28
24 февраля 2022 г., 16:19
К полудню его вновь пробирает озноб. Ощущения отвратные, но Стайлз продолжает работать на чистом упрямстве. Он улыбается посетителям, игнорирует косые взгляды и старается не перепутать сахар и соль. Всё идёт довольно гладко, пока Стайлз не вырубается. Это происходит слишком внезапно. Вот он объясняет пожилой посетительнице, что начинка в «Мягком пончике» может быть только жидкой, и тут гаснет свет. Резко, будто рубануло электричество. Стайлзу кажется, он всего лишь ужасно долго моргает. Время тянется, старушка ждёт ответа, а потом щёлк — и Стайлз в подсобке. Пялится на заляпанный кофе подлокотник дивана, не имея ни малейшего представления о том, как здесь оказался. Он сдвигает колючий плед, купленный кем-то из поваров на гаражной распродаже, и садится. Кто-то говорит:
— Похоже, реанимация отменяется. Кто-нибудь, скажите Эрике.
— Я сам скажу, — бормочет Стайлз. Он встаёт — пытается — но валится назад. Ему приходится упереться в спинку дивана рукой, чтобы не упасть.
— Ага, — Стайлз узнаёт в говорящем Айзека, — конечно.
Он ничего толком не видит. Картинка перед глазами расплывается бензиновой кляксой. Стайлз трёт глаза, но это ни капли не помогает.
— Долго я был в отключке?
— Минут пятнадцать. И ты здорово напугал ту старушку. Повезло, что Финсток не видел. Ты чем занимался вчера? Решил искупаться в Гранд-Ривер?
— Сгонял на часок в Сент-Лукас. Говорят, купание нагишом омолаживает.
— Я вызвал такси. Поупражняешься в сарказме с кем-то, кому не плевать.
— Эй, я могу сесть за руль!
— Не-а, не можешь, — Айзек вертит что-то в руке, — потому что я забрал ключи от твоей развалюхи. — Он наклоняется к Стайлзу так близко, что тот чувствует запах его геля после бритья. — Послушай, Стайлз, мне ровно на дерьмо, которое творится у тебя в голове. И мне ровно на то, какую стадию принятия неизбежного ты сейчас проходишь. Просто напрягись и подумай о том, кто будет объяснять Скотту, почему ты влетел под грузовик.
— А ты умеешь быть убедительным. Никогда не думал о карьере политика?
Айзек кивает, не вникая в то, о чём Стайлз говорит.
— Машина будет здесь через восемь минут, — бросает он, прежде чем уйти. — Постарайся не умереть.
***
По дороге домой Стайлз просит таксиста заехать в аптеку. Он покупает какие-то таблетки, обещающие сбить температуру за сорок секунд, ещё пастилки для горла и анальгин. Стайлз уверен, что всё дело в распахнутых окнах. Его просквозило. Он перенервничал. Так бывает. Ты нервный, ты забывчив, ты не надеваешь шапку в декабре — и привет, воспаление горла. Фармацевт говорит, что Стайлз плохо выглядит. Фармацевта никто не спрашивает, но он всё равно говорит. В аптеке скучно, Стайлз — единственный покупатель за минувшие сутки. Район неблагополучный, здесь можно встретить разве что наркош и подростков, берущих на спор презервативы. Стайлз вздыхает. Трёт переносицу. Слушает что-то про чудодейственный крем. Про чудесный спрей для горла с анестетиком. Фармацевт говорит, что он чудесно подходит для лечения простудных заболеваний и практики минета. «Два в одном», — подмигивает фармацевт и улыбается своей шутке. Стайлз натягивает на лицо улыбку. Он объясняет, что сегодня не в настроении, что его уже трахнули десять человек и одиннадцатый точно будет лишним, забирает свои таблетки и уходит. Фармацевт кричит вслед, что ему стоит показаться врачу, вместо окончания фразы звенит дверной колокольчик. Стайлз тащится к машине, глотая часть лекарств на ходу. Он пытается вспомнить, когда болел в последний раз. По всему выходит, что в средней школе. Это было слишком давно. Память не даёт чётких инструкций, так что Стайлз бросает пакет с таблетками на сиденье и надеется, что сегодня обойдётся без пробок. Ему нужно домой. Впервые за всё то время, что Стайлз живёт с Дереком, впервые за эти изнуряюще долгие месяцы Стайлз думает о лофте при слове «дом».***
