34
18 сентября 2022 г., 14:31
В первое полнолуние после течки все с самого утра идет наперекосяк.
Стайлз замечает первым.
— Эй, чувак, твои когти — так и должно быть?
— Эй, чувак, я вижу твои клыки.
— Эй, чувак, у тебя, похоже, температура.
Ответ у Дерека один: «Не должно», но разве такой озвучишь?
Он чувствует себя странно. Ощущает луну не так, как нужно. Он говорит Стайлзу, что все в порядке. Что все у него под контролем. А потом идет в кабинет, чтобы взять кое-какие бумаги, и обращается.
Резко, больно, совсем как в свои шестнадцать. Волк перехватывает контроль так стремительно, что Дерек не успевает сделать ничего. Голова становится тяжелой, сознание — мутным. Он еще цепляется за реальность, вгоняя когти в паркет, еще ощущает ее отголоски вместе с впившимися под ногтевые пластины щепками. Ему кажется, он может с этим справиться. Что он сумеет загнать животную часть обратно.
Но заходит Стайлз, и сознанию Дерека выключают свет.
***
Некто говорит: — Значит, это был ты. Говорит: — Когда меня чуть не сожрали, это был ты. Гребаный ты. Гребаный Дерек Хейл спас мою задницу. О мой бог. Мне никто не поверит. Перед глазами кромешная тьма, и в ее глубине точки-вспышки чужого голоса. — Мне никто не поверит. Боже, да я сам себе не верю. Омега. Его омега. Помеченный им и пометивший его, покрытый во время гона и все еще пахнущий смешением их ароматов. — Ты мог бы предупредить, что собираешься становиться Кинг Конгом от мира волков. В супермаркете мешок «Чаппи» продавали по акции. Десять килограмм. Я бы купил. Стайлз. Зверь наконец вспоминает имя. Стайлз — пацан с выпирающими из-под кожи костями, болтливым ртом и горьким запахом дыма. Волк вздергивает уши, тычется носом в теплое бедро, ласково урча. Вкусный маленький человек. Мальчишка с искрой в сердце, холодными руками и горячей головой. Сла-а-адкий. Зверь чувствует, как человек внутри беснуется, пытается вырваться, перехватить поводок, но он не позволит. Он слишком долго ждал. Он отдавал контроль во время осенней охоты, подчинялся во время их гона. Хватит с него. Волк поднимает голову, лижет мягкую щеку, подползая ближе. Доверчиво открывает горло, слушая, как тяжело колотится пылкое сердце. Пока что одно. — Ты ведь не Дерек, да? Угадал? Умный. — Дерек не стал бы делать ничего подобного. Я имею в виду, что вилять хвостом — это точно не про него. Треплет его по загривку. Не боится, совсем-совсем не боится. — Знаешь, а ты вообще не похож на Дерека. Вот ни капли. Я буду звать тебя Халапеньо. Дыши, если согласен. …И болтливый. О да, это волк хорошо помнит. Его голос, его стоны, то, как он зовет в горячке оргазма его имя. Протяжное «Де-е-рек» до сих пор отдается в ушах и сладко сжимает живот. Он мажет носом нежную шею, лижет местечко, где частит мелкой дрожью пульс. Это лучше, чем горячее нутро добычи. Это громче, чем вой перекликающейся стаи. — Эй, дружок, без зубов, окей? — Запах колет волка беспокойством, когда крепкая ладонь упирается ему в грудь, отпихивая. — И давай, что ли, встанем? Мне нужно в туалет. И ты пиздец какой тяжелый. Знаешь, тебе бы не помешало немного сбросить. И не рассказывай сказки про пушистую кость. Откуда ты вообще массу берешь? Из воздуха? Дерек весит раза в два меньше. Волк послушно отходит. Он готов исполнить любую команду. Какой угодно приказ. Если Стайлз скажет бежать — он побежит. Прикажет принести телевизор от пульта — сделает. Что угодно сделает. Он хочет загнать для Стайлза добычу. Убить для него медведя. Найти надежное логово. — Эй, а вот ходить за мной необяза… а, хотя ладно, чего ты там не видел. Волку нравится его голос, нравится тепло рук, треплющих загривок, нравится Стайлз, весь: от вертлявой головы до розовых пят. Он помнит тот день, когда человека в нем было больше, и то, как Стайлз коснулся его, так хорошо, правильно, и на несколько секунд стена между ними пала. — Надеть бы на тебя шлейку — мог бы таскать бревна. Прямо как Арни в «Коммандо». Уверен, это выглядело бы внушительно и свежо. Кстати, о бревнах. Не хочешь погулять?***
