Sugar-Free

      Дерек вспоминает о том, что скоро Рождество лишь потому, что Стайлз становится еще более суетным, чем прежде. Он похож на кролика из рекламы батареек. На человека, крупно подсевшего на энергетики. И наркоту, возможно. Удивительно, но Стайлз сочетает в себе все это вместе с запахом неподдельного счастья.       Для Дерека Рождество — всегда головная боль. Отчетный квартал и закрытый год, пара проебанных сроков, пара увольнений, новогодняя премия, корпоратив, на котором он появляется, чтобы двинуть заранее подготовленную речь и уйти. Возможно, трахнуть какого-то миловидного сотрудника в туалете и забыть его имя на утро.       По крайней мере так было раньше. Раньше Дерек узнавал о том, что Рождество близко, лишь тогда, когда секретарша надевала костюм Санты с внушительным декольте. Сейчас он понимает это потому, что в лофте появляется тысяча и одна незнакомая ему мелочь.       Стеклянные фонарики.       Букетики остролиста.       Гирлянды и мишура.       Стайлз притаскивает откуда-то огромную — не меньше двух с половиной метров навскидку — искусственную ель и проводит весь уикенд, меняя игрушки на ней местами. Дереку приходится достать с чердака стремянку. Держать стремянку, пока Стайлз стоит на ее верхушке на носках, насрав на правила безопасности и инструкцию, заботливо прикрепленную сбоку. Дерек все ждет, что он наебнется с высоты, но Стайлз удивительно крепко стоит на ногах.       От его кожи пахнет лекарствами. Чужими объятиями. Дерек прикрывает глаза, вдыхает этот запах и оказывается в больничных коридорах. Рядом с людьми, которых никогда в жизни не видел. Он чувствует пряный аромат духов, затем сладковато-ванильный — чьей-то омеги. Снова лекарства. Бинты. Немного хлорки. Немного антибактериального мыла.       Стайлз развешивает по веткам пузатые белые шары из дутого стекла и говорит, что выздоровление его друга идет как надо. Что все в этой жизни возможно впервые по-настоящему хорошо. Он рассказывает о своих клиентах. О каких-то друзьях. О том, что дно у его кофейника развалилось и он едва не обварился кипятком.       Дерека это развлекает. Дерек и подумать не мог, что чужой треп когда-либо станет доставлять ему уйму удовольствия. Но треп Стайлза — доставляет. Ему кажется, он мог бы слушать его в режиме нон-стоп. Когда засыпает. Когда просыпается. Когда идет в душ или отлить.       Стайлз делает его живее всех живых. Стайлз — ходячая вакцина от апатии. Дерек понятия не имеет, как это работает, он просто принимает все как есть. Смиряется со своими чувствами. Не пытается что-либо изменить.       Он пьет кофе, который Стайлз заваривает для него по утрам. Просиживает штаны в офисе. Возвращается в лофт. Терпит, когда Стайлз тащит его к кровати, заставляет лечь и кладет его голову на колени. Избавляет от самой страшной мигрени кончиками пальцев. От всех расстройств. От набившей оскомину рутины. Избавляет Дерека от Дерека прошлогоднего разлива. От Дерека, погруженного в пучину беспросветного унылого дерьма собственной жизни.       Почему-то сейчас — рядом со Стайлзом — прошлое кажется именно таким. Он не может вспомнить ни одного момента после смерти семьи, чтобы что-то трогало его. Чтобы что-то делало его если не счастливым, то близким к этому.       Стайлз говорит:       — Ты знал, что волк может съесть за раз почти десять килограмм чистого мяса?       И:       — Ты знал, что вожак волчьей стаи ходит подняв хвост, чтобы показать свое положение?       И еще:       — Между прочим, волки с черной шерстью рождаются лишь в Северной Америке. Это — результат скрещивания с псами.       