Водитель говорит: — Парень, ты, должно быть, ошибся адресом. Они сворачивают мимо огороженной стройки: паспорт объекта обещает, что на этом месте будет торговый центр с бассейном, спортивным залом и кинотеатром на две сотни мест. Силуэты рабочих, снующих по лесам, расслаиваются, Стайлз видит только ярко-жёлтые защитные каски. Их цвет приглушён тонированным стеклом или лихорадкой. Стайлз ужасно туго соображает. — Кто в здравом уме будет жить в таком месте? — Да есть у меня один знакомый. Стайлз отвечает неохотно. Его язык похож на влажный кусок мяса, и каждый раз, когда им приходится шевелить, нёбо обдаёт неприятное чувство. Боль простреливает голову с точностью Брюса Уиллиса, метящего во врага в очередном «Орешке». Таксист тормозит, Стайлз ловит его взгляд в зеркале заднего вида, когда протягивает деньги. Водила медлит, разглядывает его с тенью сомнения на уставшем лице. Он не спешит забирать заслуженную двадцатку. — Всё в порядке, — произносит Стайлз, — я знаю, что делаю. По крайней мере, сейчас.***
— Что-то случилось? Дерек выходит к нему, сжимая в руке гаечный ключ. На нём только майка и выцветшие джинсы, лицо испачкано чем-то чёрным и жирным. В таком прикиде Дерек похож на автомеханика с какой-нибудь забытой Богом монтажки. На кого-то, кто занимается ручным трудом каждый божий день. На самом деле, Дерек шёл не к Стайлзу, он выходил из ванной, чтобы взять что-то на кухне, может, вымыть руки или попить, но увидел, как Стайлз открыл дверь, и остановился на полпути. И кто бы мог подумать, что Дереку — бизнесмену и мизантропу — всё это идёт. И взъерошенные волосы, и майка, явно старая, но чистая, похоже, оставленная для грязной работы. Он выглядит естественно и сексуально, лучше, чем во всех своих рубашках за сотни баксов. Его легко представить в антураже пыльного Техаса. Он мог бы вести влог. Записывать стримы, на которых рубил бы дрова, чинил водопровод или учил домохозяек, как развести костёр с помощью пучка травы и зубочистки. Он сделал бы на этом состояние. Он заработал бы больше, чем имеет сейчас. Стайлз не прекращает пялиться. Он забывает о том, что Дерек задал вопрос, и вспоминает лишь тогда, когда Дерек щёлкает пальцами у его носа. — Стайлз? Стайлз вдруг замечает, какие рельефные у Дерека руки. Как влажная майка облепляет твёрдый, просвечивающий кожей живот. Во рту Стайлза становится очень сухо. Он говорит: — Это всё окна. — Окна? — Сквозняки. Формулировать мысли становится всё тяжелей. Это кажется непосильной задачей. Стайлз жмурится, растирает виски, надеясь, что поможет. Он говорит: — Похоже, меня просквозило. Обычная простуда. — Простуда. — Ага. Именно это я и сказал, — Стайлз продолжает говорить, когда Дерек наклоняется, утыкаясь носом в его шею. — Мне прописан постельный режим и горячее питьё. Так что я собираюсь начать прямо сейчас, и, если ты не возражаешь… — Когда была твоя последняя течка? Вопрос настолько неуместный, что Стайлз на секунду теряется. — Так в мае. Это же указано в документах. — В твоих документах указано, что ты вступал в связь с альфой до аукциона. Насколько давно? — Это важно? — Просто ответь. — Пару лет назад? Слушай, я не из тех, кто следит за календарём, и прямо сейчас мне действительно хреново, так что давай отложим этот разговор на пару недель, а? Обещаю, что поделюсь с тобой всеми подробностями моей скудной сексуальной жизни с датами и описанием презервативов по каждому случаю. Могу сделать это