Sugar-Free

      Дерек говорит, не сводя со Стайлза взгляда. Он смотрит в светло-карие с золотой каемкой глаза, наблюдает, как подрагивают длиннющие ресницы, и не может взять в толк, на хрена ему это сдалось.       На хрена ему Стайлз, подвижный, суетливый, живой. На хрена ему Стайлз — смесь кофеина и эндорфина, взболтанный, как газированный энергетик.       Он не может взять в толк, что такого в этой омеге. Что такого в его пальцах, костлявых и тонких — так хочется укусить, — что в его теле, голосе, взгляде. Запахе.       Дерек слушает стук его сердца, вдыхает смесь возбужденных, встревоженных, восторженных ароматов, пытаясь понять, как Стайлза не разрывает. Он поправляет воротник дурацкой фланелевой рубашки, толкается языком в щеку, облизывает губы, пробегается пальцами — Дерек хочет впиться губами в его ладони, — по бутылке с бурбоном, вцепляется в край стола и задает миллион вопросов.       Дерек отвечает на каждый.       — Ты же меня кусал. Я обращусь?       — Нет.       — А от спермы?       — Нет.       — А вампиры существуют?       — Нет, Стайлз. Не существуют.       Страх Стайлза на вкус как кровавая Мэри: жгучий спирт, специи и кровь. От него кружится голова и сами собой лезут когти.       Стайлза хочется встряхнуть, как непоседливого щенка, поцеловать, заняться с ним сексом, чтобы глаза затуманились, а рот прекратил наконец болтать. Но Стайлзу это не нужно. Стайлза куда больше интересует длина его клыков и почему у них когти меняют цвет.       Дерек говорит, что серебряные пули — бред, и пытается вычленить среди запахов Стайлза чужие. От него тянет сигаретным дымом, незнакомым домом и тачкой Питера. От него несет испугом и любопытством.       Но не другим альфой.       Дерек думал об этом все время. О Стайлзе, слабом, испуганном, еще не отошедшем после течки. О том, насколько он беззащитен. О том, что он остался один. С ним ведь могло произойти что угодно, а Дерек был слишком вымотан, чтобы его найти. Он прислушивался, ловил те крохи, что позволяла перекрученная связь.       Искал боль. Но находил лишь сводящую с ума тревогу.       — Что насчет той ночи в стиле «техасской резни»? Что с тобой случилось?       — Кое-кто решил, что может мне угрожать. Но ошибся.       Любопытство вновь сменяется тревогой. Так резко, будто Стайлза перевели в другой режим одним нажатием кнопки, хотя Дерек не вдается в подробности. Лучше Стайлзу не знать.       — Они вернутся?       — Некому возвращаться.       От Стайлза бьет облегчением так сильно, что Дерек морщится. Он помнит ужас на грани помешательства, когда проявил перед Стайлзом волком. В тот раз Стайлз сбежал. Сейчас он вскакивает с барного табурета, подходит к окну и распахивает его настежь. Мелькает дурацкая мысль, что Стайлз собирается в него выйти.       Опять.       Стайлз, сидящий на подоконнике, глядящий в темноту ночи и пахнущий отчаянием, виной и ненавистью так сильно, что зверь начинает задыхаться.       Его образ встает перед глазами настолько четко, что Дерек медленно встает и шагает ближе, вцепившись взглядом во взъерошенный затылок.       — Что будет со мной, когда контракт закончится?       — Ничего, если будешь держать рот на замке.       Дереку нет нужды угрожать. Стайлз из тех, кто знает, когда нужно прикусить язык. Не ради себя — так ради семьи: в этом они похожи.       Стайлз не должен вызывать у него сочувствия. Другой продал бы почку. Третий ограбил бы банк. Стайлз продал себя по своему желанию, и Дерек не должен задумываться о его душевном равновесии или о том, насколько черны круги под его глазами. Его не должно беспокоить то, когда Стайлз в последний раз ел, сколько выкурил сигарет и хорошо ли спал, пока Дерека не было рядом.       Но он не может перестать.       Стайлз — секс-кукла для его волка, которая должна быть смазана и готова принять его в любое время суток, не больше. Не больше. Так Дерек планировал, но все пошло по пизде.       Он понятия не имеет, в какой момент жизнь дала крен. Возможно, в самом начале, когда Стайлз впервые открыл свой болтливый рот. Когда Дерек увидел его там, в огромном зале, яркого, красивого и живого, в этом невероятно идущем ему костюме. Такого идеального. Еще никому не принадлежащего.       Уже тогда он знал, что Стайлз — его. Что Стайлз никуда никогда от него не уйдет.       