Дерек слушает его, не открывая глаза. В темноте, наполненной запахами синтетической хвои и теплой кожи.       — Кто-то посмотрел свежий выпуск National Geographic?       Пальцы Стайлза замирают на его лбу. Чудесные прохладные пальцы. От них пахнет имбирным печеньем и кофе с корицей.       — Вроде того.       Стайлз говорит, что в последнее время контекстная реклама его стебет. Что какое бы приложение он ни открыл, ему предлагают купить волчью шапку за бесценок. Вышивку крестиком. Название у нее: «Волчья луна». Еще была алмазная мозаика. Вид с высоты на стаю волков. Стайлз говорит, что, куда бы он ни пошел, так или иначе наткнется на что-то вот эдакое. Его преследуют кружки с волками. Тарелки. Футболки. Возможно, за ним следят ФБР и Интерпол. Или кто-то, кто очень хочет знать, кто такой Дерек на самом деле.       В конце он добавляет, что это, в общем-то, забавно, если у тебя нет паранойи.       Под его голос Дерек успокаивается. Его голос омывает Дерека, избавляет от всех тягот бренного мира.       Честно сказать, ему всегда было комфортно одному. У него была стая. Была семья в лице Питера. От напряжения избавляли шлюхи. Незначительные, одноразовые развлечения, позволяющие без проблем пережить еще один цикл.       Дерек помнит это, знает это, но не может взять в толк, как жил без Стайлза прежде. Или как будет жить после. Как минимум раз в неделю он перебирает в уме варианты. Приводит себе аргументы. Готовится к разговору. А потом вновь откладывает все на неопределенный срок.       У них еще есть время. У них, как минимум, несколько месяцев. За это время может куча всего произойти — так говорит себе Дерек. Стайлз может измениться. Может захотеть остаться сам безо всяких разговоров и убеждений.       Дерек помнит о плане Питера. Дерек оставляет его на самый черный день.

***

      Когда Стайлз говорит «нет» на предложение провести вместе Рождество, Дерек не удивляется.       Стайлз смотрит на него исподлобья, следит за реакцией, но Дерек просто кивает. Нет никаких эмоциональных вспышек, заламываний рук и запретов. На самом деле другого он и не ждал. В конце концов, Рождество — семейный праздник, время, которое лучше бы проводить в тесном кругу близких людей. Круг Стайлза вполне очевиден и Дерека в себя не включает. Его выбор не вызывает вопросы. Вот если бы он согласился остаться в лофте, Дерек бы знатно удивился. Но не спросить все равно не мог.       — Хорошо.       Стайлз вскидывает голову, скусывая обветренную корочку с нижней губы. Он похож на нашкодившего щенка. Глаза такие же виноватые.       — Хорошо? Вот так просто?       Рождество через восемь дней. Лофт украшен от пола до потолка. Лофт похож на развлекательный центр, в котором не стыдно провести детский утренник. Можно легко представить Санту где-нибудь в уголке и толпу детишек, желающую забраться к нему на колени. Он спрашивает:       — Хочешь, чтобы было сложно?       Спрашивает без огонька, без издевки. Задает вопрос, уже зная, какой ответ получит. Он просто хочет убедиться, что все понял правильно. Дерек наблюдает, как Стайлз мнется на месте, переступает с ноги на ногу, будто ему нужно в туалет. Обоняние щекочет запах досады, и Дерек вздыхает. Стайлз говорит:       — Не особо.       — Вот и славно.       Ему, по правде, тоже надоело вечное «сложно». Его жизнь, напоминающая средней паршивости ситком, наконец-то обретает черты нормальности, и Дерек хочет, чтобы так продолжалось и дальше. Он возвращается к разложенным на столе документам, но Стайлз никуда не уходит.       — Может, съездишь развеяться? Я знаю парочку отличных мест. Музыка, зажигательные танцы, прекрасные люди. Шикарная атмосфера и все такое.       Это звучит так, будто Стайлз предлагает ему снять кого-нибудь на ночь. Не сразу, но до него доходит, и Стайлз осекается. Невозможно вообразить, что творится в его голове в этот момент.       — Спасибо, не нужно. Мне прошлого раза хватило, — отзывается Дерек, не поднимая взгляд.       «Прошлый раз» — это день, когда Стайлз притащил его на сходку гиков. Дерек оказался откровенно не готов к сотне людей, разодетых в мантии и шляпы, читающих заклинания и пытающихся на полном серьезе сварить зелье или пересадить вопящую «мандрагору» под руководством «опытного наставника».       — Так было же атмосферно! Кто мог знать, что ты не читал Гарри Поттера?       Дерек хмыкает в ответ. Качает головой.       — Все в порядке, Стайлз. Развлекайся. Отдохни как следует. Поздравь от меня друзей и родных. Передай мои наилучшие пожелания всем, с кем будешь в этот вечер.       Стайлз вскидывает голову, и взгляд у него растерянный. Дерек не знает, почему Стайлз не радуется сейчас. Честно говоря, он ожидал, что Стайлз всплеснет руками, выдаст десяток «спасибо» и умчит на очередную праздничную распродажу. Дерек давно понял, что Стайлз для него — сплошная загадка. Как пазл на миллион деталей исключительно белого цвета. Кто его знает, как их стыковать, — со стороны они все, на хрен, одинаковые. Вот и сейчас: Дерек чувствует его чувства, обоняет их, почти осязает, но не может постичь, откуда что взялось.       Дерек вот спокоен. А Стайлз — абсолютно нет.       — Угу. Если что, я вернусь утром. Переночую у Ма, но к полудню приду. Можем поиграть в снежки, побегать в лесу с Дер-дером или, не знаю, поглядеть «Полярный экспресс». О`кей?       — О`кей.       Пауза. Вдох-выдох. Сердце Стайлза чуть-чуть ускоряется. На пару, не больше, ударов, но Дерек все равно замечает. Он все продолжает мяться на месте. Затем говорит:       — Я что-нибудь приготовлю. Курица с сыром пойдет?       И сразу, почти без перехода:       — Спасибо тебе.       Слова пахнут правдой. Пахнут настоящей благодарностью. Сухой, как пудра, и безупречной, как математическая формула. Дерек почти впечатлен.       — Пойдет. И не за что.

***

      До Рождества остается всего два дня. Время, когда люди сходят с ума, снося продуктовые полки все подчистую. Вместе с дешевой техникой. Вместе с этими дурацкими полотенцами, расшитыми снеговиками и полосатыми леденцами в форме сахарной трости.       Дерек проводит эти дни в офисе. Он уже не работает. Свет в кабинете приглушен, все документы тщательно рассортированы по картонным папкам. На мониторе его компьютера включился экран заставки. Бескрайние зеленые поля и голубое небо, по которому туда-сюда носится мультяшная звезда. Трава подрагивает на невидимом ветру, собранному из программного кода. Говорят, такие картины успокаивают нервы. Стабилизируют психику. Снимают усталость и снижают гнев.       Быть может, все это — правда, но Дерек не смотрит в экран: он стоит у панорамных окон, заменяющих стену, и глядит на присыпанный снегом город. На золотистые огни торговых центров, украшенные улицы, неоновые вывески и гудящие автомобили. Заледеневший канал похож на огромное белоснежное полотно, натянутое между двумя берегами. Красиво.       Дерек никого не ждет. Но не удивляется, когда в дверь робко стучат.       — Сэр? — Он видит в отражении идеально начищенного стекла силуэт секретарши. Она проводит по завитым в тугие кудри волосам, и поправляет праздничный колпак, и говорит мягким грудным голосом, который лет пять назад его просто очаровал: — К вам посетитель. Говорит, у него назначена с вами очень важная встреча, но в расписании ничего такого нет.       Она выглядит обеспокоенной. Ее глаза бегают туда-сюда, и она чуть округляет их, вместе с губами, беззвучно говорящими: «Если что, я вызову охрану». Дело одной кнопки.       Дерек качает головой.       — Все в порядке, Рози. Пусть войдет. Будь добра, принеси нам кофе. И какой-нибудь десерт.       Он уже знает, кто решил его навестить. Чувствует сладковато-мускусный запах, перебивающий туалетную воду Рози, ее лак для волос, дезодорант и мыло для рук.       Запах омеги ни с чем не перепутаешь. Его ничем не заглушить, не перебить и скрыть не получится тоже. По крайней мере, если омега — ликан.       Рози наводит легкую суету, приносит кофе, печенье, шоколадные кексы на маленькой двухъярусной конфетнице. Все чрезвычайно свежее. Изготовленное не дольше пары часов назад — ее личный заказ. Рози рассказывает об этом, поправляя воротник блузки. Она охает, едва не наступив носком лаковой туфли на кровавое пятно. Хмурится. Ни о чем не спрашивает. Только говорит, что попросит сотрудника клининговой службы заглянуть через пару часов.       Если что-то ее смущает, Рози благоразумно молчит. У нее муж и двое детей, жаждущих праздника.       — Спасибо, Рози. Сегодня можешь уйти пораньше. Счастливого Рождества.       — Счастливого Рождества, сэр.       Она затворяет за собой дверь, и Амаль делает шаг вперед. Он не решается сесть, пока не садится Дерек, и опускается в кресло, лишь когда тот делает разрешающий жест, приглашая его к столу. На его лице — пара новых, плохо заживших кровоподтеков. От него тянет кровью, феромонами и — удивительно сильно — свободой.       Его волосы коротко острижены. В одежде — ни одного ремня. Даже от ошейника избавился.       На пальцах Амаля больше нет колец. Все его вещи куплены в ближайшем секонде. Они пахнут чужими людьми и складским помещением. Общий ценник у них едва ли превышает пятнадцать долларов.       Когда Дерек спрашивает, зачем он пришел, Амаль наклоняет голову, обнажая шею и открывая вид на яремную вену.       — Я, — говорит он, — хочу стать частью твоей стаи, альфа. Я, — повторяет он, — жажду быть членом твоей семьи.       Каждое слово произнесено спокойно и мягко, интонация такая, что можно заподозрить его либо в огромном счастье, либо в приеме антидепрессантов.       — Мне, — отвечает Дерек, — не нужен омега.       — Знаю. Я не предлагаю себя в качестве супруга. Я предлагаю себя как бету. Из стаи Девкалиона меня изгнали, так что в Америке для меня больше места нет. — Амаль бросает короткий взгляд на улицу и возвращает его на Дерека. В нем читается решимость. — Когда-то ты предлагал мне место рядом с тобой. И я пришел сюда, надеясь, что предложение все еще в силе.       Этот разговор мог бы состояться три года назад. Но тогда Амаль ответил, что никуда с Дереком не пойдет. Он ведь так любит. И его любят в ответ. Тогда — три года назад — Амаль свято в это верил. Сейчас Амаль похож на человека, который не верит ни во что.       Почти.       Дерек, похоже, знает, откуда ветер дует. И о причинах принятого решения догадывается. Поэтому говорит прямо, без экивоков:       — Стайлз не принадлежит к моей стае.       Амаля это не удивляет. Он не вздергивает брови, не всплескивает руками, ничем не выражает своего изумления. Принимает факт как данность.       — Пока нет. Но будет, верно? — Он наклоняет голову, тянется по привычке к волосам, но соскальзывает пальцами к проколотой мочке уха и опускает ладонь. — Это лишь вопрос времени.              