Воздух прохладный, с черных туч срываются мелкие хлопья. Луна кренится над черными деревьями, утопающими в ночной темноте, нависает над Стайлзом, обрамляет его в золотистый контур. Волк думает, как это красиво, когда Стайлз говорит: — Гулять, волче! Вперед! И: — Смысл прогулки в том, что как минимум нужно ходить! От него пахнет сигаретным дымом, старой искусственной кожей и дизельным топливом. Еще той самой зависшей в небе Луной. Запах обостряет все его чувства. Выводит их за немыслимые пределы. Он слышит, как бьется сердце притаившегося в кустах зайца где-то к юго-западу. Он мог бы свернуть ему шею. Быстро. Очень быстро. А потом принести Стайлзу. Положить у его ног, не пролив ни капли крови. Ведь омега после течки должен много есть. Волк прикусывает рукав пепельного пальто, трется боком о худое, затянутое в джинсы бедро и стрелой срывается прочь. — Беги, Форест, беги! — крик несется ему вслед, но ветер забивает голос Стайлза. Как белый шум, пущенный поверх радиоволны. Волка это не беспокоит. Волк знает, что услышит его в любой части леса. Запах Стайлза — алая, петляющая меж старых дубов нить, сияющая, как гирлянда. Волк почует его на другом конце штата, на краю континента и на обратной стороне планеты, если потребуется. В крови кипит азарт, и волк ускоряется, когда Стайлз бежит следом. Он не волк, у него нет нюха, нет слуха, и все же он угадывает каждый поворот. Чувствует его. Волк дразнит, кружится рядом, не давая себя поймать. Ему кажется, Стайлз вот-вот обернется. Перекинется в зверя, и они побегут вместе. Его глаза сверкают в ночной мгле совсем как у беты. Волка. Пары. Но Стайлз — человек. Он устает. Волк чувствует это в загнанно бьющемся сердце, в тяжелом дыхании и соленом запахе пота. Он сходит с тропы, путает следы меж деревьев и замирает в глубине лесной чащи, сливаясь с ночной темнотой. — Дерек?! — Голос у Стайлза запыхавшийся. Он вертит головой, словно вьюрок, и с его губ срываются облачки пара. Хочется слизать. — Плохой волк! Я надену на тебя светящийся ошейник, если не покажешься прямо сейчас! Зверь припадает к земле, готовясь к прыжку. Он следит за каждым пружинистым шагом ненормально длинных ног, чувствуя вязкое, как клейстер, желание. — Розовый! Клянусь, он будет розовым, как трусики Барби-модницы! Стайлз не видит его, поворачивается обманчиво-беззащитной спиной, и Дерека вновь пронзает чувством дежавю. Ноздри забивает запах снега, мороза и клюквы. А потом Стайлз воет. Запрокидывает голову и издает такой протяжный, громкий вой, что закладывает уши. Все, что успевает сделать Стайлз после, — взмахнуть руками. Через секунду Дерек валит его прямо в снег, подминает под себя и толкается носом за теплый воротник. — Фу. Ну ты и слюнявка. Ладонь в перчатке ложится на холку. — Эй, Дерек, возвращайся, а? Он говорит это тихим, вкрадчивым голосом, и в его тоне нет ничего особенного, но это почему-то действует. Зверь подчиняется, отступает в темноту, и Дерек оборачивается так быстро, что едва успевает почувствовать боль от сломанных и срощенных заново костей. Глаза Стайлза расширяются — от темноты или удивления — не разобрать. Они похожи на два нефтяных озера. И Дерек тонет, захлебываясь их чернотой. — Не поворачивайся к волку спиной. Никогда. Он произносит каждое слово медленно, с расстановкой, чтобы до Стайлза точно дошло. И Стайлз смотрит в ответ не моргая. А затем говорит: — Я запомню. И: — С возвращением. Он целует Дерека сам. Прижимается мягкими губами к его рту, совсем как щенок. Щенок, пахнущий парой. Щенок, раскрытый-доступный-мой. И у Дерека срывает крышу. Он почти слышит, как бьется в крошево черепица и ломается шифер. Он берет его прямо так, на земле, по одной лишь естественной смазке. Никакой романтики. Никакой прелюдии. Стайлз глухо стонет и жмурится, когда Дерек толкается слишком резко. Он слегка