Sugar-Free

      Первое, о чём Стайлза спрашивают: «Вы можете описать, что он делает?»       — Пожалуйста, — кричит Луи, колотя по двери кулаками. — Пожалуйста, мистер Хейл, пометьте меня!       Стайлза спрашивают: «Происхождение этой течки естественное или медикаментозное?»       — Пожалуйста, — Луи кричит, перебивая голос диспетчера девять-один-один, — откройте дверь!       Его спрашивают: «Омега принимал стимуляторы?»       — Я, — отвечает Стайлз, — понятия не имею.       Он звонит из кухни, зажав мобильный плечом. Всё вокруг пропитано запахом яблок. От него так кружится голова, что приходится стоять рядом с открытым окном — Стайлз от него не отходит. Он не уверен, что не потеряет сознание, если снова переступит порог гостиной. Ему пришлось выкинуть все бургеры и картошку фри. В Хэппи-Мил ему достался Супермен. Этот день идёт не так, как должен.       — Вблизи вас есть половозрелый альфа?       — Да. Да, есть. Один. Но он заперся в ванной.       Девушка-диспетчер замолкает. Ну да, Стайлз не удивлён. Он такие сюжеты видел только в порно, триллерах и комедийных сериалах. Он не знает, насколько хватит выдержки Дерека. Только Богу известно, через что он проходит, чтобы не сломать дверь и не трахнуть Луи прямо на пороге.       — Это, — говорит девушка, — беспрецедентная ситуация в моей практике.       — Круто. Рад за вас. А мне-то что делать?       — Экипаж скорой помощи подъедет через пятнадцать минут, — отвечает девушка и кладёт трубку. Его вопрос она игнорирует.       — Пожалуйста! — надрывается Луи. — Я рожу вам альфу, рожу омегу! Только откройте! Я так хочу от вас ребёнка!       «Пятнадцать минут, — вертится у Стайлза в голове. — Всего лишь пятнадцать минут».       Он смотрит на отцовские часы. Вытирает краем рубашки заляпанный чем-то циферблат. Просит Господа Бога помочь ему. И возвращается.       Луи обращает на него внимание не больше, чем на бубнящий новостную сводку телевизор. Его колени в крови, костяшки разбиты в мясо и выглядят просто ужасно.       Он плачет. Жмётся к двери. Стайлз замечает край полотенца, забитого под неё со стороны Дерека. В школе, на дико скучных занятиях по здоровому образу жизни, его учили, что, если всё вокруг горит, а выхода нет, нужно прятаться в ванной. Нужно намочить полотенца, тряпки, грязное бельё и заткнуть всем этим щели. «Так вы продержитесь до приезда спасателей, — говорили ему. — Главное — не дать просочиться дыму. В ванной, с её неиссякаемым источником воды и отличной вентиляцией, вы будете в безопасности. Какое-то время».       Какое конкретно время будет безопасно, учитель не сказал. Слишком много переменных, которые невозможно учесть. Плита потолка может рухнуть. Пол — обрушиться. Ваше сердце может не выдержать того, что происходит. Никто не даст гарантии, что, следуя правилам, вы сможете выжить. Просто шансы повышаются.       Лужица вязкой смазки растекается под ногами Луи, вопящего:       — Он вас даже не метил!       И:       — Он с вами за деньги!       Стайлз стоит позади него, чувствуя нарастающую мигрень. Ему хочется, чтобы Луи собрал вещи и свалил. Компенсировал отбитый аппетит и испорченную еду.       — О, пожалуйста, — Луи бьётся в дверь грудью, с разбитых рук капает кровь, — пожалуйста. Пожалуйста! У меня внутри всё горит! Вы нужны мне! Так нужны!       Это правда. Любой омега знает, что проще угробить гормональную систему экстренным приёмом подавителей, чем пережить течку без альфы. Пока Луи хочет просто трахаться. У него температура. У него нечувствительность к боли. Он ещё может контролировать себя, поэтому способен вести диалог. Он чует Дерека и хочет к нему. Тут речь даже не о сексе, а о самой настоящей животной ебле. О программе биологической помощи. Она встроена в каждого альфу, имеющего член и не имеющего пару. Истинный — он как пояс верности, надеваешь — и больше не стоит. Но у Дерека истинного нет, а всё идёт не так, как написано в учебниках.       