Хотелось бы Дереку в это верить.       Он делает глоток кофе. Освежает мысли. Амаль зеркалит его движение, пробует свой. Улыбается чему-то. Дерек поясняет:       — Я не стану с тобой спать.              — Хорошо.       — И течки будешь проводить вне главного дома.       — Разумеется.       Амаль отвечает мгновенно, без раздумий. Как человек, который давно готовился к этому разговору. Как тот, кто заранее просчитал все возможные варианты и подготовил каждый ответ. Для любого другого омеги положение беты стало бы страшным оскорблением, унижением, но Амаль выглядит по-настоящему счастливым. Его глаза мерцают позолотой. В них Дерек видит надежду. И преданность тоже.       Он в безысходном положении. Ему всерьез некуда идти. Если Дерек откажет — а Дерек может, и Амаль это знает, — ему придется несладко. В перспективе, при любых вариантах — смерть. Либо от рук охотников, либо от собственных. Волк без стаи — не жилец: это всем известно. Но Амаль сидит здесь, перед ним, пьет кофе, уплетает печенье, жмурясь от удовольствия.       Избитый. Одинокий. Без поддержки и защиты.       Смотря на него, Дерек почему-то думает о Стайлзе.       — Чем он тебя так привлек?       Амаль пожимает плечами. Говорит:       — Мы с ним похожи. Обстоятельства разные, но суть-то одна. Стайлз помог мне кое-что осознать. Теперь я хочу помочь ему.       Дерек кивает. Дерек, возможно, отчасти его понимает. Глядя в лицо Амаля, можно легко представить, как умирает любовь. Он практически чувствует ее гнилостный запах. Дерек уверен, что пах точно так же, когда умирала Кейт.       — Я сообщу о тебе бывшему эмиссару нашей семьи. — Он сцепляет ладони в замок, кладет их перед собой. — Поживешь у него, пока не восстановишься. Потом поедешь в Швецию, встретишься с моими людьми. Дальше будет видно. Захочешь уйти или вернуться домой — держать не стану. Но к себе второй раз не приму.       Лицо Амаля озаряет улыбка.       — Спасибо, альфа Хейл. — Он склоняет голову в жесте, полном искренней благодарности и покорности.       Сейчас Амаль выглядит другим. Будто бы обновленным. Как человек, искупивший все грехи, прошедший через мытарства и боль, чтобы очиститься.       Покинуть стаю — значит в некотором смысле переродиться. Любой ликан скажет, что это не так уж просто. Любой ликан скажет, что это отречение от всего, что ты когда-либо знал, от всего, что было тебе когда-либо дорого. Мало кто способен сделать это по доброй воле.       Он вызывает для Амаля такси, все еще чуя свернувшуюся кровь. Где-то там, под слоями тонкой одежды и дешевой аптечной марли, зияют раны. Укусы. Царапины от клыков и когтей, достаточно глубокие, чтобы убить человека. Запах сладкий, терпкий, перебивающий кофе и сахарную пудру, заглушающий аромат самого Амаля. Должно быть, ему пришлось несладко. Должно быть, Джозеф посчитал, что своим уходом Амаль нанес ему страшное оскорбление.       Вставая из-за стола, Амаль слегка хромает.       Уйти от альфы немыслимо. Бегство тянет на сумасшествие. Или на подвиг.       Дерек невзначай кладет ладонь ему на плечо, чтобы оставить часть своего запаха. Перетянуть себе боль. Всю, которую позволяет короткий контакт. Амаль вздрагивает, опускает голову, но не пытается отстраниться. Лишь повторяет «спасибо».       Дерек думает — Стайлзу понадобится помощь. Нерожденному в стае ко многим вещам привыкнуть трудно. Будет хорошо, если рядом окажется тот, кто сможет его поддержать. Кто-то, кроме самого Дерека.       Он улыбается.       Сегодня — хороший день.