дрожит, и, наверное, ему холодно: Дерек подхватывает его под поясницу и сажает к себе на колени. Стайлз прижимается к нему, скрещивает за спиной стройные ноги, вцепляется в его плечи и движется, движется. Кончая, он дышит так часто, что, кажется, вот-вот задохнется. Стайлз выгибается, стискивает бедра, загребая пальцами снег вперемешку с землей, и Дерек вытаскивает, едва он кончает. Он делает это почти на грани помешательства. Остатки здравомыслия вопят, что здесь — не время и не место для вязки, и Дерек сцепляет зубы, пережимая член на пульсирующем болью узле. Стайлзу на его терзания абсолютно плевать. Он ничего не говорит, только загнанно глотает воздух. Дерек ловит его мутный невидящий взгляд, и рот наполняется слюной снова. — Было круто, Лесси. Стайлз приподнимается, пытаясь натянуть сползшие джинсы, не вставая с земли. — Еще раз назовешь меня «Лесси» — откушу язык, — мягко говорит Дерек. Стайлз недоверчиво хмыкает, отряхивает снег с рукавов и лишь тогда замечает его неспавший стояк. Он хлопает ресницами, слегка приоткрывает рот и быстро облизывает губы. — Помочь? Дерек качает головой. — Не нужно. Стайлз не настаивает. Похоже, на сегодняшнюю ночь лимит предложений исчерпан. Он оглядывается, машинально растирая продрогшие плечи. Замерз. — Идем домой. — Ты все? Вернул себе себя? Потому что глаза у тебя горят и когти никуда не делись, если тебе вдруг интересно. — Полнолуние. Все нормально, — Дерек запахивает его пальто, застегивает пуговицы, затягивает пояс и шарф. — Испугался? — Не особо. Это прозвучало бы убедительней, не шмыгни Стайлз носом. — Он милый парень. Милый мохнатый парень. Мы могли бы подружиться. Дерек вздергивает бровь, и Стайлз фыркает. — Тебе стоит выпускать его чаще. Клетки зверям только вредят. Ну да. Конечно. Было глупо думать, что Стайлз теперь испугается. — Почему «халапеньо»? — Оу. — Похоже, кое-кто смутился. — Ты все слышал? Я так надеялся на избирательную память, что ты очнешься, сжимая в руках пучок мха, ну или что-то такое… — Пучок мха? В декабре? — …В общем, из-за цвета глаз. Похоже ведь. Сейчас, — Стайлз тянется к телефону и пробегается пальцами по экрану, набивая в гугле запрос. — Покажу. Дерек вздыхает. — Я знаю, как он выглядит. Пойдем. Запах восторга еще дразнит его. Полнолуние влияет на рассудок. Возбуждение, оргазм, пряное желание забираются под кожу. Все это действует на него, мешает сосредоточиться. Дерек никак не может взять себя в руки. Дерек не уверен, что не обратится снова, если Стайлз коснется его. Должно быть, после течки его совсем, совсем развезло. Лора бы сказала, что эта связь до добра не доведет. Что ему и Стайлзу не стоит быть рядом слишком долго. О Кейт она говорила именно так. Предупреждала его. Но. Дерек не смог тогда и не может сейчас. У него зависимость. Отказаться от Стайлза все равно, что отказаться есть или дышать. Лишить себя базовой потребности. Уйти в глухую депривацию. Быть может, позже. Если Стайлз сам попросит. Но не сейчас. И не в ближайшее время.***
Он превращается снова — глубокой ночью. В лофте тихо, в лофте абсолютно спокойно, и Дерек контролирует себя куда лучше, но беспричинная тревога кусает его за загривок. Здесь нет стаи. Он недостаточно сильный без стаи. Ему нужно забрать Стайлза, увести его отсюда как можно дальше. Прямо сейчас. — Что, опять? Не-ет, Дерек, я никуда не пойду. — Стайлз глухо стонет, выныривая из-под одеял. — Не хочешь на кровать? Ладно. Смятая подушка падает около морды. Рядом бесформенным комком валятся одеяла и плед. Воздух немного пахнет тревогой. Прохладой. И луной, когда Стайлз раздевается. Когда стягивает с себя покрытую кровью футболку и джинсы. У его одежды ягодный привкус. Им пропиталось даже белье. Дерек смотрит на бледную кожу, покрывшуюся от холода мурашками, на пятна засосов, на мазки золотистого света на плечах, впалом животе и узких бедрах. Медленно, но его отпускает. Он тянется к Стайлзу, когда тот ложится на пол, толкает