Sugar-Free

      Его колотит. Он прислоняется плечом к незнакомому дому в незнакомом квартале и трясется так, будто кто-то сунул в руки оголенный провод.       Сознание говорит: «Мы в это не верим, значит, этого не было, бро». Это галлюцинация. Розыгрыш. Шоу «Напугай омегу до усрачки!». Не реальность, нет. Не-а.       Мозг работает быстро, пытаясь скорректировать мыслеобраз. Там подрезать, тут подпаять, и вот уже вроде бы легче.       Пальцы Стайлза трясутся, как у неврастеника, когда он стягивает с себя покрытую кровью рубашку — неплохую, кстати, не самую любимую, но близко к тому — и выкидывает ее в ближайшую мусорку. Он остается в одной футболке, выглядящей чуть менее дерьмово, и бредет к автобусной станции.       У него нет мобильного. Нет ключей. ДжиПи припаркован неизвестно где. В его кармане пять долларов и зажигалка. Так себе набор. На спасительный совсем-совсем не тянет.       Стайлз нервно смеется, вытирая окровавленный рот кулаком.       Когда он садится в автобус, все люди разом опускают глаза. Никто не задает ему вопросы. Никто не предлагает помощь.       «Сэр, вы выглядите так, будто вас сбил самосвал, может, возьмете пару влажных салфеток?» — ничего из этого Стайлз не слышит. Все делают вид, что его не существует. Когда он говорит водителю о том, что забыл в машине проездную карту, и протягивает ему деньги, тот ведет себя так, словно Стайлза тут нет. Нет его окровавленной руки, держащей пятерку баксов.       Наверное, он повидал много всякого дерьма. Ему не нужны проблемы. Не нужен окровавленный пацан на маршруте. Все, чего он хочет сейчас — чтобы Стайлз сошел на ближайшей остановке. Тогда и только тогда водитель выдохнет.       — Окей, понял, — говорит Стайлз, ни к кому конкретно не обращаясь. Он садится на места для омег в автобусе для бет и дышит всеобщим равнодушием.       Проблемы не нужны никому. Никому не интересно, что случилось со Стайлзом и его ли это кровь. Женщины прижимают к себе сумочки. Мужчины старательно листают новостную ленту в смартфонах.       Никто не вызывает полицейских. Все плевать на него хотели.       Возможно, впервые за всю жизнь Стайлз чувствует себя так, будто выиграл джекпот. Меньше всего ему нужно чужое внимание. Он растягивается по заднему сиденью, прислоняется пульсирующим болью виском к прохладному стеклу и закрывает глаза.       Он думает о том, чтобы переночевать на вокзале. Слиться с безликой толпой бомжей на пару дней. Стайлз уверен, что сделает все именно так. Потратит наличные на какой-нибудь пирожок, приготовленный выходцем солнечного Египта.       Но что-то идет не так и спустя два часа он находит себя стоящим у дома Эрики. Несколько минут Стайлз тупо пялится на ее окна, пытаясь понять, как здесь очутился.       Все это слаженная работа инстинктов. Гормонов и феромонов. После течки омега нуждается в повышенном внимании. В заботе и защите. Как минимум неделю Стайлза может штормить. Его тревожное состояние может обостряться. Его СДВГ. Фобии. Психические расстройства. В период течки, до нее и после любой омега уязвим как никогда. Альфа должен стать его гарантом безопасности. Но у Стайлза с этим временные трудности.       Стайлз понимает: то, что он здесь сейчас — это ошибка.       Он разворачивается, чтобы уйти, еще не зная, куда именно, но слышит: «Стайлз, мать твою, Стилински?» — и замирает.       — Если я не обернусь, — говорит, — есть шанс, что ты меня не заметишь?       — Ни единого. Тащи свой зад сюда.       Она стоит на маленьком балконе, в руке — сигарета, на голове — махровый тюрбан из полотенца. Этаж четвертый, так что выражения лица ему не разглядеть.       Он делает шаг назад. Колеблется. Не хочет доставлять ей проблем, но не знает, как объяснить так, чтобы Эрика поняла. Он понятия не имеет, что его ждет. В какую выгребную яму он наступил ненароком? Какая ответка за это прилетит? И, что гораздо хуже — прилетит ли что-то его друзьям? Родным? Скотту?       Он делает еще один шаг. Он не уверен, заметила ли она кровь, но лицо Эрики вдруг кажется бледнее.       — Стилински! — говорит она, кричит она. — Еще один шаг, и я вычеркну тебя из своей жизни!       Стайлз застывает. Он знает Эрику достаточно хорошо, чтобы понимать, что все это правда. Уж если она решила — то так и сделает. Без оглядки на прошлое. Без оглядки на всякий здравый смысл.       Он говорит ей:       — Эрика, я ведь могу все испортить!       И:       — Ты будешь об этом жалеть!       — Да плевать! — Она кутается в темно-красный плюшевый халат. — Иди давай в дом!       Старческий голос откуда-то сверху вопит:       — Три часа ночи! Хватит орать, уебки!       Стайлз думает: нет. Если кто и будет жалеть, то точно не Эрика. Затем он думает, что сможет все уладить. Решить любую проблему. Ему просто нужен день или два, чтобы прийти в себя.       Поэтому, когда он переступает порог ее квартиры, первое, что Стайлз говорит:       — Я не ранен. Кровь не моя. Прости, что в таком виде, но все общественные туалеты были заперты, и я не смог умы…       Он не успевает закончить фразу. Ему просто не дают такой возможности: Эрика прижимает его к себе, так крепко, что кости хрустят. Горячие слезы обжигают его плечо, пока Стайлз гладит ее по спине, твердя какие-то глупости.       Она говорит:       — Ты идиот, Стайлз.       Так уверенно говорит, что как-то сразу ей веришь.       — Этот ублюдок тебя избил? — Она шмыгает носом и глядит на него. Глаза покраснели. Без косметики Эрика выглядит лет на пять младше. Ее слезы притупляют страх, забивая его куда-то под ребра.       — Ублюдок? Какой ублюдок? Это просто кетчуп, я случайно выронил банку, когда открывал холодильник, потом поскользнулся и…       — Я знаю про альфу. — Эрика обрывает его на полуслове, ни капли не заботясь о том, что производит словами эффект разорвавшейся бомбы. — Про контракт тоже.       Стайлз осекается. Пытается переварить.       — Лидия рассказала, — она опережает его вопрос. — Ты обещал поговорить, но избегал меня несколько месяцев, так что я взяла все в свои руки. И не вздумай злиться на меня. На нее и так, знаю, не будешь.       Какое-то время они молчат. Стайлз стоит, прислонившись спиной к входной двери, и понятия не имеет, как реагировать.       — Тебе стоит обратиться в полицию, если твоей жизни кто-то угрожает. Тебе нужно написать в центр против насилия в отношении омег. В конце концов, все это — твои законные права.       — Могу я сначала принять душ?       Когда Эрика смеется: ее смех похож на спазм гортани.       — Бойд на сутках. Так что чувствуй себя как дома. Я постелю на диване. Завтра поговорим.       Он так благодарен ей за эту передышку, что словами не описать. Она обещает не задавать вопросы. Стайлз обещает ответить на все чуть позже.       После душа его знобит. Он упирается локтями в хлипкие перила балкона, щелкает зажигалкой и вдыхает никотиновый яд утащенных у Эрики сигарет. Это почти похоже на оргазм. Это — дрожь по позвоночнику и дополнительный заряд тепла прямо в легкие. После глотка какой-то успокоительной настойки, найденной Стайлзом в покрытой пылью аптечке, становится еще лучше. Становится максимально хорошо.       Луна — нависшая над городом громадина — кренится вбок, наблюдая за Стайлзом выбитыми кратерами вместо глаз. Прохладный воздух растушевывает сигаретный дым, свет фонарей — ночь. Это — нормальный, привычный мир. И чем больше Стайлз пьет, тем нормальнее он кажется. Страх забивается алкоголем. Адреналин забивается смесью пустырника и валерианы. Реальность обретает приятный янтарный цвет и отвратительный вкус. Стайлз слизывает ее, разбавленную водой, с края стакана. Реальность, в которой лица людей не превращаются в уродливые маски, а глаза не горят огнем.       Стайлз пьет немного, его развозит быстро. Этой ночью все, чего он хочет — это раствориться в сигаретном дыме, а потом выкинуть увиденное дерьмо из головы. Еще — чтобы утром все было как прежде. Чтобы пришел Уилл Смит в черном костюме, похлопал по плечу и стер ему память.       Но Уилл Смит, конечно же, не придет. Он занят съемками где-то в сердцевине Голливуда, а все, что ждет Стайлза — могила два на два. Но после двух третей бутылки ему на это плевать.