***

      В канун Рождества Дерек дома — один. Сидит у окна в кресле и глядит, как с небес щедро сыплется снег. Хлопья оседают на стекле, падают друг на друга, тянут тяжестью вниз и срываются.       Увлекательно.       Рядом с Дереком — журнальный столик, на столике — бутылка коньяка. В его стакане максимум на два пальца, но Дерек не может его прикончить уже полчаса.       Он смотрит, думает, рефлексирует.       В лофте пахнет Стайлзом, но Стайлза в лофте нет. Лишь отпечаток аромата на каждой вещи.       Дерек может закрыть глаза и угадать, к которой он прикасался, прежде чем уйти. В какой последовательности. За что держался дольше всего. Дерек может проследить весь его путь от спальни — на кухню — в комнату — к лифту поминутно. Расписать. Составить график.       За его спиной мигают гирлянды, пахнет искусственным снегом, пластиком и немного — синтетической хвоей. Но не праздником. Праздника здесь нет и в помине, хотя сейчас о нем кричит каждая деталь. Например: мишура. Например: сотня снежинок под потолком.       Дерек думает: стоит сказать Стайлзу, что он не должен больше использовать стремянку в одиночку.       Дерек думает: нужно сказать Стайлзу, что перед уходом гирлянды нужно выключить. Еще одного пожара он просто не переживет.       Дерек прижимается губами к краю стакана, но так и не делает первый глоток. Снаружи слышно, как шумит мотор. Не какой-то незнакомой тачки, которую навигатор, ошибившись, увел не туда. Нет. Это — шум джипа Стайлза. Той старой развалюхи, которую он любовно называет ДжиПи и которая дышит на ладан, держась, возможно, на одной лишь его безграничной любви.       Он слышит звук, с которым вращается ключ зажигания, как глохнет мотор, как хлопает дверца. Слышит, как хрустит снег под его ногами при каждом шаге, как Стайлз идет к воротам, затем к лифту. Дерек считает — про себя — секунды до момента, когда Стайлз поднимется.       Они не договаривались о встрече. Дерек рассчитывал на поздравление по смс, возможно — на сумбурное голосовое. Стайлз должен сейчас закупаться продуктами и гнать по главному шоссе к обожаемому Скотту и приемной матери. Но вот Стайлз здесь, у него за спиной.       Абсолютно непредсказуемый. Такой неординарный.       Раззадоривает любопытство, которое, как Дереку казалось, почило в бозе еще лет десять назад.       Он ставит стакан на стол, так ни разу не пригубив его содержимое. Он смотрит на занесенное снегом окно. Отражение Стайлза в нем распадается на мутный силуэт, черное пятно и белоснежные руки. Дерек чувствует аромат чужого одеколона. Женских духов. Мороза и снега.       — Эй, не смотри пока, ладно? Я вроде как подарок принес, увидишь — сюрприза не получится, — Стайлз ставит что-то шуршащее на пол. Расстегивает пуговицы. Идет к елке. Он наклоняется к ее металлическому стволу, задевая ветки, и развешанные стеклянные шарики тоненько звенят ему в ответ.       Дерек думает, что все это, возможно, — его галлюцинация. Сладкий сон, который он увидел, убаюканный снегопадом и темнотой. Наручные часы говорят, что Рождество наступит спустя двести сорок минут. По крайней мере время идет как надо.       — Опоздаешь, — говорит он.       — Ничего подобного. Я все рассчитал, — отзывается Стайлз, выпрямляясь, — у меня, между прочим, все схвачено.       Он произносит эти слова, расстегивая брючный ремень. Дерек слышит звук, с которым щелкает его пряжка, выскальзывая из петель.       Это удивительно. Дерек по-настоящему заинтригован. Стайлз стягивает с себя джинсы, рассказывая, что пробки в центре города просто адские и как хорошо, что он поехал пораньше. Ему пришлось драться за сырный соус. Какая-то старушка угнала тележку отвлекшегося альфы, и тот был в страшной ярости.       Стайлз говорит:       — Супермаркет в канун Рождества похож на настоящую бойню. Люди готовы убивать друг друга за кусок замороженной индейки.       Он говорит, что именно в таких местах режиссерам и сценаристам надо вдохновляться на постапокалиптические фильмы. Хочешь узнать, что будет в момент угрозы ядерной войны или при нападении смертельного вируса? Зайди в любой масс-маркет перед праздниками.       Его голос слегка дрожит. От волнения или возбуждения — не разобрать.       Дерек различает за бешеным ритмом его пульса шорох ткани. Стук обуви, которую Стайлз сбрасывает на пол. Размытый силуэт его отражения демонстрируют Дереку обнаженные бедра. Бледное, едва различимое лицо. Оно становится ближе. И ближе. И еще немного ближе, когда Стайлз встает за его спиной. Опускает руки на плечи. Долго молчит. Дерек не позволяет себе шевелиться каждую секунду этого «долго». Внутри все скребет от предвкушения и странного, иррационального восторга.       Стайлз наклоняется, задевая приоткрытыми губами его висок. Эти губы пахнут мятной жвачкой и кока-колой.       — У тебя есть сорок минут. Время пошло.