носом прохладный бок и фыркает от того, как забавно Стайлз вздрагивает. — Давай, Дер-дер. Будь хорошим мальчиком. Иди сюда. Под грудой покрывал Стайлз напоминает беспокойную мышь. Он подтягивает, подворачивает под себя края, подминает одеяла, взбивает подушки, словно вьет гнездо. Снова. Это значит, омега — Стайлз — чувствует себя в безопасности. Омега. С потрясающим чутьем. Силой. Искрой. Это успокаивает. Запах умиротворения, тонкая дымка сна — все это действует как лучшее в мире лекарство. В конце концов, на виду остается только рука. Зверь тянется к ней, лижет подушечки пальцев. Стайлз гладит его на ощупь, едва задевая шерсть, и волк подползает ближе, прижимаясь к слегка дрожащему телу. Ему хочется заполнить его своим запахом. Оставить его по всей поверхности кожи. Прошлое, Кейт, дым, огонь — рассыпаются пеплом. Все, что есть у него сейчас, — эта ладонь.***
Он просыпается один. С больной головой, пустым желудком и привкусом одеяла во рту. Неприятно, но бывало хуже. Дерек протягивает руку, опуская ее на ворох смятых одеял. Он делает это машинально, по привычке: его мозг в процессе не участвует. Ему требуется секунда, может быть, две, чтобы понять, что Стайлза здесь нет. Он находит его на кухне. Жарящего хлеб на сковороде. Пахнет сливочным маслом и сыром. Солнцем. Его свет такой яркий, что почти обжигает сетчатку. Дерек все еще не может спрятать когти, когда обнимает Стайлза со спины. Он забирается пальцами под ткань футболки, проводит по напрягшимся бокам. Голос Питера звучит у него в ушах насмешливо и едко: «О, поздравляю со статусом диванной собачки, Дерек». «Возможно, любимый хозяин даже не станет ругать тебя за то, что ты регулярно трахаешь его ногу». «Ты помешанный, Дерек. И ты, и твой волк. Вы оба помешались на дурацком пацане с дурацким голосом, дурацким запахом и дурниной во взгляде». Да. Дурацкий, крикливый, бесячий пацан. Лучший на свете. Пахнущий так правильно. Ты такой помешанный, Дерек. Он велит внутреннему голосу убраться куда подальше. — Эй, тосты сгорят, если не пустишь. Стайлз пожимает плечами. Край футболки сползает, обнажая излучину плеча и выступающие шейные позвонки. У Дерека в ответ начинают ныть зубы. — Пусть горят, — он целует эту длинную шею. Утыкается носом в обнаженное, горячее плечо. Пусть все сгорит. Пик полнолуния прошел, а он все еще чувствует возбуждение, отдающееся меж ребер слабым настойчивым зудом. Хочется укусить. В памяти всплывает образ Кейт. То, как он слизывал кровь с ее живота и снова кусал, пока она держала его за волосы. — Молодец, хороший мальчик. Сделай так еще. Кровавое бешенство — то, к чему она приучила его волка. Дерек знает, что Стайлзу это не нравится. Это, блядь, никому не понравится. Стайлз — не Кейт. Он не любит трехчасовую долбежку в зад, не любит, когда его дерут до крови, не любит, когда кусают так, что будь он бетой — остались бы шрамы. Стайлз — не Кейт. Дерек не мог ошибиться. Только не снова. — Ты так и будешь стоять тут? Не хочешь там, не знаю, принять душ, надеть штаны? От тебя несет псиной. Дерек наблюдает, как Стайлз переворачивает тосты и плюхает сверху куриные яйца. Пахнет чудно. Салями, помидоры, сыр. Поджаренное тесто и соль. Он ерошит и без того растрепанные волосы и поворачивается к нему, глядя вполоборота. Дерек понятия не имеет, как у него получается смотреть так мягко и вызывающе одновременно. Это похоже на хренов гипноз. — Тебе стоит меньше ходить нагишом и больше думать о половом здоровье. И к урологу не помешало бы заглянуть. Наверняка что-нибудь отморозил. — А тебе — о том, как ты ешь. Скоро будешь похож на скелет. Дерек думает, ему нужно купить витамины. Что-нибудь с кальцием, магнием и железом. Что-нибудь от тошноты. — Никто не безупречен, — отзывается Стайлз и снижает огонь почти до нуля. Дерек позволяет себе понаблюдать за ним пару минут, прежде чем уйти. Душ и правда не помешает, а крыть ему все равно нечем. Один-ноль, Стайлз. Туше.