Стайлз не представляет, что нужно сделать, чтобы противиться этому. Возможно, прямо сейчас Дерек дрочит на запах Луи. Или пытается оскопить сам себя. Другие варианты не приходят ему в голову. Он слишком устал.       — Я, — говорит Луи, — так вас люблю. — Его пальцы всё дёргают и дёргают дверную ручку. — Пожалуйста, позвольте мне войти. Помогите мне. Спасите меня. О, прошу вас! Это невыносимо!       Он дрожит. Сводит колени, растирая бегущую по ногам смазку. Через полчаса у Луи начнутся первые спазмы. Через час они будут настолько сильными, что он не сможет ходить. Ослепляющая боль станет побочным эффектом его «любви». Любви, которая как раствор щёлочи, как кислота. Любви, к которой не стоит прикасаться голыми руками.       В жизни Стайлза любовь не привела ни к чему хорошему. Мать любила его. Отец любил. Скотт вляпался в это. И где они теперь? Где теперь Луи? Долбится в дверь к альфе, который плевать на него хотел, и умоляет себе вставить.       На его шее белеет метка, аккуратная, как с фотокаталога «Кусай омег правильно». На безымянном пальце блестит обручальное кольцо. Обратную сторону таких обычно украшают банальщиной в духе «ИДЕАЛЬНАЯ ПАРА» или «НИКТО КРОМЕ ТЕБЯ». Возможно, тот, кто его подарил, прямо сейчас выключает рабочий компьютер. Прощается с коллегами. Отвешивает дежурный комплимент старушке-уборщице и думает о том, что приготовить на ужин и стоит ли купить бутылочку вина. Они так отдалились друг от друга. Может, устроить романтический вечер? Может, заехать в ювелирный? Маленький подарок поможет. Всегда помогает.       Этот кто-то сядет в своё авто, вспоминая, сколько денег осталось на счёте. Он не знает, что здесь, на другом конце города, его брак смывают в унитаз, как грязный вонючий гандон. О таком не думаешь, когда рабочий день подходит к концу.       Если это — любовь, то кому она нахуй нужна?       С каждой секундой Стайлз всё сильнее проникается сочувствием к Дереку. Он думает об омегах, уже пытавшихся провернуть с ним подобное. Про тех, о ком заходилась криком пресса, и тех, о ком она умолчала.       В конце концов, это просто утомительно. Ощущение, что все пытаются тебя наебать, может привести разве что к паранойе. Ты не захочешь строить отношения. Ты не захочешь верить обещаниям, браслетикам «ILU» и колечкам с гравировкой. Ты пойдёшь на элитный аукцион, выберешь того, кто пахнет наименее отвратительно, и купишь его. Ты будешь тем, кому оказывают услугу. Ты заплатишь за честность, за возможность свободно дышать и отсутствие быстрорастворимой лапши на своих ушах. Ты отстегнёшь огромную сумму, потому что тебе так легче поверить в чужую честность. Потому что так проще. Потому что деньги решают, и ты в это веришь.       Стайлз понимает. Каждый вдох, насыщенный концентратом чужих феромонов, помогает ему в этом.       Он оставляет Дерека наедине с душераздирающими криками. Ему нужно время, чтобы распахнуть все окна в доме и найти пульт от системы сплит-контроля, закатившийся под диван в компании пакетика сырного соуса. Стайлз врубает режим фильтрации воздуха на полную мощность, превращая лофт в филиал арктики.       Когда он возвращается к ванной, Луи сидит прислонившись к двери плечом. Его бёдра раздвинуты, прижатые к животу ладони едва прикрывают вставший член. Он смотрит так, что становится ясно: будь у Луи огнестрел, Стайлз уже валялся бы с дыркой во лбу. Но Стайлз срать на это хотел.       Он кидает Луи одежду со словами: «Лучше бы тебе натянуть трусы до приезда врачей» — и совсем не чувствует жалости. Его эмпатия сейчас на нуле. Бензобак пуст. Всё топливо прогорело. У него не осталось сил сопереживать.       Луи рассматривает вещи бессмысленным взглядом, а затем в его глазах что-то мелькает. Секунда осознанности в бесконтрольном потоке бреда.       — Он уже рассказал тебе, да? — Его голос звучит до ненормального нормально. — Рассказал, кто он такой? Не может быть, чтобы нет.       