***

      Сорок минут — это очень мало. Сорок минут — это даже не три тысячи секунд, но Дерек не торопится. Он наслаждается каждым мимолетным мгновением, вбирает его в себя, как дорвавшийся до дозы наркоман. От запаха Стайлза ведет не хуже, чем от дорожки отборного кокса.       И Дерек хочет его всего, целиком. До последнего луча мерцающих гирлянд в кофейных радужках.       Он гладит ладонью выгнутую спину, и в этом движении куда больше нежности, чем секса. Дерек не может взять в толк, что с ним творится. Вид Стайлза, его прерывистое дыхание, его движение — плавное, сверху вниз — дают удовольствия больше, чем тугое ребристое нутро, крепко сжавшее член.       Дерек любуется им, ласкает острые лопатки, натянувшие ткань рубашки прямо над крепко затянутыми ремнями. Должно быть, Стайлзу трудно дышать. Возможно, все эти заклепки и полосы натуральной кожи доставляют ему неудобства. Как минимум — легкий дискомфорт.       И Стайлз терпит. Ради него — терпит.       Дерек чувствует себя как человек, выигравший в лотерее. Сорвавший джекпот.       Он наклоняется, прихватывает зубами широкую ленту портупеи, обхватившую Стайлзову грудь, с удовольствием оттягивает. С удовольствием отпускает. Удовольствие приносят ему короткий шлепок и протяжный стон, удовольствие приносит то, как Стайлз сбивается с ритма, прикусывает губы, смотрит на него из-под полуприкрытых ресниц.       — Кто надел ее на тебя? — Дерек спрашивает, расстегивая верхнюю пуговицу под воротником его рубашки. Спрашивает, медленно целуя белую шею:       — Сам бы не смог. Кто?       — Пейдж. — Голос Стайлза непривычный, хриплый, совсем незнакомый. — Помогла выбрать. Сказала — тебе эта больше всего понравится.       Он говорит с расстановкой, с паузой после каждого слова. Эти паузы слишком долгие, слишком рваные, чтобы можно было поверить, что они — результат осознанных действий.              Стайлз запрокидывает голову, закрывает глаза и приоткрывает влажные губы. Дерек скользит руками по его бедрам, запускает пальцы под атлас, лаская ягодицы и перетянутый ремнями живот.       Стайлз садится на него полностью, сжимает его бедра коленями и делает передышку, чтобы задать вопрос:       — Нравится?       Дерек улыбается. Трется щекой о его ключицы, выдыхая в бледную кожу хриплое «да». Он Стайлза почти не трахает. Ласкает, гладит ладонями, мурлычет ему на ухо какую-то несусветную чушь, от которой Стайлз часто-часто сжимается, — но не трахает. Позволяет Стайлзу сделать все самому. Отдает ему контроль над ситуацией. Это его блажь. Прихоть.       Посмотреть, как Стайлз справляется. Посмотреть, как далеко он способен зайти.       И Стайлз оправдывает каждое из его ожиданий. Справляется со всем на «А» с плюсом.       Дерек касается его живота, задевает пальцами скользкое, влажное пятно на безупречной ткани. Оно становится еще шире, когда он вдавливает подушечки в проступающую головку Стайлзова члена и любуется тем, как по бледным щекам расползается яркий румянец. Стайлз отводит взгляд, пялится в какой-то угол комнаты: Дерек касается его подбородка, заставляя посмотреть на себя. Он не прекращает двигать рукой каждую секунду этого времени.       