письменно. Напечатать на красивых бланках с печатями. Дерек берёт из его рук пакет и заглядывает в него. Вздёргивает брови, доставая бутылёк детского сиропа. Стайлз проходит мимо, разуваясь на ходу. Говорит: — Он хорошо помогает. — Конечно. Поэтому я схожу за нормальными лекарствами. Стайлз предлагает Дереку заказать доставку, если так неймётся. Но Дерек хмыкает, объясняя, что единственный курьер, который переступит порог его лофта, — это мёртвый курьер. Стайлз не спорит. Он ложится на диван, кутается в плед и засыпает быстрее, чем Дерек успевает переодеться.***
Стайлзу снится, что он горит. Нет никакого апокалипсиса, метеоритные глыбы не падают с неба, ядерные боеголовки не взлетают над головой. Всё довольно уныло: он взял канистру с бензином, облил себя с ног до головы и чиркнул спичкой. Половину сна Стайлз наблюдал, как горят его руки. Как плавится кожа, как обугливаются мышцы и сквозь черноту копоти просвечивают кости. Он наслаждался детализацией. Ни один высокобюджетный хоррор не сравнится с тем, что выдаёт мозг в глубокой фазе сна. Когда Стайлз просыпается, ему мерещится запах скипидара. Солнце палит как пиздец: Стайлз весь взмок, рубашка прилипла к спине, джинсы врезались в бёдра краями швов — кожа под ними занемела, можно ткнуть иглой и ничего не почувствовать. Стайлз морщится от боли, пытаясь сесть, но тело валится набок. Мир вокруг кажется вдруг слишком ярким, чересчур насыщенным, словно каждой текстуре каждой вещи накрутили резкость и вывернули на максимум все ползунки в фотошопе. Обивка дивана, плед, воздух — всё ощущается не так, как должно. Первая мысль: он переборщил с таблетками. Превысил дозировку, смешал то, что не стоило мешать. И Стайлз свято в это верит, пока не садится. Тогда-то становится понятно, что дело тут вовсе не в лекарствах, а джинсы намокли совсем не от пота. В первые секунды осознание парализует. Стайлз хватает ртом воздух, глупо, по-дурацки, как брошенная на лёд рыба. У него скакнуло давление, у него тахикардия, нехватка кислорода в лёгких, возможно, нехватка самих лёгких — толком не разобрать. Он пробует встать, но падает на первой же попытке, шибанув ладонью по журнальному столику. Боли Стайлз не чувствует. По крайней мере той, о которой стоит беспокоиться. Что его по-настоящему тревожит, так это стянутый спазмом живот и отсутствие Дерека. Стайлзу плохо, он на грани течки, и он один. Такого с ним никогда не случалось, и он понятия не имеет, что делать. Неизвестно, как давно Дерек ушёл. Стайлз смотрит на настенные часы, но видит беловатое пятно без намёка на цифры. Возможно, прошёл час, сутки, тысяча лет. Дерека мог сбить автобус. Он мог поскользнуться на ступеньках и разбить голову или встретить отморозка с ножом. Эти мысли как паранойя или приступ бреда у пациента психдиспансера. Без лекарств с таким не справиться, а у Стайлза только анальгин и сироп. Он добредает до двери. Ищет свою куртку. Где-то на пятой минуте поисков Стайлз вспоминает, что оставил её в кафе. Вместе с мобильным, пятью долларами и мятной жвачкой. В любой другой момент любого другого дня Стайлз ни за что бы не совершил такую глупость. Он вспомнил бы о куртке хотя бы потому, что в её кармане лежат ключи от ДжиПи. Но сегодня ключи забрал Айзек, а всё, о чём мог думать Стайлз, — растущая, как спрут, головная боль. Сейчас нужно действовать правильно и логично, нужно всё очень хорошо обдумать, рассмотреть каждую деталь. Стайлз — он ведь такой, он продумывает всё до мелочи, он ничего не упускает из виду. Скотт звал его перфекционистом. Все остальные — больным на голову, чаще всего. Иногда гиком. Задротом. Он должен сесть, подумать, взять ремень Дерека, привязать себя к кровати. Закрыться в кладовке. Проглотить ключ. В его мозгу вихрь из очень правильных, хороших вещей. Каждая из них Стайлзу ужасно, ужасно нравится. Но вместо всех этих замечательных, чудесных вещей Стайлз жмёт на кнопку лифта. Когда двери распахиваются, волна чудесного аромата обдаёт Стайлза с головы до ног. Это как волшебство, героиновый приход и струйный оргазм одновременно. Он спускается вниз — за этим прекрасным бирюзовым ароматом. За Дереком. Его имя — это последнее, о чём Стайлз помнит, выходя из дома.***
