Sugar-Free

       Наверное, Стайлз навсегда запомнит этот день. Тоскливый осенний запах врежется в мозг стальной скобой. Его течка подходила к концу. Жар спал. Его жизни, заднице и психике больше ничего не угрожало.       Стайлз запомнит, как проснулся, как побрёл на кухню, как взял в руки кружку — кружку Дерека вообще-то, но в последнее время Стайлз пил из неё гораздо чаще — с тёплым какао. Он как раз вылавливал пухлые зефирки, когда Дерек сказал, что ему придётся уйти.       Стайлз запомнит выражение его лица, мрачное, тяжёлое, и улыбка прилипнет к губам. Зефирки потеряют свой вкус. Золотистый рассвет станет грязной половой тряпкой, растянутой вдоль неба.       Больное предчувствие уколет Стайлза прямо в позвоночник, и он скажет Дереку то, что когда-то давным-давно сказал отцу:       — Не ходи. Не нужно тебе туда ходить.       Стайлз скажет:       — Эй, я знаю, что это будет звучать как сентиментальное дерьмо, но, пожалуйста, не ходи. Это плохо кончится. Очень-очень плохо. В смысле, по-настоящему хуёво. Я не шучу. Я знаю, я хреновый омега, но, блядь, пожалуйста, останься.       Ёбанный свет, он попытается встать на колени, но Дерек прижмёт его к стене. Дерек тоже — как и отец — скажет, что это необходимо. Что это ненадолго. Отец объяснял, что патрули — это его работа. Что он не может так просто взять и не выйти на службу. Дерек не станет ничего объяснять. Он погладит Стайлза по голове и поцелует. От его поцелуя у Стайлза по губам расползётся металлический привкус, словно он сунул в рот непрожаренный стейк.       Дерек пообещает, что будет осторожен. Что это необходимость. Что он должен.       Но Стайлз знает, что его оправдания — дерьмо собачье. Ни один альфа в здравом уме не бросит омегу после течки. Ни один. Даже самого хуёвого. Даже такого, как Стайлз.       Тот Дерек, который трахал Стайлза, который делал ему массаж, готовил блинчики и куриный бульон, никогда и ни за что бы не ушёл.       Через три дня цикл Стайлза полностью завершится. Дерек не может этого не чувствовать. Но всё же оставит его и уйдёт.

***

      Тревога накручивает Стайлза по нарастающей. Всё происходящее так похоже на его последнюю спокойную ночь в Бикон-Хиллс, так похоже.       Стайлза трясёт. Дерек прижимает его к себе крепче, сжимает в объятиях так сильно, что невозможно сделать полный вдох, но Стайлз всё равно дрожит.       — Пообещай мне, обещай, что никуда не уйдёшь, пока я не вернусь.       Он имеет в виду: не покинешь лофт. Не свалишь за чизбургером. Не пойдёшь искать типичные приключения на растянутый зад.       В детстве Стайлз заплакал. Разревелся до хрипоты, до лопнувших вокруг глаз капилляров и соплей. В детстве отец согласился взять Стайлза с собой.       Через пару часов его сердце остановилось.       Дерек не предлагает Стайлзу ничего. Он утыкается носом в его шею, трётся об неё щекой, требуя своё «обещай».       И Стайлз обещает. Обещает, уже зная, что ситуация гнилая, что всё закончится хреново.       Его беспокойство наматывает сотый круг.