Он сумел справиться с собой, был готов отпустить, но теперь Стайлз здесь, и Дерек по-дурацки счастлив — настолько, что мог бы, блядь, встать на колени и поцеловать его руки.       Но Стайлз поворачивается, замечает его и вздрагивает. Пульс подскакивает, стучит у Дерека в висках. Его взгляд такой серьезный, такой сосредоточенный, словно Стайлз на олимпиаде по высшей математике. Дерек понятия не имеет, чем забита его голова. Он смотрит лишь на приоткрытые обветренные губы, на нежно-розовый язык между ними.       — Значит, волк — твоя темная сторона? Что-то вроде раздвоения личности?       Стайлз избегает его на расстоянии где-то в полметра. Дереку кажется, что, если он сделает шаг, Стайлз не выдержит и сиганет.       Прохладный ветер щекочет кожу: Дерек пытается ухватиться за это ощущение, отвлечься на него. Потому что Стайлза вдруг становится чересчур много.       — Нет. — Дерек слишком пьян, чтобы вдаваться в суть. В нем слишком много аконита. — Волк — это я. Моя часть.       — Понял.       Ни черта он не понял. Голова Стайлза забита мусором и тем дерьмом, которое изрыгает современный кинематограф. Но суть он улавливает даже сквозь весь этот шлак.       — Выходит, это он меня выбрал?       — Да.       Дерек не говорит всей правды. Он молчит о том, что Стайлз пахнет волком. Слабо, как платье Лоры, спрятанное в ящик комода. Она мертва, она лежит на глубине шести футов, а ее запах — живет, запаянный в волокна хлопка и шелковую нить. Волк Стайлза даже не существовал, но запах вплелся в кровь, кожу и кости, и зверь внутри Дерека отзывается, воет, признав в нем кого-то родного. Близкого. Пару или семью.       А Стайлз закрыт наглухо. Стайлз — туго сжатый комок нервов. Стайлз его не чувствует, не хочет, у Стайлза в голове только деньги и семья. Семья, к которой Дерек не имеет никакого отношения. Семья, в которую Стайлз вернется, когда контракт завершится.       Он ежится и дергает худым плечом, отводя взгляд. От него разит неустойчивой психикой.       — Я хочу увидеть его.       — Прошлого раза не хватило?       — Не успел разглядеть.       Дерек соглашается просто «потому что». Может, ему хочется поставить жирную точку. Может, это приступ мазохизма и желание вновь ощутить душащую, выжигающую нутро волну чужого ужаса.       Первыми меняются глаза.       — Это больно? — Стайлз говорит, наблюдая, как рвутся сквозь десны клыки. — В фильмах обычно ломаются кости.       Стайлз все говорит. И говорит. И говорит. Он пересказывает сцену из какого-то паршивого ужастика восьмидесятых, пока Дерек принимает бета-форму, и затыкается, когда он упирается когтями в подоконник, вжимая в него Стайлза.       Дерек равнодушно слушает участившееся дыхание и заполошное сердце, считывая с них показатели, как с датчиков. Стайлзу некомфортно. Стайлзу хочется прыгнуть в открытое окно, но он берет себя в руки.       Его дыхание выравнивается. Сердцебиение — тоже. Что ж, Дерек может хотя бы не бояться, что он умрет от инфаркта. Какое достижение!       Ощутить брезгливость было бы нормально. Дерек готов ее почуять, когда пальцы Стайлза замирают на изменившихся скулах. В полуволке все ощущается ярче. Острее. Он принюхивается, ловя их смешанный запах, и цепляется за него, успокаивая встревоженного зверя.       — Эй, все в норме, окей? Я даже не обделался.       Стайлз каменеет, когда Дерек выскальзывает из его рук, когда утыкается носом в теплую шею, слизывая несмолкающий пульс. Волк вспоминает, как быстро он частит, когда Стайлз по-настоящему хочет.       Дерек почти видит его, гибкого, под собой, и бока фантомно сдавливают бедра, а нос щекочет детский, щенячий аромат, исходящий от бледной кожи. Сейчас она на вкус как табак и морская соль.       Желание подмять его под себя, пометить вспыхивает за секунды, и Дерек сбрасывает бета-релиз, оттаскивая волка. Это одержимость. Не просто инстинктивная тяга альфы, а что-то противоестественное. Ненормальное. Его волк не мог настолько свихнуться от одиночества, чтобы привязать себя к случайной беспородной омеге, к пацану с дурацким именем.       Стайлз хочет сбежать. Съебаться как можно быстрее. Но вместо этого кладет дрожащие пальцы на его затылок, пытаясь успокоить, хотя сам боится до усрачки.       