Всё это похоже на один огромный слёт с тормозов. На полёт с двухсотого этажа. На секс со всеми порнозвёздами одновременно. Это как поцеловать Беллатрису Лестрейндж, искупаться в бассейне, полном цветочных лепестков, и разбиться — вот, что Стайлз чувствует. Он не может остановиться. В эту секунду ему кажется, что он способен абсолютно на всё, кроме этого. Он будто всесилен. Будто может оттолкнуться от липкого асфальта и взлететь. Гравитация не отягощает его, законы притяжения не действуют, он может коснуться Солнца, если сильно захочет. Но всё, чего Стайлз хочет, — идти за дымкой чужого запаха. Он чувствует её, он её видит: чёткую, яркую — ярче, чем вся жизнь Стайлза до этого момента. В этом запахе она наконец-то становится настоящей, такой, какой должна была быть всегда. Стайлз дышит полной грудью, дышит своей жизнью, дышит лесом, хвоей, небом, солнцем и блядской луной. Дышит и идёт. Его двигательная активность сведена сейчас к минимуму функций. Он не знает, как долго это длится, потому что перестаёт чувствовать время ещё до того, как выходит из лофта. Его зрение размывается, он не может вспомнить название улицы, по которой идёт. Мозг воспринимает информацию неадекватно: серое, металл, холодное. Жёлтое, яркое, строительные леса. Люди машут ему и что-то кричат, но Стайлз не разбирает ни звука. Потому что видит Дерека. Он тоже что-то кричит, он орёт Стайлзу на ухо, и этот звук слишком резкий, слишком громкий для охуенного Дерека, поэтому Стайлз целует его. Затыкает ему рот своими губами, чтобы воцарилась блаженная, великолепная тишина. Стайлз перестаёт целовать, чтобы уткнуться в шею и вдохнуть его во всю силу лёгких. Его грудь разрывает, скулу царапает жёсткая щетина, но Стайлзу плевать. Ему всё равно хорошо. Настолько, насколько не было никогда и вряд ли будет. Дерек говорит, но звук его голоса звучит как бессмысленная песня с идеальной мелодией. Её хочется записать, разобрать по нотам, Стайлз думает, что, если сделает это, он получит музыкальную премию, он соберёт все награды, потому что люди захотят слушать вечно, но Дерек умолкает и тащит его назад, по выцветшему следу своего аромата. Стайлз следует за ним, он последовал бы за Дереком куда угодно сейчас, хоть в тюрьму, хоть на край скалистого обрыва. Он бы прыгнул за ним в идеальную чёрную бездну, в шторм и буран. Он на это готов. Он бы пустил себе пулю в висок, если бы Дерек сказал, что так нужно. Но Дерек ничего не говорит, Дерек толкает его куда-то, и Стайлз слышит щелчок замка. Он узнаёт входную дверь их дома, он знает, что до лифта метров пять, но раздевается быстрее, чем эта информация приводит его к каким-то выводам. Тело действует по своему собственному чёткому алгоритму, и это охуенно. Оно успевает закончить со всем прежде, чем Дерек обернётся. Его глаза, такие яркие, такие красивые, самые потрясные на свете глаза, смотрят прямо на него. Дерек дёргается, как от боли, как будто эта секунда, секунда Стайлза, делает ему ужасно плохо. Это длится недолго, всё проходит слишком быстро, мгновенье — и Стайлза валят навзничь. Лопатки обжигает шершавый бетон, в нос забивается