***

      Утром они говорят долго и обстоятельно. Эрика по большей части молчит, слушает, не перебивая. Стайлз рассказывает ей большую часть происходящего, но не упоминает прошедшую ночь. «Об этом еще рано, — говорит. — Возможно, когда-нибудь, но точно не сейчас».       Эрика понимает. Эрика — очень хороший друг.       Она говорит: «Тебе требуется помощь» и «Чтобы ты ни сделал, это его не оправдывает». Ее взгляд будто сканирует его на предмет психических повреждений. Внимательный, цепкий, как хватка бульдога, он — Стайлз уверен — ничего не находит.       Она разрешает ему остаться на пару дней. Ровно до понедельника. В понедельник его «отпуск в период эструса» подходит к концу. В понедельник Стайлзу нужно принять решение. И последствия — тоже.       Он прикидывает свои шансы. Он думает, и думает, и думает. По всему выходит пятьдесят на пятьдесят. Либо его убьют, либо оставят в живых, третьего не дано. Наверное.       Стайлз сидит, свесив ноги с хлипких перил, курит одну за одной, пока в руке не остается лишь смятая пачка. Воскресенье подходит к концу, а решения у него так и нет.

***

      Когда Стайлз видит Питера в конце рабочей смены, то не удивляется. В нем просто что-то перегорает, как старая лампочка, которую уже давно пора заменить.       Питер улыбается. Его улыбкой можно вводить людей в состояние кататонии.       Питер улыбается, а у Стайлза холодеет позвоночник, словно кто-то воткнул в него кубик льда.       — Нам нужно поговорить, — Питер говорит почти мягко. На его лице — ни следа травм. В походке — ни намека на хромоту. Он одет дорого и стильно, он вкусно пахнет и гладко выбрит. Это — Питер осеннего разлива. Питер, с которым ничего никогда не случалось.       И от этого становится по-настоящему страшно.       — Мне нужно переодеться.       Питер кивает. Подходит так близко, что Стайлз чует аромат его одеколона и, кажется, лосьона после бритья. Накрывает ладонью его макушку и треплет, как щенка.       — Ты же не будешь делать глупости, правда? Ты же хочешь, чтобы все эти беты после работы вернулись домой? Иначе, — он говорит так тихо, что практически шепчет, — мне жаль уборщика, которому придется тут все отмывать.       Когда Стайлз приходит в раздевалку, Эрика долго смотрит в его лицо, а потом предлагает вызвать копов.       Стайлз качает головой. Копы тут бессильны. Он сомневается, что даже федералы с интерполом смогут помочь. Теперь ему придется рассчитывать только и только на себя. Надежда — вот то немногое, что у него осталось.       Стайлз сжимает Эрику в объятиях и говорит, что она потрясающая. Что она — лучшая в мире и гораздо больше, чем он заслужил. Ему хочется заглянуть к Финстоку, хлопнуть его по плечу и сказать, что он мировой мужик. Хочется стукнуться с Бойдом кулаками и сказать, как Стайлз сожалеет, что они не учились вместе. С Бойдом, возможно, старшая школа не была бы такой унылой.       Разумеется, ничего из этого Стайлз не делает.       Он накидывает куртку, прячет руки в карманы и идет к Питеру, идет спокойно, хотя не уверен, что переживет разговор. Он смотрел достаточно медийного мусора, чтобы знать, что свидетелей в живых не оставляют. Кем бы ни был Дерек, увидев его, Стайлз подписал себе приговор.       Питер ведет его к припаркованному Поршу, сверкающему так, будто только сошел с конвейерной ленты, а Стайлз прокручивает в голове последнюю встречу с Мелиссой. Скоттом. Он ведь сказал, как сильно их любит? Это ведь важно. Это — самое важное.       Они съезжают с основной дороги на ту, что Стайлзу не знакома. По обочине — лес. Стайлз уверен, что Питер везет его в чащу и что все закончится быстро.       