Дерек чувствует прилив горячей, тупой нежности к этим рукам, когда говорит:       — Тебе так сильно нужен контракт, да?       Ответа нет. По правде, Дерек его и не ждет. Он знает, Стайлз останется здесь.       Дерек так рад.       Не ради денег или себя, а ради семьи.       Так ужасно рад.       Тогда он говорил чистую правду. Стайлз упадет на спину, раздвинет ноги и позволит иметь себя так, как Дереку захочется. Он будет наполнять его дом запахом тоски и соли, а потом уйдет. И забудет.       Конечно, Стайлзу нужен контракт. Все, что у него есть — уставшая мать, больной брат и паршивая работа. Дерек об этом знает.       Кожа немеет там, где Стайлз ее касается. Легкие сжимаются, когда Дерек вдыхает нагретый им воздух. Это должно работать в две стороны, но зависим почему-то лишь он. В Стайлзе будто покорежена нужная шестерня, и Дереку до зуда под кожей хочется все поправить, но он может лишь доломать.       — Трахаюсь я с ним или с тобой?       Дерек проводит носом вдоль яремной вены. Если он укусит достаточно сильно, а это не так уж сложно, то ощутит, как она лопнет на зубах. Стайлз умрет через пару минут. Дерек может представить яркий фонтан крови, бьющей прямо в глотку, но не то, что будет после.       Это одержимость. Помешательство.       — Он — это я. Если ты со мной, значит, с ним тоже.       Приходится лгать, но Дерек сомневается, что Стайлз способен принять правду. Что способен услышать о том, как волк рвется к нему, как дуреет от него, как Дерек дергает поводок каждый гребаный раз, чтобы зверь в пьяном угаре не сделал больно, не оттолкнул окончательно в животном сумасшествии.       Первой ночи хватило. Прокушенное плечо, сладкая кровь, ломающий до вывиха позвонков оргазм — он все это помнит. Дерек не хотел, не собирался ранить, он просто забыл, что под ним человек.       Будто рехнулся. Полностью утратил контроль.       Как в течку Луи.       — Это ж пиздец.       Стайлз с ним предельно честен. Дерек вздыхает и отходит прочь. Ему нужно прикончить бутылку бурбона. Разговоры его утомили.       — Иди спать, Стайлз, — советует он. — Цирк окончен.       В ответ получает мрачный взгляд. Стайлз остается стоять там, где стоит, а у Дерека нет сил даже рыкнуть на него как следует.       — Ты останешься здесь?       — Тебя что, проводить?       Стайлз молчит. Дерек берет бутылку, отхлебывая прямо из горла. По ощущениям, слизистую рта обливают бензином и поджигают. Хороший алкоголь. Отличный аконит.       Он не смотрит, как Стайлз уходит. Он почти не слышит, как хлопает дверь и как скрипят пружины матраса, когда Стайлз падает на новую кровать. Он заказал ее вчера. Специально, если Стайлз вдруг решит вернуться, но не захочет с ним спать.       До чего он докатился?       Дерек почти не чувствует, как вдавливаются под кадык звенья невидимой цепи.       К утру его настолько развозит, что он понятия не имеет, как добирается до собственной постели. Волк наконец затыкается, и это лучшее, что случалось с Дереком за весь этот гребаный день.       От запаха Стайлза, от последних следов течки, которыми пропиталась вся спальня, его немного штормит. Такой сильный. Такой вкусный.       Дерек закрывает глаза. Слушает по-кошачьи осторожные шаги и нервное дыхание, по привычке ловит сердечный ритм. Он даже вырубиться не может, не считая эти удары.       Как же ему все осточертело.       Стайлз садится на край кровати. Он медлит, но все же ложится рядом, упираясь острыми лопатками Дереку в спину. От него пахнет можжевеловым мылом, теплом и Дереком. Дереком — ярче всего.       Стайлз говорит:       — Эй. Не думай, что я не оценил твой жест. И не думай, что мне плевать, лады? — Пауза. Сердце Стайлза отбивает молчание двадцатью ударами. — Спасибо. За то, что хотел отпустить.       На Дерека вдруг снисходит спокойствие. Это чувство такое всеобъемлющее, такое всепоглощающее, что хочется зажмуриться. Стайлз не делает ровным счетом ничего. Просто дышит. Просто рядом. А Дерек ловит дзен. Ему хочется вечность лежать вот так, спиной к спине, и слушать.       Умница Стайлз. Все делает правильно. Успокаивая волка — приручает его. Дереку остается лишь надеяться, что, уходя, Стайлз не заберет у него слишком много.       Под веками расползается тьма. У тьмы запах Стайлза, запах диких ягод, но Дереку это нравится. Его волк этим запахом сыт.