запах пыли. Он вскидывает бёдра, прогибается в спине, упираясь задницей в джинсы Дерека. Стайлз мешает, не даёт их толком расстегнуть: Дерек отталкивает его и тут же прижимает к себе. Целует. Слышно хлопок, с которым рвётся ремень. Кровь отливает от мозга до лёгкой асфиксии. Дерек накрывает его собой, горячий, как сто тысяч солнц, распалённый жарой и волной феромонов. Он фиксирует Стайлза на месте, толкает в него пальцы, проверяя зад на наличие смазки. Стайлз вскидывает бёдра, обхватывает ими твёрдые бока, задевая босыми ступнями изогнутую спину. Он проталкивает ладони под себя, раздвигая горящие ягодицы. Его руки соскальзывают по влажной коже. — Пожалуйста, — хрипит он, — пожалуйста, Дерек. Его хрип прерывает поцелуй. Дерек растягивает, готовит под себя и трахает языком его рот. Стайлз распахивает челюсти шире, дурея от их перемешавшегося запаха и тяжести, стянувшей живот. Он ёрзает под Дереком, дёргается вверх, потирается налитой головкой о каменный пресс, его член оставляет мокрые разводы на дизайнерской ткани, но всем наплевать. Одежду придётся выкинуть — после Стайлза её не отстирает даже химчистка. Это так возбуждает. Дерек сжимает его поясницу крепко, до синяков, Стайлз почти чувствует, как кровь расползается там, где он касается. Боли нет. Дерек глушит её очередным поцелуем. Он касается Стайлза везде, целует щёки, виски, задевает губами кончик носа, веки, — когда Стайлз жмурится от переизбытка ощущений. Дерек говорит ему что-то красивое, сексуальное и дразнящее, что-то, что Стайлзу никто и никогда не говорил. От этого в паху тяжелеет и бёдра дрожат. Его так ведёт от всего этого, так ведёт. — Расслабься, — шёпот обжигает мочку уха. — Я не смогу тебя повязать, если будешь так сильно сжиматься. Этот голос похож на лихорадку. На оргазм сквозь головную боль. Когда он заканчивает фразу, Стайлз чувствует ломку. Ему нужно больше. Больше глухого шёпота, больше дыхания, обжигающего кожу. Он хочет всё, что Дерек может дать, хочет каждый поцелуй, каждый засос на ключицах, каждый укус в двойном объёме. Он не может с собой справиться. Пытается сделать, как велено, но Дерек задевает подушечками пальцев простату, и Стайлз дёргается, выдыхая ему в шею: — Просто вставь мне уже. Стайлз — комок похоти и гормональной любви. Жадный и ебливый. Кажется, Дерек говорит ему об этом, когда ведёт носом по метке и утыкается в излучину плеча. Стайлза больше не пугает боль, не пугает, если Дерек не рассчитает силу. Сила Дерека теперь — это то, что ужасно возбуждает. И от того, как его тело вжимает Стайлза в пол, поверьте, можно кончить. Его член упирается Стайлзу в бедро, оставляя густые капли предэякулята, и толкается по ним, вжимаясь в пах. Дерек ныряет ладонью вниз, ведёт по его животу и ниже, мягко касаясь поджавшихся яиц. В этот момент Стайлз его кусает. Оставляет засос на смуглой шее и кусает опять, в плечо, оставляя влажный отпечаток на хенли. Дерек дрочит ему, а Стайлз вонзает зубы в тёмную ткань, задирая её на спине, и толкается в сжатый кулак. Ему хорошо. Ему охуенно, даже когда Дерек снова метит его. Стайлз опускает голову: струйки крови бегут, но Дерек наклоняется, слизав всё до капли. Он обводит сосок языком, прихватывает губами, затягивая в рот, и Стайлз не был фанатом подобных ласк, но сейчас он скулит. Соски твердеют так, что становится больно. Он слишком разгорячён. Слишком чувствителен. В нём всё сейчас «слишком». Он готов спустить в любую секунду, но Дерек запрещает. Пережимает пальцами член у основания и говорит: — Кончишь подо мной. Когда он толкает в Стайлза свой член, ему не нужно даже плевать на ладонь. Смазки столько, что пол придётся драить неделю. Запах