Но Питер привозит его в элитный район. Район, где среднестатистическому американцу придется расстаться с почкой, чтобы сделать пару покупок. Это место совсем не похоже на то, что Стайлз воображал себе бесконечно долгие полчаса поездки. Тут нет никаких полуразрушенных скотобоен. Питер не достает мясницкий топорик. Он тормозит у какого-то ресторана с непроизносимым французским названием и открывает перед Стайлзом дверь, говоря: «Прошу».       Их встречают разве что не с фанфарами. Официанты суетятся вокруг него и ведут себя так, будто каждый мечтает мокро вылизать Питеру задницу. Питер наблюдает за ними со смесью снисхождения и чего-то, похожего на жалость. Он говорит:       — Надеюсь, мой столик сегодня свободен?       — Да, мистер-сэр, — с придыханием отвечает омега, должно быть, чуть старше Стайлза. Он смотрит на Питера раскрыв рот, его щеки заливает румянец. — Вам как обычно?       Питер улыбается, сощурив глаза. Он выглядит невероятно привлекательно. Вылитая кинозвезда. Стайлз рядом с ним смахивает на одетого в секонде бомжа, которому стоило бы просить подаяния на паперти, а не смущать своим видом добропорядочных граждан. Но, по правде, никто его не замечает. Еще слишком рано, ресторан почти пуст. Немногие посетители смотрят на него безо всякого интереса. Мазнули взглядом и продолжили разговор.       Так всегда было. Всем плевать, кого трахает альфа, пока у альфы есть деньги и его омега не доставляет обществу проблем, а они, должно быть, выглядят как пара любовников. И Стайлз уверен, этот официант скорее откусит себе язык и спляшет на столе джигу, чем заявит Питеру, что его спутник неподобающе одет.       Питер говорит:       — Да, дорогуша, мне как обычно. Парнишке яблочный штрудель и молочный коктейль.       — А еще парнишка хочет картошку фри и двойной бургер. Я голоден как пиздец.       Глаза официанта расширяются, но Питер вздыхает, говоря:       — Простите его капризы. Мы обойдемся без бургера, но если ваш повар сможет приготовить картофель фри, буду весьма признателен. — Он многозначительно улыбается, и официант мгновенно забывает о Стайлзе.       — Конечно! Будет исполнено!       Пацан разве что каблуками не щелкает и честь не отдает. Он оставляет их одних в закрытой вип-зоне, отделенной от общего зала золотистыми портьерами. Едва они смыкаются, все напускное благодушие и доброжелательность слетают с Питера как гипсовая маска.       — Кто еще знает?       Перемена в его тоне настолько разительна, что Стайлз вздрагивает.       — Никто. Я никому не говорил.       — Умный мальчик. Приятно видеть, что течка тебе не все мозги отшибла. — Питер хмыкает. Расслабляет до предела напряженную линию плеч. — Теперь ты хочешь все знать, да? Будешь задавать миллион вопросов, как на каком-нибудь паршивом интервью, м?       — Нет. Умный мальчик не хочет знать ничего и не станет задавать ни один поганый вопрос. Он, если надо, подпишет документы о неразглашении и даст согласие на ампутацию памяти.       Стайлз не врет, когда говорит все это. Стайлз хотя и отбитый на голову, но даже он знает, когда нужно остановиться. Сказать себе «СТОП». Это точно не его куча дерьма. Стайлз не хочет в нее лезть. Совсем. Вот вообще.       — Не стоит так бояться. Это обычный ужин. Мы всего лишь поедим и поговорим, как добрые друзья.       Официант ставит перед ним графин с соком и бокал. Затем приносит воду и корзинку с хлебом. Он уточняет, не хотят ли они чего-то еще, но Питер качает головой и говорит: «Спасибо, дорогуша, не нужно». Сладко до дурноты.       — Ты догадался, верно?       — О том, что вы — оборотни? Да.       Тут было не особо-то трудно. Немного гугла, немного природной смекалки, и все сошлось. Честно говоря, у Стайлза мысли мелькали.       