Стайлз понятия не имеет, что он несёт. Стайлз говорит:       — Всё так. Стоит вернуться с работы, как он сажает меня на колени и затирает за свою нелёгкую жизнь. Наш типичный вечер.       Луи вдруг меняется в лице.       — Ты не знаешь. — Его губы растягиваются в неправильную, неприятную улыбку. Он вдруг начинает ржать. — Ты же… ни хрена… не знаешь… — Не смеяться, не хихикать, а истерично хохотать, захлёбываясь воздухом. Писк домофона в этом грёбаном артхаусе кажется Стайлзу божьим благословением. Он толком и не помнит, как открывает дверь или впускает врача.       Вот Луи смеётся, вот доктор с усталым лицом стучится к Дереку. Вот он говорит: «Сэр, речь о вашей безопасности. Сэр, вы должны быть благоразумны». Его голос звучит в ритме «как же я заебался, мужик, как же заебался». Он говорит что-то ещё, пытается достучаться в прямом и переносном смысле, но Стайлз уже не слушает. Ему делают укол. Он жмурится, чтобы не видеть иглу. Медбрат хлопает его по плечу, затем по щеке, затем нос обжигает запах нашатырного спирта.       Ему оставляют ампулу и шприц. Говорят, что лекарство нужно встряхнуть. Обязательно выпустить воздух. Колоть внутримышечно. Никто не спрашивает его, не упадёт ли Стайлз в обморок. Никто не спрашивает, сможет ли он это сделать. Зато медбрат уточняет, сколько тут стоят квартиры. Ведь лифт — это так удобно. Особенно для человека с больными коленями.       Потом врачи уходят. Стайлз приходит в себя у двери в ванную, со шприцом, зажатым в руке. Ему холодно. В лофте сквозняк и пробирает до костей.       — Дерек, дружище, открывай, это я.       — Убирайся.       Слова звучат глухо, будто что-то забилось в рот Дерека и мешает движению языка. Обычно такая речь у пьяных или тех, кто не рассчитал количество попкорна за сеансом кино.       — Это приказ или рекомендация?       Что-то влетает в стену и бьёт с такой силой, что Стайлз подпрыгивает. Звук такой, словно Дерек саданул по стене кувалдой, но Стайлз был в этой ванне и знает — никакой кувалды там нет.       — Ты унитаз сорвал?!       — Съеби с лофта! — Дерек уже не хрипит, он ревёт, и приходится конкретно напрячь слух, чтобы разобрать все согласные.       — Сам иди на хуй! — орёт в ответ Стайлз, его голосовые связки дрожат и руки тоже. — И открой эту сраную дверь! Я же для тебя стараюсь! Ну не будь мудаком и цени хоть немного!       — Не поможет.       — Что?       — Сыворотка. Мне. Не поможет.       Дерек говорит так, будто Стайлз — умственно отсталый. Стайлз тупо смотрит на зажатый в ладони шприц.       — Ну тогда, — говорит он спокойно, — старый добрый секс. Знаешь, двери у тебя, конечно, навороченные, но замки в них говняные. Вскрываются зубочисткой на раз-два. Продемонстрировать?       Пауза растянута на миллиард лет. Стайлз успевает состариться и умереть, прежде чем Дерек открывает.       — О мой Бог! — он всплёскивает руками. — Ты что сотворил с бедной ванной?!       Проходит секунда, и Стайлз вжат в стену. Все пути к отступлению отрезаны, шприц улетает в груду эмалированного мусора. Стайлз пытается сказать: «Эй, всё хорошо», но получается что-то вроде: «Мпф ыхфтат орфо», потому что рот заткнут поцелуем.       В нём будто щёлкает невидимый тумблер. Это похоже на помутнение. Вот ты осознаешь всё, что делаешь, а потом р-раз — и мозг выключает как по щелчку. Тело объято жаром, тебя лихорадит, шевелишь пальцами и ничего не чувствуешь. Звуки размываются, толком не можешь видеть. Твоё сердце похоже на съехавшую с катушек колибри.       Стайлз хочет сказать ещё кое-что, но рот занят, по губам течёт слюна или кровь — он чувствует её вкус на языке, смешанный с кофе, смешанный с хвоей, с горечью, которой дышит Дерек.       Стайлз собирается объяснить, что всё понимает. Что ничего из происходящего не пугает его.       То, что чувствует Дерек, естественно, как морской прилив. Как туман, роса, дождь и забившиеся под ногти песчинки после секса на пляже.       Это простейшая биология. Инстинкты, которым подчиняются все, от амёб до людей.       