хвои поверх него пропитывает волосы, кожу, въедается во внутреннюю поверхность влажных губ. Стайлз хочет ощутить его внутри. Хочет сделать Дереку глубокий минет. Стайлз прижимается ртом к его рту, представляя свои растянутые вокруг его члена губы. Член у Дерека большой, толстый, будет больно до заед в уголках, когда головка надавит на язык, упрётся в нёбо. Челюсти точно сведёт, если Стайлз не управится со всем быстро. Он представляет, как примет этот член глубоко в своё горло, заглотит по самые яйца, уткнувшись носом в жёсткие волосы лобка. Он будет стонать, будет вибрировать глоткой на каждом толчке, пока рецепторы не уничтожит хвойно-мускусный вкус. Дерек спустит быстро, прямо Стайлзу в рот и на припухшие губы. От этих мыслей ему в хлам рвёт крышу. Дерек берёт его быстро, грубо, трахая со звонкими шлепками. Он вытаскивает член и вгоняет его снова, до упора, так, что Стайлз чувствует каждый дюйм, каждую выпирающую под тонкой кожей венку и тяжесть не завязавшегося толком узла. Каждое движение доставляет ему чистейшее удовольствие. Лучше любых вибраторов, лучше вакуумной помпы и тугого влагалища из силикона. Все мастурбаторы идут на хуй. Сексшоп — это извращение, пока в мире есть член Дерека. Всё идёт идеально, пока Стайлза не отвлекает странный звук. Удар. Мозг Стайлза в виброрежиме. Удар. Он не сразу понимает, что ломятся к ним. Удар. Прямо в дверь. Глухие, сумасшедшие звуки доносятся со стороны улицы: бам, бам, бам! Скрежет. Мозг Стайлза представляет огромную кошку, рвущую металл. Снаружи кто-то рычит, царапает дверь, бьётся в стены без окон. Альфы. Альфы, учуявшие его уличный променад. Во рту Стайлза становится сухо, но Дерек не прекращает двигаться. Он держит ритм: быстрый, жёсткий, громкий. Стайлз кусает ладони, чтобы не стонать, но Дерек перехватывает его за запястье, убирает от лица. Вжимает в пол под аккомпанемент беснующихся рыков. Он поднимает Стайлза, ставит его на колени, прижимает спиной к своей груди и входит снова. Медленно. Проталкивая набухающий узел. Растягивая Стайлза по нему. Неторопливо. Му-чи-тель-но. Он говорит: — Кричи, Стайлз. Так громко, как хочется. И толкается бёдрами. Каждое движение, каждая фрикция разъёбывает Стайлза наглухо. Он кричит, он глохнет от собственного голоса. В дверь бьют снова, и Дерек поворачивается к ней и ревёт так, что где-то воет сигналка. Какофония звуков. Стайлзу так хорошо. Его зрение размывается, он ни хрена не видит перед собой. Дерек трахает его размашисто, уже не вытаскивая, вгоняя член как можно глубже. Его ладони сжимают Стайлзу грудь и живот, и Стайлз вцепляется пальцами в его предплечья под задранными рукавами, вжимает ногти в твёрдые мышцы, оставляя по ним полосы снятой кожи. Его так кроет. Он так близок к черте! Ещё никто и никогда не подводил к ней Стайлза. Это как ожог и глоток дорогого вина. Как удовольствие — последнее в жизни. Оно выламывает Стайлза до хруста, до размытой боли в позвоночнике. Дерек вдавливает его в свои бёдра, кусает, царапает колючей щекой. Слизывает с плеч капли пота. Такой восхитительный. Самый восхитительный на всём земном шаре. Принадлежащий Стайлзу. Эта мысль, такая ясная, яркая, такая до смешного очевидная, приходит ему в голову только сейчас. Он накрывает руку Дерека ладонью, подносит ко рту это прекрасное, манящее местечко на запястье, прямо поверх наручных часов, — Стайлз вонзает в него зубы до крови. Метит Дерека, кончая под его раскатистый рык. Дерек больше не толкается, он вбивает член Стайлзу куда-то под рёбра и вяжет его, спуская следом. Связь сшивает их в целое, соединяет оргазмы в одно. Нервную систему обрушивает перегруз, и Стайлз отключается.
