, потому что, ну, это будет крайне иронично — загреметь в больницу в такой момент.       Полчаса, потраченные на дорогу, кажутся Стайлзу вечностью. Он будто едет по шоссе миллиард лет. Кажется, парочка постовых видеокамер его таки засекает.       «Прости меня, Ма, — думает он, — но без штрафов тут всё же не обойдётся».       Когда они приезжают в больницу, когда Айзека спрашивают, кто он такой и кем приходится мистеру МакКоллу, Стайлз врубает своё красноречие на полную. Он убеждает медсестру в том, что Айзек — брат Скотта, прилетевший из Индии. Он преодолел одиннадцать тысяч километров, просто чтобы подержать Скотта за руку. Половину этого пути Айзек провёл на слоне. Стайлз рассказывает о любви его родителей — улыбчивого американца и прекрасной индианки. Поэтому он так похож на коренного европейца. Всё дело в генетике. Всё всегда в ней.       Дежурная медсестра — очаровательная женщина лет пятидесяти семи — прижимает ладонь к сердцу и слушает Стайлза открыв рот. Айзек хмурится.       — О, Хинди, это такой прекрасный язык! — говорит она. — О скажите на нём хоть что-нибудь! Прошу, пожелайте здоровья моим внукам!       — Мне так жаль, мисс, — Стайлз изламывает брови, — но Аджит дал обет молчания. Чтобы наш дорогой брат скорее поправился.       Медсестра вздыхает и вытирает покрасневшие глаза маленьким платком. Она выдаёт им халаты и маски. Велит быть как можно тише.       Она говорит: «Мальчику нужен покой».       Говорит: «У вас есть час. Но для господина Аджита, преодолевшего такой путь, я найду пять дополнительных минут, пока схожу за кофе».       Стайлз утверждает, что час — это ничего. Час — уже больше всего, что было у них две недели назад.       — Аджит? — только и говорит Айзек, как только медсестра уходит.       — Имена не мой конёк, — признаётся Стайлз.       — Когда ты успел сочинить свою историю?       — Пока мы шли до регистрационной стойки.       Айзек качает головой.       — И как она повелась на эту хрень?       — Я могу быть убедительным, когда надо. Поверь.       — Верю. И надеюсь, что для своих детей ты воспользуешься справочником имён.       Стайлз это никак не комментирует. Внутри него всё стянуло возбуждением. Предвкушением. Страхом. Стайлз не может определиться, чего в нём больше.       — Иди первым, — говорит он вдруг. Айзек не заставляет себя упрашивать.       Стайлз чувствует его запах, когда Айзек проходит мимо. Мягкая, нежная ваниль. Ему впервые становится жаль, что Скотт не способен его ощутить.       Ну почему, почему он думает о всякой херне?       У него дрожат руки. Он трёт пальцы, изумляясь тому, какие они липкие. Стайлз так сильно боится того, что может увидеть. И что может не увидеть. Последний раз он говорил со Скоттом месяцы назад. Он не знает, захочет ли Скотт сказать ему хоть слово. Стайлз не знает, захотел бы он сам говорить с кем-то после комы и трепанации.       Он мнётся на пороге, глядя на спину Айзека, на развевающиеся полы его халата. Он как пятиклассник на приёме у андролога, пытается подготовиться ко всем неудобным вопросам.       — Милый? — Мелисса зовёт его. Этот голос раздаётся сквозь тысячу световых лет от Стайлза. Ему страшно. Он на грани панической атаки.       — Да, — говорит Стайлз, — сейчас. Шнурок развязался.       Она выходит к нему, берёт за руку, как пятилетку, и заводит в палату. Стайлза бьёт дрожь. Ему приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы дойти до кровати.       Скотт так сильно похудел. Скулы заострились, под глазами залегли километровые тени. Стайлз сглатывает комок, размером с кулак, когда Скотт открывает голубоватые веки. Он бледный, белый, белее наволочки, на которой лежит. Бинты на его голове чем-то измазаны. Страх пульсирует у Стайлза под диафрагмой.       Он садится на острый край, накрывает ладонью тонкие пальцы. Сосредотачивается на писке аппаратов. Их подключено к Скотту столько, что в глазах рябит от обилия проводов и трубок.       — Ого, — тянет он, его голос дрожит, как стакан в руках больного паркинсоном старика, — ты прям Дарт Вейдер.       Скотт смотрит на него долгим, странным взглядом. Затем разлепляет сухие, заветренные губы.       — А ты кто? Я тебя что-то не помню.       Внутри Стайлза что-то умирает. Бам! — и лопается. Расходится по швам. Становится нереально дышать, потому что он не чувствует свои лёгкие. А потом Скотт улыбается. Слабо и болезненно.       — Круто я подколол, а? За Дарт Вейдера.       Его голос очень тихий. Он исцеляет Стайлза меньше, чем за секунду.       — Идиот, я же мог умереть.       Эту фразу приходится почти выдавливать из себя. Стайлз больше не хозяин своим голосовым связкам. Он будто человек, которому разрезали горло. Провели операцию с частичной анестезией. Стайлз не чувствует свою глотку, а его всё заставляют и заставляют говорить.       — Пиздец ты долго спал.       — Сам задолбался.       Мелисса молчит. Не говорит даже привычное: «Следите за языком, молодые люди! Я готова терпеть лишь цензурный английский».       — Я скучал по тебе.       — И я, — Стайлз наклоняется, чтобы обнять его. На самом деле, это даже на объятия не похоже: он просто утыкается носом в пропитанную антисептиком ткань больничной рубашки, удерживая свой вес на руках. — Это от Эрики. Бойда. И от меня.       Скотт слишком слаб, чтобы ответить, но Стайлз чувствует прикосновение к своему запястью. Пальцы Скотта задевают наручные часы, когда он отстраняется. Айзек говорит:       — Я рад, что ты с нами, МакКолл.       Он поправляет подушку Скотта. Его аромат отпечатывается прозрачным пятном на наволочке. Все делают вид, что ничего не замечают. Скотт улыбается ему, почти незаметно кивает. Выражает взглядом больше, чем смог бы словами. Под коктейлем успокоительных и седативов он засыпает.       Время замедляется. Разрезанный кондиционером воздух становится плотней. Дышать всё ещё тяжело, но Стайлз с этим справится. Теперь-то ему что угодно под силу.