Ускоренная регенерация, поведение Дерека в полнолуния, пятипалые волки, которых он не должен был видеть, реакция Дерека на запахи. Страшная травма Джозефа и полнейшее равнодушие окружающих, кинк Дерека на укусы, его невероятная чувствительность ко лжи — все сложилось в единую картинку кусочек за кусочком. Не будь Стайлз так занят собой и Скоттом, он заметил бы раньше.       Стайлз поднимает взгляд. Мозг долбит отчаянная мысль, что Питер сейчас кинет в него конфетти и крикнет: «Это шоу «Скрытая камера»!» — но нет. Ничего такого не происходит. Питер говорит:       — Ликаны. Я и Дерек — ликаны. Не оборотни.       Он поправляет мягко, как ребенка, а потом вдавливает в ладонь Стайлза загнутые когти. По-звериному крепкие, острые, матово-черные. Стайлз пялится на них, разглядывает твердые пластины и не может поверить. Все еще не может. После всего, что видел. Ему легче представить, что он поймал острый бредовый психоз. Но Питер произносит:       — Сейчас я все объясню. Слушай внимательно и не перебивай, пока не закончу.       Он улыбается снова, искренне и весело. Стайлзу чудится в его взгляде такое извращенное удовольствие, словно все дерьмо ситуации ужасно его заводит. Затем он начинает говорить. Спокойно и обстоятельно, как лектор в какой-нибудь Академии, где час его занятий мог бы стоить полштуки баксов.       Он начинает издалека. Говорит о том, что процент женщин, способных родить омег, слишком-слишком низок. Где-то два или полтора от числа всех фертильных женщин планеты, если новостные сводки не лгут. В последнее время даже этот мизер все больше стремится к нулю. За десять лет во всем штате от них родилось не больше сотни детей. Их мало, и каждый из них ужасно особенный.       Питер говорит: «Ты же не думал, что получил свое приглашение за красивые глазки?»       Конечно же нет. Естественно, Стайлз так не думал. Просто ему было плевать, по какому критерию их отбирают. Но теперь все встает на свои места.       — Ты родился в Америке, но родом из Польши. Твоя мать провела детство в местечке с забавным названием Sandomierz, но в восемнадцать лет сбежала из стаи в Штаты, где встретила твоего отца. Потом она забеременела. Врачи предлагали аборт, но твоя мать наотрез отказалась. Удивительное стечение обстоятельств и исключительно редкий случай — рожденный от беты омега с полностью функционирующей репродуктивной системой и генами ликана в своем ДНК. Настоящее чудо. Уверен, твоя мать так и считала. Не будь человеком, смогла бы насладиться материнством сполна.       Питер говорит о том, что тратит немало времени и средств на поиски подобных ему. Что находит их еще в подростковом возрасте, лет в четырнадцать, а первые приглашения присылает в шестнадцать — все по закону. Узнать о таких детях несложно, когда у тебя есть связи и деньги. В конце концов, все остаются в выигрыше, разве нет? Омеги получают билет в безбедную жизнь, альфы — шанс на здоровое потомство. Ради этого аукцион и существует.       Питер говорит:       — Нас становится меньше.       Он объясняет Стайлзу, что либидо ликанов выше, чем у людей, и их гон проходит иначе. Что человеческому альфе подойдет любой омега. Что альфа-человек может сесть на подавители, стать условным бетой, если захочет. А у альфы-ликана — с этим большие трудности. Можно снять хоть десяток человеческих шлюх, но почти ничего не почувствовать. Можно пить таблетки горстями, но они помогают едва ли на треть, а последствия воздержания просто ужасны.       — Альфы-ликаны в затруднительном положении, Стайлз. Омег среди нас мало, а вероятность продолжить род с человеком стремится к нулю. Удовольствия от этого никакого. Так что как припрет, мы используем суррогат вроде вас.       