Когда Дерек находит в себе силы отодвинуться, то выглядит как героиновый наркоман в свою самую страшную ломку. Зависимый, которого накачали всякой хренью в пансионате для торчков. Он подписал все бумаги, дал согласие на все манипуляции, пообещал маме, папе и Богу, что завяжет.       Единственное, чего он хочет, — это ширнуться.       Дерек упирается в плечо Стайлза лбом и дышит до того тяжело, что у него легко заподозрить гипервентиляцию. Стайлз думает, что готов ко всему, но всё равно вздрагивает, когда ткань рубашки трещит по швам. Стайлз прощается со своим рукавом. Прощается с любимой рубашкой.       Стайлз обнимает его, сцепляет пальцы в замок и неуклюже прижимает к себе. Мажет губами по виску. Говорит:       — Если ты продолжишь так давить, я до штанов не смогу дотянуться.       Боль Дерека упирается в него, как заряженный солью обрез. Как застрявшая меж лопаток спица, до которой никак не дотянуться, а если и дотянешься, то без помощи хирурга не обойтись.       — Заткнись. Помолчи хотя бы минуту.       Стайлз знает. Стайлз думает об этом, пока Дерек затягивается воздухом у его плеча, как Стайлз затягивался последней сигаретой. На кожу давит что-то твёрдое и слегка влажное.       Зубы. Это зубы давят на метку.       Дрожь в его теле похожа на судорогу, она передаётся Стайлзу — его ладони теперь дрожат так сильно, что он не может толком их сжать. Суставы будто гнилые, изъязвлённые ржавчиной железяки. Пахнет гемоглобином. У страха такой же запах.       Ноги Стайлза — желе. Его колени — вываренный в кипятке желатин. Он чувствует, как челюсти Дерека разжимаются, чтобы укусить, его нижние клыки задевают край ключицы. Желание выкручивает что-то внутри Стайлза, выкручивает самого Стайлза: он уже как лампочка с наполовину прогоревшим патроном, ещё немного — и полыхнёт. Взорвётся огненным заревом перекрученных проводов.       Стайлз кладёт ладонь на влажный от пота затылок. Забивает хер на просьбу молчать и говорит:       — Давай.       Говорит:       — Сделай это. Пометь меня снова.       Вспышка боли, той, у распахнутого окна, над обнажённым ночью городом, кажется частью глубокого сна. Жизни до комы, в которую Стайлз впал после контракта. Он едва помнит о ней, но задерживает дыхание, надеясь, что швов в этот раз будет меньше.       Чувства Дерека — натянутая на глаза багровая пелена, кроваво-красные шоры на морде скаковой лошади. Стайлз знает, что слева от него распахнута дверь в коридор, что там светло, там должно быть светло, ведь он не выключал свет, но его окружает темнота. Он теряется в хвойном запахе и влажном ощущении зажатых в пальцах волос. Дерека так много, что Стайлз перестаёт верить в существование всего остального мира. Кажется, нет больше никого и ничего в этой огромной вселенной.       А потом всё прекращается. Вселенная схлопывается, её разрывают на куски миллиарды чёрных дыр. Дерек толкает его от себя и делает шаг назад. Он прикрывает ладонью лицо, и этот жест выглядит слишком беззащитным для кого-то вроде Дерека. Слишком ненастоящим. Вновь обретённым зрением Стайлз замечает, что его руки в крови. Она особенно густая на кончиках пальцев, будто Дерек окунул их в краску, долго держал и размазывал по коже.       Стайлз ни хрена не понимает в этой жизни. Ни хрена.       Всё, что он чувствует, можно описать как ошеломление. Шок оленя, застигнутого врасплох светом фар.       Стайлз шагает вперёд, но Дерек вскидывает ладонь, тормозя, как пса, жестом. Второй закрывает лицо. Он слепо пятится, наступает подошвой туфель в лужицу натёкшей с Луи смазки — Стайлз не догадался вытереть её или хотя бы накинуть тряпку.       Голос Дерека звучит настолько невнятно, что Стайлзу приходится додумывать за ним половину. Его слова звучат как: «Подойдёшь ко мне — сломаю тебе шею».       Всё, что происходит сейчас, за гранью его понимания.       — Окей, — кивает Стайлз. — Я настолько плох? Потому что альфы от меня ещё не сбегали.       Не то чтобы они бегали за ним. Но чтобы от него — такого точно никогда не случалось.       