***

      — Знаешь, — начинает Айзек, стоит им выйти на серую от мороси улицу, — тебе стоит вызвать такси. В таком состоянии ты только до морга доберёшься.       Стайлз с удовольствием вдыхает сырой прохладный воздух. Он чувствует себя как никогда живым. Всё в этом мире доставляет ему радость. Слова Айзека ничего не испортят.       — У тебя зрачки, как у наркомана.       — Это от героина. Я успел ширнуться, пока ты ходил в туалет.       Айзек хмыкает. Поднимает воротник пальто, защищаясь от ветра. Он смотрит на Стайлза, наслаждающегося унылым небом, сквозь острый прищур. Его взгляд ощущается как стекловата.       — Как ты планируешь всё объяснять?       — Объяснять что? Где я прячу героин?       — Откуда вы с Мелиссой достали деньги.       Стайлз равнодушно ковыряет носком кед трещину на асфальте. После каблуков простые занюханные кеды кажутся божьим благословением.       — Я хочу знать, — продолжает Айзек, — какой вариант рассказать, когда Скотт придёт в себя и узнает, сколько стоят сутки в его палате.       Мимо проносится машина скорой помощи. От мигания проблесковых маячков в глазах рябит. Стайлз видит, как пара ребят в форме бегут прямо к скорой. Они что-то кричат, но ветер превращает их крик в немое движение губ. Стайлз пожимает плечами.       — Скажи, что я толкнул свою печень на чёрном рынке и добавил ещё немного из заначки на колледж.       — Скотт не купится на это дерьмо, Стайлз. Никто не купится. Рано или поздно он узнает, чем ты приторговываешь, и сильно сомневаюсь, что придёт в восторг от этой новости.       Они наблюдают, как санитары помогают выгрузить носилки с пострадавшим на эстакаду. Стайлз не видит крови. Возможно, это сердечный приступ.       — Думаешь, меня волнует?       — Будет волновать, когда Скотт начнёт задавать вопросы. А он начнёт.       Санитары всё ещё кричат. Проблесковые маячки гаснут, сирена затыкается, двери распахиваются и смыкаются снова. Наступает тишина. Она такая резкая, что почти оглушает. Самый Счастливый День Стайлза Стилински может стать для кого-то страшным несчастьем.       — Когда начнёт — тогда поговорим.       Айзек качает головой. Влажные кудри облепили его лицо — в искажённом фонарном свете они кажутся Стайлзу ржаво-рыжими, но ему всё равно идёт. Его лицо, одухотворённое и красивое, как у акварельного херувима, морщится. Похоже на головную боль.       — Никак не могу взять в толк, Стайлз, лучший ты друг или худший.       Стайлз говорит:       — Я — всего понемногу. — Он кивает на канареечно-жёлтый автомобиль, подъехавший к стоянке: — Тебе пора, Айзек.