***

      Стайлз и правда не делает ничего. Или, точнее, делает ровно то, о чём просил его Дерек: сидит в лофте и не отсвечивает. Он игнорирует стойкое желание позвонить в полицию, возникшее, как только Дерек вышел на улицу, и игнорирует ноющую боль внизу живота, появившуюся впервые с момента предтечки.       Он нервничает. Фиксирует у себя тремор верхних и нижних конечностей.       Память, услужливая сука, отбрасывает его на шесть лет назад. Туда, где его отец умирал у ссаной бензоколонки.       Если бы в ту ночь Стайлз не поехал с ним, всё могло бы быть по-другому. Абсолютно, блядь, всё. Он бы не сидел здесь сейчас, не наматывал нервы на сжатый кулак.       Дважды он порывается уйти. Подходит к двери, касается ручки, но возвращается на диван.       «Нет, Стайлз, — говорит он себе. — Ты будешь послушным омегой. Будешь делать, что говорят».       Хотя бы в этот раз. Он не станет никуда звонить и не будет бить во все колокола. Он засунет дерьмовое предчувствие в задницу, где ему самое место, и будет ждать.       Тревога вытаскивает из него всю душу наживую, а он сидит на диване, ест сырные крекеры и смотрит «Друзей». Он находит телефон Дерека оставленным на столе. Холодный кусок чёрного пластика с лейблом на крышке чехла. Стайлз подтаскивает его к себе, на автомате повторяя выученные наизусть реплики.       Он включает его от скуки и нервов. Думает, что можно отвлечься немного, пытаясь угадать пин-код, но пароля нет. Он без проблем попадает на главный экран и тут же его отключает.       Нет. Это не в его стиле.       Он не станет копаться в чужом грязном белье. Не станет той ревнивой омежкой, которая лезет во все приложения и переписки.       Стайлз кладёт телефон рядом — просто для подстраховки. Возможно, Дерек найдёт пропажу и вернётся за ним. Эта мысль имеет лёгкий седативный эффект.       Стайлз говорит себе, что Дерек — взрослый мужик. Он может о себе позаботиться. У него есть деньги, чтобы нанять тех, кто подставится за него. Кто будет ловить пули и принимать на себя огонь. Ну не идиот же он, чтобы переться на разборки в одиночку? Стайлз отвечает: «Не идиот».       Нет нужды психовать. Нет нужды дёргаться.       Он списывает всё на последствие течки, действие гормонов. Они с ним и не такую херню вытворяли. Стайлз должен, обязан успокоиться. Он ничего не знает. Возможно, Дерек тусит сейчас в каком-нибудь баре с партнёрами по бизнесу. Решает пару скучнейших дел. А Стайлз ведёт себя как тупой, капризный ребёнок.       Он должен перестать. Прямо сейчас.       Стайлз кивает самому себе.       Вот сейчас.       Но тревога идёт по нарастающей, неконтролируемо и безумно сильно. Когда она достигает пика, Стайлз забивает на всё. И тянется к телефону, ища среди контактов номер Питера.       Честно говоря, Стайлз искренне надеялся, что больше с Питером не пересечётся вообще. Никогда. Но в итоге нажимает вызов быстрее, чем успевает подумать.       Ему приходится отодвинуть ухо от динамиков, потому что трек Глории Гейнор едва не разрывает ему барабанные перепонки. I will survive! — кричит Глория в его ухо десять, двадцать, сорок секунд, прежде чем Питер берёт, наконец, мобильный.       За его голосом фонит музыка, чья-то болтовня, звон бокалов. Типичный клубный шум. Он говорит:       — Дерек? Какими судьбами?       — Это я.       Пауза. Он даже не успевает представиться.       — Минута, Стайлз, и я кладу трубку.       Стайлз слышит тягучий женский стон. Он воспринимает этот стон как звук сигнального выстрела и щелчок секундомера одновременно.       — Слушай, это будет звучать охереть как странно, может быть, я и правда поехавший, хер знает, тебе виднее, так что окей, ты можешь приехать и вломить мне, но, если честно, было бы куда лучше, если бы ты поехал и нашёл Дерека, потому что, бля буду, с ним произойдёт какая-то максимально хуёвая хуйня. И нет, у меня нет никаких доказательств, аргументов, только честное доброе слово, что я не вру, а я не вру, по крайней мере конкретно сейчас, потому что бывают дни, когда нужно быть предельно честным, и вот сегодня прям такой день.       Он говорит скороговоркой, внимательно следя за таймером на наручных часах, говорит без пауз и вдоха. Ему важно, чтобы Питер услышал, понял и сделал так, как он сказал. Но Питер выдерживает паузу, настолько длинную, что Стайлзу хочется заорать ему в ухо. Он набирает в лёгкие воздуха, но Питер говорит:       — Как давно он ушёл?       Никаких смешков. Никаких подъёбок. Спрашивает серьёзно так, по-деловому. Стайлз отвечает в таком же тоне:       — Сорвался куда-то три часа назад. Ему кто-то позвонил и… слушай, я правда без понятия, но нутром чую, случится какая-то хрень. Я не могу позвонить с этим в полицию, так что ты мой спасательный круг, чувак.       Питер тихо матерится. Бросает: «Не высовывайся из лофта» — и отключается.       Ну охуеть. Стайлз надеялся на что-то более конкретное, на фразу в духе «сейчас перезвоню» или «у Дерека очередной деловой ужин». Он надеялся на что-то, что уймёт холодок под диафрагмой, а получил ведро колотого льда за воротник.       Спокойнее не становится. Хотя, честно сказать, Стайлз именно на это рассчитывал. Он думал, что после звонка Питеру всё как-то устаканится и прожжённая дыра в его груди сама собой зарастёт. Но нет.       Ни хрена подобного.       Дурное предчувствие расползается плесенью, отравляет собой воздух, вползает ядовитыми парами в лёгкие Стайлза, разрушая альвеолу за альвеолой. Это почти реально — то, как они лопаются внутри него, словно пузырьки, словно пористые плитки белого шоколада.       Отвратительно.       Его СДВГ, помноженное на страх, помноженное на буйный коктейль гормонов, действует как острый приступ психоза. Стайлз находит себя ходящим по кругу. Находит себя стоящим у окна. Он не помнит, как подошёл туда, не помнит, как вообще поднимался с дивана.       Пространство давит на него. В огромном лофте так тесно, что нечем дышать.       Время — прикованный к кровати паралитик. Тиканье часов отдаётся писком кардиомонитора. Всё сейчас нервирует Стайлза. Всё доводит его до точки, за которой — только паника. Только истерика, тяжёлая и больная. Он не может взять себя в руки. И сделать не может ничего, как там, у палаты Скотта. Или в День Убийства Отца.       Наверное, на той ссаной заправке где-то валяется кусочек его лёгкого. Осколок ребра. Где-то там, рядом с ним, в пыли и грязи, похоронена часть самого Стайлза. Здоровый такой кусок. И теперь, совсем скоро, он лишится ещё одного. Не такого большого, возможно. Не так намертво приросшего.       Он смотрит на свои руки. На исхудавшие за время течки запястья. Стайлз думает о метке. О том, как глупо, не имея на то никакого права, пометил Дерека. Разрешил ему войти в свою жизнь. Пустил гораздо-гораздо дальше, чем собирался.       Он прячет лицо в ладонях. Кожу печёт. В глаза будто насыпали добрую ложку перца.       Он говорит себе: «Ты ему обещал. Ты можешь сделать для него хотя бы это».       Внутренний голос повторяет за ним: «Отцу ты уже «помог». Прошлого раза не хватило?»       Стайлз не помнит, в какой конкретно момент слышит оповещающий сигнал лифта. Его двери раскрываются без скрежета, но с типичным механическим звуком.       