Феромонами Дерека пахнет так сильно, что можно исцелиться от импотенции. Дерек мог бы его запатентовать. Запатентовать и продавать омегам, отчаявшимся вернуть свой утренний стояк. Это была бы красивая, стильная коробка таблеток с лозунгом в духе: «У идеального гона есть рецепт».       — Хорошо, — Стайлз поднимает вверх руки, как делают все добропорядочные граждане, чтобы показать свою беззащитность, — видишь, я стою на месте. Просто скажи, что мне сделать. Скажи, я пойму. Честно. И даже не стану спрашивать, что ты творишь.       Дерек говорит: «Уберись». Говорит так, что можно подумать, у него откушены губы.       — Ты имеешь в виду уборку? — уточняет Стайлз. — Или «уберись» как «выметайся»?       Входная дверь хлопает прежде, чем он успевает закончить фразу.       — Тебе нужно поработать над своей коммуникацией! — кричит Стайлз прямоугольнику света, застрявшему под косяком двери. — НЕ представляю, как ты общаешься с подчинёнными. Чёрт.       Стайлза никто не слушает. Он трёт лоб, стирая влажную плёнку пота и лишь тогда замечая, как дрожат его руки. Он едва не заезжает ногтём себе в глаз — вот настолько они трясутся. Рукав повисает, держась на одном манжете, Стайлз срывает его, кидая в то, что ещё недавно было корзиной для белья.       Игнорируя удушливый запах чужой течки и взрывной коктейль феромонов, он выходит в коридор, пытаясь вспомнить, где Дерек хранит бытовую химию.

***

      Стайлз управляется со всем глубоко за полночь. Полы начищены и блестят, пахнет аммиаком и хлоркой. Окна по-прежнему распахнуты — Стайлз иногда отбегал к ним, чтобы вдохнуть ночной воздух.       Лофт пахнет как химическая авария и травма слизистой. Каждый вдох — маленький пожар хлорных соединений. Стоит наклониться над ведром с водой, как начинает казаться, что ты можешь в нём утонуть. Через пару минут понимаешь, что захлебнуться в грязной воде — это очень даже неплохо. По крайней мере, перестанет болеть голова.       Стайлз забирается в душ. Ему приходится использовать ванную для гостей и просроченный гель для душа с запахом синтетической земляники. После таких от кожи тянет пластиком, но Стайлзу плевать. Он никак не может согреться. Тёплые струи душа не помогают. Пар валит, как в турецкой сауне, а ему всё равно холодно. В такие моменты чувствуешь себя чертовски больным. Всё утомляет тебя, даже настолько банальные вещи, как ходьба.       Стайлз находит в аптечке завалявшийся сироп от кашля, выпивает его, не глядя на срок годности, затем утаскивает с дивана плед и кутается в него прямо под одеялом. Его знобит. На лбу выступает испарина.       Как, ну как этот прекрасный, замечательный день мог кончиться вот так? Проклятые окна доконали его. И сквозняк. И ебанутые бывшие Дерека.       Стайлз жмурится. Приказывает себе заснуть. Вот сейчас. Вот прямо сейчас. У него получается где-то под утро. Он не слышит, как Дерек возвращается, но просыпается прижавшись спиной к его груди. Окна по-прежнему открыты, ветер доносит запах прелой листвы и земли. Дерек спит, не реагируя, когда Стайлз выскальзывает из его рук.       Он выглядит спокойно, почти безмятежно. Стоит Стайлзу встать, как Дерек зарывается носом в его подушку. Саднящее ощущение беспокойства, скребущееся где-то под желудком, наконец отпускает. Конечно, Стайлз не думал, что Дерек кого-то убьёт, но всё же, всё же… Всё, что связано с Дереком, для него Terra Incognita. Только начнёшь думать, что понял его, как Дерек выкидывает нечто такое, что становится понятно: ты о нём ни хрена не знал.       Стайлз вспоминает слова Питера. Ту помесь предупреждения и угрозы, которую он выдавал с каждой своей фирменной улыбкой. Стайлз чётко понял после того вечера: Дерек не тот омут, в который следует нырять даже из праздного любопытства. Особенно из-за него. Потому что тогда придётся смириться с тем, что увидишь на дне. Например, столько трупов, что и сотне водолазов не поднять. Стайлз не собирается в это лезть.       Не. Собирается.