***

      Возможно, Айзек был прав, — думает Стайлз, едва вписываясь в очередной поворот, — возможно, ему стоило взять такси. Джип ревёт, изо всех сил сопротивляясь гравитации и не заваливаясь в кювет каким-то чудом.       Стайлз продолжает давить на газ. Он спокоен. Внутри него бесконечное озеро талой воды. Зеркальной поверхности не касается ни одна рябь.       Он дёргает натужно скрипящий рычаг передач, вспоминая, что сто лет не был в автомастерской. Что давненько не заглядывал в бургер-кинг. Он уже забыл, когда последний раз ел роллы. Или был в библиотеке. Мисс Филлипс его не узнает. Кажется, он где-то посеял читательский билет.       Его окно распахнуто, ветер врывается сквозь него, остужая висок и затылок. Он умирает от желания чего-нибудь сожрать. Вкус еды, будь это трижды картон, политый жирным соусом, — кажется ему замечательным.       Он едет домой, размышляя о сочных куриных ножках, о двойной порции колы и вишнёвом пирожке. Эти мысли кажутся ужасно привлекательными. Рональд Макдональд подмигивает ему с рекламного табло, так что Стайлз съезжает в ближайший МакДрайв. Он покупает обед на двоих с Роял и набор Хэппи-Мил с рандомной фигуркой ребят из Лиги Справедливости. Если Стайлзу повезёт, это будет Бэтмен. А Стайлзу повезёт, он знает. Это его день. День, когда возможно всё, даже невозможное.       Запах говяжьих котлет и картошки фри просто охуенен. Стайлз отстукивает по рулю знакомый с детства ритм, подпевая голосящему радио. Мягкие булочки с кунжутом греют его колени.       В последний раз он был так обдолбан счастьем, когда Лидия Мартин согласилась с ним станцевать. Она была такая красивая, даже заплаканная, даже с опухшими веками и потёкшей тушью. Её прикосновение, тепло её кожи, момент, когда она позволила Стайлзу опустить ладони на свою талию и вести её по танцполу, стоил всего. Он был незабываем. Это воспоминание из тех, что делает тебя пьяным вдрызг, как только о нём подумаешь. Фотокарточка мгновенья, навечно спрятанного в твоём нагрудном кармане. И сегодняшний вечер станет одним из таких.

***

      Подъезжая к лофту Дерека, он не замечает ничего необычного. Всё точно так же, как было утром, вчера и позавчера. В центральном окне горит свет. Ничто не вызывает у Стайлза беспокойство.       Он делает всё, как всегда: паркуется, берёт пакеты с едой, захлопывает дверь джипа, привычно погладив синий бок. Поднимается наверх.       А потом двери лифта распахиваются.       Первое, за что цепляется взгляд Стайлза, — это, почему-то, горка одежды у дивана. Она выглядит до того нелепо, что моментально приковывает к себе взгляд. Белая рубашка, брюки, кажется, пиджак — всё свалено как попало — мешанина чёрно-белой ткани. Её вид ставит Стайлза в тупик. Белые боксеры — особенно. Явно не его. И точно не Дерека.       Во рту вдруг становится кисло.       — Стайлз.       Он моргает, вздёргивает брови и поворачивается на голос. Смотрит в центр комнаты. На одетого Дерека. И раздетого Луи.       — Охренеть, — выдаёт он, беззащитно прижимая к себе пакеты с едой.       — Стайлз, — повторяет Дерек, заставляя его сосредоточиться, заставляя зафиксировать на себе взгляд. Ну, не только на себе. Стайлз видит тонкие пальцы, узкие бёдра, блестящие от смазки. Аромат яблонь такой сильный, что кружится голова.       «Сейчас, — думает Стайлз, — он скажет мне свалить».       Его палец почти тянется к кнопке лифта, но Дерек вдруг говорит:       — Вызывай неотложку.       Дальше всё происходит настолько быстро, что толком не успеваешь уловить. Раз — и Луи шлёпается задницей на диван, два — и Дерека нет, три — слышно щелчок дверного замка и шум воды.       — Приехали, блядь, — грустно тянет Стайлз, всё сжимая в руках свои несчастные бургеры. — Ну пиздец, отпраздновал.       Запах чужой течки разливается в воздухе.