Он объясняет, что Дерек оказался на аукционе случайно. Что встреча Питера с ним была исключительно деловой. А потом Дерек почуял Стайлза. И его повело.       Питер делает паузу, когда им приносят еду. Чудесная сервировка, сверкающие серебром столовые приборы. На такой ужин не стыдно пригласить английскую королеву.       Мир Стайлза рушится, рвется на смятые клочки, зато яблочный штрудель точно оформлен как надо.       Он говорит:       — Хорошо. Теперь мне все ясно.       — Что-то конкретное?       — Ага. Все эти идиотские пункты контракта. Отказ от ребенка. Судебный запрет на встречи с ним и прочая чушь. Неудивительно, что вы, мистер Хейл, так заморочились. Неудивительно, что вы так стараетесь держать все под контролем. Потому что ваш аукцион, мистер Хейл, не будет стоить выеденного яйца, если люди узнают. Никто не захочет иметь с вами дело. Никто в здравом уме не захочет производить на свет монстра.       — Монстра? — Питер настолько удивлен, что опускает вилку и нож. Он чуть приподнимает брови, склоняет голову набок и выглядит так, будто Стайлз всерьез сумел его впечатлить. — Монстра, значит. Ну да. Так все и есть. — Его внезапная ухмылка похожа на страшный, болезненный спазм, резкую судорогу лицевых мышц. — Ты ведь гуглил Дерека, да? Не может быть, чтобы нет. Значит, знаешь, как погибла наша семья.       — Неисправность проводки.       Стайлзу хочется отодвинуться от него как можно дальше — желательно, на другую планету, — вот насколько ему некомфортно, вот насколько ему физически больно смотреть на Питера.       — Это был отличный дом. В лучших традициях американской мечты. Ты полюбил бы его, Стайлз, если бы увидел. Чудесные колонны, нелепые арки, красная черепица. Его строил еще мой прапрадед. Полностью деревянный — ни одного гвоздя. Дед пер эту пихту аж с Канады, отстегнул немало деньжат. А знаешь, малыш, что случится с деревянной комнатой, если бросить в нее бутылку с зажигательной смесью? А с запертым в ней человеком? — Питер умолкает. Его взгляд, пустой и безжизненный, как у манекена, уставляется Стайлзу между глаз. — Моей дочери не исполнилось и семи лет. Мои сыновья никогда не отпразднуют свой первый день рождения. Не будет праздничного торта, не будет свечей, никто не споет им «Happy Birthday to You».       — Паршиво.       — Паршиво? Не-ет, Стайлз, «паршиво» — это треск огня, когда дети уже не кричат. Это когда твоя беременная жена задыхается в дыму, пытаясь их спасти, а ты можешь лишь слушать. В конце у тебя один гроб на всю семью, а в нем — только пара берцовых костей — вот что такое «паршиво». Те, кто это сделал, малыш, тоже считали нас монстрами. Думали, без нас миру будет легче дышать. Хочешь знать, где они сейчас?       Стайлз мотает головой. Он не может выдавить из себя ни звука. Он представляет себе обрисованную Питером картину очень четко, слишком ярко. Становится холодно, будто в глотку затолкали огромный кусок льда.       Взгляд Питера становится холодным и пустым. Нос Стайлза почти щекочет запах разрытой земли и каменных плит. Запах смерти и безумия. В какой-то момент Стайлзу кажется, что Питер уходит в него как в прорубь — с головой. Но проходит минута, две, и он возвращает себе если не нормальность, то ее подобие.       — Я так и думал. Мы вернемся к вопросу о «монстрах» позже, Стайлз, месяцев через девять, — он щурится, и бледные глаза оживают. В них вновь мелькает саркастическая насмешка. — Ты ешь, не стесняйся. Я пока обрисую, что ждет тебя в недалеком будущем.       Питер говорит:       — Дерек уверен, что обязан тебе жизнью, малыш. Поэтому ты можешь хоть сейчас уехать домой. Контракт остается в силе — никаких потрахушек на стороне, но видеться с Дереком тебе необязательно. Понимаешь, он ужасно беспокоится. Он думает, что напугал тебя до усрачки и ты можешь вскрыть вены, если еще хоть раз его увидишь.       