Стайлз не помнит, как вскакивает с дивана, как оказывается у них — этих распахнутых дверей. Зато запах — плотная волна гемоглобина, ударившая его прямо по лёгким, не смоется из памяти никогда. Как и ощущение глубокого шока. Стайлзу уже не впервой, но каждый раз — как первый. Словно прежде тебя ничто не удивляло и не пугало.       При каждом шаге в голове будто щёлкает невидимый счётчик, отмеряющий последние секунды нормальности. Жизнь Стайлза — привычная, понятная — держится на этих оставшихся мгновеньях. Три. Две.       Одна.       Мир Стайлза разлетается на осколки.       Он смотрит внутрь лифта, говоря:       — О мой бог.       И:       — О, Иисусе Христе.       Его парализует. Скачок адреналина бьёт аккурат под дых, но Стайлз не получает прилив энергии. Он получает предынфарктное состояние. Ноги прирастают к полу. Давление повышается.       Как много крови.       Его ноги прирастают к земле, но колени — ватные.       Разве в человеке бывает такое количество?       Это всё — один огромный кошмар. Должно быть, он задремал и валяется сейчас на диване, весь в крошках от сырных чипсов, и слушает фоном «Драного кота».       Ему нужно проснуться. Он проснётся — и всё придёт в норму. Стайлз пробует. Снова и снова, но реальность не меняется. И тогда в голову бьёт паника.       Мозг безжалостно бросает его на шесть лет назад, в темноту переулка, пахнущего пыльным кирпичом и мочой. Перед глазами мелькает отцовский значок с простреленной сердцевиной и позолоченные брызги металла в воздухе.       Отец лежит на боку, и струйка венозной крови бьёт прямо на шершавый асфальт.       Это называется острая массивная кровопотеря. Это — причина смерти его отца.       Пожалуйста, пожалуйста, Боже, он не вынесет это снова, пожалуйста.       Вестибулярный аппарат посылает координацию на хер: Стайлза мотает вправо и он сшибает локтем дорогущую китайскую вазу. У бьющегося стекла звук монотонного писка.       — Нет, — он узнает в окровавленном месиве, держащих другое кровавое месиво, Питера. Узнает исключительно по голосу. — Не смей уходить в оффлайн, малыш. Можешь обоссаться, если хочешь. Можешь наложить в штаны, но не смей, блядь, отключаться и помоги мне.       Этот голос приводит Стайлза в чувство. Действует на него, как вонючий нашатырь.       Стайлз заставляет себя сделать шаг. Он к Питеру на готовых в любой момент подломиться ногах. Он едва чует запах леса.       Это — Дерек? Вот это?       Стайлз старается, пытается расшевелить затвердевшие куски бетона, в который превратились его легкие, и подавить панику усилием воли. Он протягивает дрожащие руки, понятия не имея, куда подставлять плечо.       Питер помогает. Питер хватает его за запястье — клетчатый рукав пропитывается красным так быстро, что хоть выжимай, — и тянет к себе. Переносит часть веса на его позвоночник.       — Тащи к кровати.       Стайлз молча слушается. У него меняется формат восприятия реальности. Он видит ее стоп-кадрами и почти слышит щелчок фотографического затвора в мозгу. Щелчок — застеленное покрывало. Темно-синее. Щелчок — разодранная в лоскуты хенли. Щелчок — покрывало вдруг становится насыщенно-черным.       Кажется, Стайлз видит пулевые отверстия. Ровные, круглые, чуть опаленные по краям. Там, где ткань спеклась с кожей. Или тем, что было кожей.       Кажется, Стайлз видит кусочек ребра.       К губам подкатывает дурнота. Он наблюдает, как Питер обходит кровать, отчаянно хромая. Кажется, у него сломано колено. Его лицо совершенно не похоже на лицо. На такое глянешь, и первая ассоциация — размороженный фарш. Он дышит хрипло, с присвистом, когда кладет пальцы на шею Дерека. Когда говорит.       — Вот так. Хорошо.       Стайлз в душе не ебёт, что может быть хорошего в этом всеобъемлющем пиздеце. Он чувствует резкий прилив необъяснимой ярости, и она, эта ярость, дает ему сил. Проясняет рассудок.       — Я звоню в скорую.       Стайлз говорит это, забывая, что мобильник остался в кармане куртки, а куртка покрывается пылью в его родном кафе. Это просто вылетает из головы. Стайлз об этом даже не вспоминает.       — Нет. Ты делаешь только то, что я говорю.       — Он умирает!       — Он будет в норме, если ты прекратишь истерить.       — Пошел ты, Питер, — Стайлз цедит это сквозь стиснутые зубы. — Просто иди на хуй.       Стайлз поворачивается к нему спиной, еще не зная, что делать этого не следует. Он осознает свою ошибку, когда Питер хватает его за шиворот, дергая на себя. Запах дорогущего одеколона, крови и чего-то гадкого, липкого, бьет прямо в нос.       — Детка, это не просьба. Делай, что велено, если хочешь встретить завтра ебучий рассвет.       Наверное, Питер хотел бы сказать что-то еще. Отчитать его по полной программе. Привести с десяток крайне убедительных аргументов. Но его обрывает рык. Низкий, злой, как у раненой, загнанной в угол псины.       Дальше все происходит быстрее, чем Стайлз успевает сообразить. Его дергают вбок, разворачивают резко, до костного хруста, и ставят перед собой. Что-то острое, твердое, упирается Стайлзу прямо в живот, что-то похожее на теплые крючья для мяса, и наверное, стоило бы глянуть, рассмотреть получше, но Стайлз может пялиться лишь перед собой. Он смотрит на Дерека. На то, что пять часов назад было Дереком.       Он глядит на бордовую раззявленную звериную пасть с двумя рядами зубов и не может даже моргнуть.       Нет. Это не Дерек. Это вообще не человек. Стайлз ошибся. Он не до конца проснулся. Все это — гребанный кошмар.       Мысль заедает магнитной лентой в застрявшей кассете: так не бывает, так не бывает, так не бывает, так не…       — Ляг, — голос Питера убийственно спокоен. Это голос патологоанатома, привыкшего ко всякому дерьму. Голос полицейского, приказывающего сдаться отпетому преступнику. «Если не сдашься, — говорит он на одной интонации, — пуля в лобные доли тебе обеспечена». — Ляг, Дерек, и не рыпайся, иначе я вскрою ему брюхо вместе со всем, что ты туда поместил.       Шея Стайлза неприятно хрустит под его рукой. Он рвано выдыхает, вцепляется в ладонь Питера, пытаясь глотнуть немного воздуха. Он не знает, зачем борется. Пытается бороться. Наверное, это какой-то вшитый в подкорку рефлекс. Инстинкт самосохранения. Потому что прямо сейчас жить Стайлзу хочется меньше всего.       Лицо Дерека — долбанная морда, звериная маска на Хэллоуин с пылающими углями вместо глаз.       Это кошмар. Так не бывает.       Так не бывает, но Дерек слушается.       Так не бывает, но он отступает назад.       Он смотрит не на Стайлза, а ему за спину. Туда, где стоит Питер. Его взгляд говорит о решимости убивать, но Питеру на это плевать. Если он сожмет руку чуть сильнее, Стайлз всерьез умрет, но Дерек ложится — падает, — на кровать прежде, чем это происходит.       Голос Питера не выражает ничего. Он пуст и холоден, как кратер в арктических льдах.       — Держи его. — Он давит Стайлзу на плечи, ставит его на колени, заставляя склониться над взрытой грудной клеткой: — Давай. Обними своего альфу, малыш. Поцелуй его в губы.       Дерек кашляет тем, что осталось от легких, и буро-черный поток льется Стайлзу на новенькие кеды, оставляя маслянистые разводы поверх его джинсов.       — Я сейчас на хрен обоссусь, — говорит он.       — Вперёд. Клининговая компания справится с этим. — Ладонь Питера ложится на его затылок. Он ощущает ее, ледяную, мокрую от крови, замораживающую позвоночник.       Наверное, вот так чувствуют себя люди, ставшие заложниками. Наверное, вот так ощущают они присутствие убийцы или маньяка. Ты беспомощен. Тебе с этим не справиться. Твоя психика работает на полную катушку, чтобы ты не сошел с ума. У тебя формируется какой-нибудь сраный синдром. Все это — чтобы тебя защитить.       Нечто в Стайлзе убеждает, что Питер его прикончит. Что Питер сделает это, не напрягаясь, не думая и не сожалея. Потом его труп найдут на какой-нибудь свалке, в окружении вонючего мусора и пищевых отходов. Не будет ни отпечатков пальцев, ни опознания, при нем не найдут документов — Питер об этом позаботится. В лучшем случае его похоронят в безымянной могиле. Набьют на надгробии серийный номер. Ни Мелисса, ни Скотт никогда не узнают, жив он или нет.       Это всего лишь инстинкт самосохранения. Страх болезненной смерти. Все это превращает тебя в послушную куклу.       Поэтому Стайлз делает, что велено. Поэтому прижимается ртом к чужому рту. Он не узнает форму губ. Не узнает их вкус. Его мозг тормозит мыслительные процессы. В голове лишь вакуум и пустота.       Он обхватывает руками ледяные, твердые плечи, прижимает Дерека к себе сквозь колотящую дрожь.       Проснись, чувак. Ну давай же.       Кажется, он плачет. Щекам горячо и мокро, но Стайлз не уверен, что это не кровь. Он вообще ни в чем не уверен. Поэтому Стайлз сидит в той же позе, даже когда Питер отходит от них. Когда Питер начинает рыться в ящиках комода, он думает только о том, что рядом нет людей. Что некого звать на помощь. Никто не придет ему на выручку. Никто не позвонит копам.       Скотт мог бы. Скотт всегда вытаскивал его из лютого дерьма. Эта мысль помогает удержаться на плаву. Не поехать крышей окончательно.       Когда Дерек, или то, что было Дереком, шевелится, утыкается чем-то похожим на лицо, в его шею, Стайлз не сопротивляется. Он смотрит на ссутулившуюся спину Питера, слушает тихие шорохи и приглушенный мат, гадая, выживет ли сегодня. Он делает дыхательные упражнения, наблюдая, как Питер подходит к кровати. В его руках металлический кейс, похожий на чемоданчик черного трансплантолога. Или на походной хирургический набор. Именно таким Стайлз их представлял.       Потом Питер разрывает хенли Дерека. Просто рвет напополам, отшвыривая в сторону, как грязную половую тряпку. В открытом им кейсе — теперь Стайлзу все четко видно — лежат патроны и пули. Их насыпано до самого верха, они тяжело гремят.       Стайлз думает, что Питер окончательно чокнулся, когда тот начинает развинчивать их. Когда ссыпает их содержимое на раны Дерека. Он игнорирует полосы снятой кожи и переломы. Его интересуют лишь дырки от пуль. Дерек дергается и низко рычит. Стайлз стискивает его плечи, борясь с желанием сказать какую-нибудь чушь, которую твердят ветеринары собакам на усыплении.       Потерпи.       Все будет хорошо.       Все точно наладится.       Кажется, Питера терзают те же мысли. Его единственный глаз пылает голубым.       — Давай, Дерек, — глухо бормочет он. — Побарахтайся ради своей пиздливой омежки.       Стайлз отвечает:       — Я, вообще-то, молчу.       Питер смотрит на него долгим странным взглядом. Его руки не прекращают двигаться, все ссыпая, ссыпая и ссыпая порох. Он говорит:       — Помоги перевернуть.       — Что вы за херотень? — Стайлз обхватывает Дерека под спину, стараясь не обращать внимание на что-то теплое и скользкое под кожей. — Вампиры? Из Бруклина? Бруклин — такая дыра…       — Ты вроде бы молчать собирался. — Питер скалится, и Стайлз закрывает рот.       