Стайлз думает, что Дерек не так уж далек от истины.       — Но я, — Питер кусает сочный кусок мяса, с наслаждением жмурясь, — считаю иначе. Ты, Стайлз, прагматик до мозга костей. Ты не станешь себя убивать. Да, ты был шилом в заднице все это время, но с Дереком ужиться сумел, а это, поверь, не каждому по силам. Так что я предложу другой вариант. Ты остаешься с ним, доводишь контракт до ума и идешь на все четыре стороны, получая в конце компенсацию за моральный ущерб.       Питер называет сумму, и Стайлза бросает в жар.       — Конечно, я не заставляю. Ты можешь отказаться. Дерек на это согласен. А раз он согласен, то у меня связаны руки. Но. Наш мир — та еще помойная яма. В нем вечно происходит всякое дерьмо, и невозможно предсказать, когда вляпаешься. Скажем, сегодня все хорошо, а завтра тебя насмерть сбивает грузовик. Так себе перспектива, а?       Стайлз едва разлепляет спекшиеся губы.       — Вы угрожаете мне, мистер Хейл?       — Отнюдь. Просто хочу, чтобы ты хорошенько все обдумал. Так что пей свой сок, залипай в телефон и работай мозгами. Когда закончим, отвезу тебя домой. В какой именно — решай сам.       Это иллюзия выбора. Призрак контроля. Словно Стайлз всерьез может что-то решать. Но он слишком бит жизнью, чтобы не видеть неприглядной правды: вариант у него один. И Питер — Стайлз уверен — это знает.

***

      Стайлз гуглит факты об оборотнях всю дорогу до лофта. Он не отрывается от экрана телефона ни на секунду, пока Питер не тормозит. Музыка стихает. Какой-то шлак, от которого у Стайлза уши заложило на пятой минуте — Питер, похоже, от него просто в восторге.       — Спасибо что подбросили, мистер Хейл.       Стайлз тянется к ручке, но Питер блокирует двери. Тишина в салоне ровная, слегка звенящая. Напрягает нервы.       — Знаешь, Стайлз, мне не дает покоя один вопрос. Я все думал и думал, но так и не смог найти на него ответ. Скажи, малыш, как кто-то вроде тебя, кто-то, кто рвет жопу на британский флаг ради человека, который, по сути, ему никто, согласился отдать своего ребенка, м? Рука не дрогнула? Многие из тех, кого я приглашал, были похожи на тебя: пытались достать легкие деньги ради брата, отца, ради колледжа и светлого будущего в центре Нью-Йорка. Но, дочитав контракт до конца, они уходили. Всегда. Ни один не согласился расстаться с тем, чего еще не имел. Но ты — другое дело. В чем секрет такой избирательности, поделись? Я ведь не усну, пока не узнаю. Пожалей старика.       Стайлз молчит. Стайлз усиленно думает.       «Я почувствую, если солжешь».       «Я знаю, когда люди лгут».       «Терпеть не могу маленьких, лживых омег».       Он делает вдох. Медленный выдох. Ждет, пока сердцебиение вернется в норму, и лишь тогда отвечает:       — Ну, тут все просто. Я, мистер Хейл, никакого отношения к ребенку Дерека не имею. — Стайлз дергает плечом. Он нервничает. Он устал. Этот разговор его вкрай измотал, а предстоит еще один, и не факт, что с ним будет легче. — Вещи Дерека — это вещи Дерека.       Питер смотрит на него с веселым любопытством. Он ведет носом, прикрывает глаза, и удовлетворенно кивает.       — Молодец, что понимаешь. — Резкий щелчок дверных замков бьет по ушам. — Иди. Дерек тебя заждался.       Стайлз не спешит.       — У меня есть условие.       — О?       — Я сделаю, как вы просите, и продолжу следовать контракту до официального расторжения. Но мне не нужна «моральная компенсация». Я хочу, чтобы после вы с Дереком исчезли из моей жизни. Ясно?       — Ну разумеется. Я же говорил — прагматик. Сделаю как просишь. — Последняя фраза летит Стайлзу в спину, он ее едва разбирает: — Если в конце ты все еще будешь этого желать.

***

      Весь путь от машины Питера до лофта Стайлз пялится в экран телефона. Он спотыкается, кажется, дважды или трижды, падает, больно бьется коленом о стальной порожек, но не отвлекается.       Полнолуние. Серебро. Омела. Вербена. Аконит и рябина. От латыни пестрит в глазах, но мозг продолжает запоминать, анализировать и фильтровать. Стайлз слышит гудение собственных мыслей, когда выходит из лифта.       Он шагает в коридор и стягивает куртку. Он не выпускает мобильник из рук ни на секунду, сжимая его весь путь от прихожей до кухни, словно это сможет помочь. Словно можно просто взять и набрать диспетчера девять-один-один, сказав что-то вроде: «Меня сейчас покусает бешеный вервольф, вызовите неотложку».       «Бешеный вервольф» сидит за железной стойкой, напротив — бутылка бурбона и стакан. На взгляд Стайлза он наполовину полон, потому что Стайлз не прагматик, а гребаный оптимист. Это его однажды убьет. Передозировка оптимизма — как переизбыток витамина D. Криз и коллапс.       — Нет там истины. Я искал.       Дерек откидывается, упираясь затылком в ребро спинки стула. Взгляд у него пьяный и мутный.       — Ты вернулся.       Стайлз улавливает тень его движения и дергается назад. Выходит настолько непроизвольно, что практически неловко. Дерек застывает. Наполняет стакан до краев и выпивает бурбон залпом, не морщась.       — Агась. Стайлз тут, собственной персоной.       — Зачем?       — Такой уж я человек. Терпеть не могу оставлять дела незаконченными.       — Ясно.              — Питер сказал, что убивать меня ты не будешь, поэтому все в норме? Вроде?       Дерек не отвечает. Вставать он тоже не собирается, и Стайлз рискует сделать шаг. И еще. И еще. Дерек наблюдает не шевелясь.       Как-то раз Стайлз встретил олененка. Это было еще в Бикон-Хиллс. Пиздецки давно было. Он сидел на корточках, вытянув руку с зажатым в ладони яблоком, и боялся моргнуть, а олененок вытягивал шею, переступал длинными ногами и все не решался подойти. Тогда казалось, один слишком громкий вдох способен его спугнуть. Дерек действует по тому же принципу. Так это выглядит. Но Стайлз — не олененок, ему не нужны яблоко и протянутая рука. Он подходит к Дереку, садится напротив.       — Когда ты собирался мне рассказать?       Дерек резко машет головой. Движение выходит смазанным, пьяным, без свойственной ему твердости.       — Никогда. Ты не должен был узнать.       — Я так и думал.       Стайлз отстраненно размышляет о том, что все прошло лучше, чем он ожидал. Его уверенность крепнет. Он справится. И не с таким справлялся.       Стайлз устало трет виски, взъерошивает волосы и опускает руки на стол. Сцепляет пальцы в замок.       — Ну, теперь я в курсе, так что… — Он делает глубокий-глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду. — Я хочу знать все.       — Ты останешься?       От смеси надежды, злости и тоски что-то внутри больно-больно сжимается. Но Стайлз кивает. И Дерек начинает говорить.