В абсолютной тишине Питер сыплет на спину Дерека черный порошк, и раны, похожие на кроваво-мясное решето для спагетти, начинают срастаться. Стайлз моргает. Это длится не дольше секунды, а лопатки Дерека выглядят как новенькие.       Его рёбра.       Полосы снятой кожи.       Все соединяется, восстанавливается, регенерирует с бешеной скоростью. Каким бы альфой Дерек ни был, для человеческого организма это невозможно. Люди умирают, если им прострелить грудь и рядом не будет скорой. Они умирают без оказанной вовремя помощи. Они точно не выживают, если посыпать их раны порохом или что там за хрень засыпана в пули. Лицо Дерека меняется. Лицо Дерека принимает обычный вид. Покрытое коркой запекшейся крови, хмурое: брови насуплены, губы сжаты в тонкую линию. Срастаются сломанные скулы и разбитые губы. Исчезает кровавая насечка на брови.       Его травмы будто стираются, будто кто-то ведет по ним ластиком. Раз, два, и готово.       Питер выглядит устало и удовлетворенно. Как человек, который только что сотворил настоящее чудо. Он садится на край кровати, тяжело опуская плечи. Стареет моментом лет на сорок.       В его глазах мелькает такая нечеловеческая, беспробудная тоска, что Стайлзу становится жутко.       Его все еще трясет. Голова кружится, и кажется поднялась температура. Возможно, он вот-вот хлопнется в обморок. Он все ждет и ждет, когда это произойдет, но мозг держит его в тонусе. Не позволяет отключиться. Не позволяет впасть в спасительное забытье.       «Сейчас, — думает он, — Питер очухается и прикончит его. Прирежет как ненужного свидетеля».       Может быть, Дерек даже погрустит над его бездыханным телом. А потом — как там Питер говорил — расфасует по пакетам, да?       — Эй, малыш, — голос Питера выводит его состояния, близкого к коматозу, — у Дерека на кухне есть отменный бурбон. Поищешь его для дядюшки?       Стайлз кивает. Медленно встает на ноги. Он идет на кухню нетвердым шагом, пытаясь сообразить на ходу, что ему делать. Драться не вариант. Звать на помощь — не вариант.       Он открывает первый попавшийся шкафчик, оставляя на ручке густой кровавый след. Морщится.       «Надо бы руки помыть», — мелькает где-то на фоне. Слишком далеко, чтобы быть правдой.       Перед мысленным взором встает звериная морда. Отвратительная пасть. Ужасные, злые глаза.       Ему не выжить. После того, что увидел. Не надо быть гением, чтобы это понять.       Запах крови просто ужасен. Стайлз подходит к окну, открывая его. Вспоминает, как меньше двух недель назад стоял здесь, болтая с диспетчером девять-один-один. Он смотрит на пожарную лестницу. На сухой блеск металла. Питер зовет:       — Ты что, застрял?       Стайлз отвечает:       — Пить хочу, пиздец.       Он гремит кружками. Хлопает еще одним шкафчиком, не пытаясь заглядывать внутрь. Он думает, что со сломанным коленом особо не побегаешь. Что если бы Питер мог отрастить себе новое с такой же скоростью, с какой исцелялся Дерек, то уже сделал бы это.       Стайлз наливает в кружку воду из чайника и роняет ее на пол. Кричит по направлению гостиной:       — Я сейчас. Уберу тут все.       Он перешагивает через подоконник, не отдавая себе отчет в том, что это, возможно, последнее решение в его жизни.       Все, чего Стайлз хочет сейчас — это бежать. Так далеко, как только можно. Он хочет оказаться на другой половине планеты, хочет никогда, никогда, никогда не заключать с мистером Хейлом контракт. Все это — голый инстинкт. Последнюю неделю его тело только на них и держалась.       Стайлз поддается ему — этому отчаянному чувству.       И бежит.