Стайлз дарит ему абстинентный синдром. Дарит лучший в жизни кайф. Дарит удушье и самый важный, вкусный глоток кислорода.       Дерек ныряет ладонью под рубашку и начинает дрочить ему: медленно, ритмично, с оттягом. Он подстраивается под темп, с которым движется Стайлз, и все еще не позволяет ему отвернуться. Это так красиво — то, как Стайлз краснеет еще сильней, как сверкают в предоргазменной горячке глаза, как приоткрывается влажный, мягкий рот: Стайлзу приходится обвести губы языком, чтобы слизать избыток слюны.       — Твои. Глаза. — Стайлз сглатывает, стонет, насадившись особенно резко и сильно. — Алые.       — Так и должно быть. Мне ведь хорошо.       Каждое слово он говорит медленно, так, чтобы до Стайлза точно дошло. Но, кажется, не помогает. Стайлз сейчас едва ли способен что-либо слышать. Он прикрывает глаза, изламывает брови, тяжело выдыхает через рот — Дерек ловит его выдох поцелуем. Запах возбуждения дразнит, тревожит впаянные в подкорку инстинкты.       Стайлза хочется довести до разрядки. До самого яркого оргазма. Чтобы горло срывал криком и думать ни о чем не мог. Хочется выветрить все мысли из его головы.       Дерек наклоняется к его груди, целует ключицы, прикусывает твердые соски. Стайлз сбивается с ритма, сдавленно стонет. Стон становится громче, когда Дерек сжимает ладонью основание его члена и ведет ею вверх, обводя большим пальцем влажную головку.              — Помочь?       Вопрос предельно мягкий, сквозь согласные прорываются мурчаще-рычащие нотки. Ну кто бы мог подумать, что его до такого доведут?       Стайлз уже почти не двигается, только ерзает: его бедра, его руки, шея и спина — дико напряжены. Он откидывается назад, пытаясь вернуть положение с понравившимся углом, жмурится, но кивает, так и не открыв глаз. Дерек прикусывает его шею, шепчет «обопрись на меня», дожидается, когда руки Стайлза упрутся ему в плечи. Затем обнимает. Затем прижимает к себе так крепко, что, наверное, Стайлзу становится нечем дышать, но он не возражает. Он ничем не выражает недовольства. Возможно, потому, что, когда Дерек делает первый толчок, Стайлз тратит все силы, чтобы не закричать. Он закусывает губы, хрипло выдыхает и тут же рвано стонет. Комкает длинными пальцами ткань его джемпера, сгребает в ладони, слабо царапая Дерека сквозь плотную пряжу.       С его рта срываются междометия, вперемешку с матом, вперемешку с настоящим, неподдельным наслаждением. Дерек дышит им, проникается каждой деталью: мелкой дрожью, рваными стонами, отчаянными движениями его рук и густым, как вишневый сироп, румянцем.       Дереку приходится крепко держать себя в руках, потому что Стайлз сжимает его так сильно, так туго, что можно кончить всего от пары фрикций.       — Позови, — просит он, не узнавая собственный голос, — позови меня по имени.       Стайлз мажет по нему взглядом человека, который пытается, но никак не может въехать и понять, что от него хотят. Он пытается двигаться сам, но Дерек не позволяет, Дерек фиксирует его на месте, шепча в аккуратное ухо: «Позови». И Стайлз зовет. Выдыхает его имя как отменное ругательство, стимулируя голосом все эрогенные зоны сразу.       Он толкается, едва Стайлз делает вдох: резко, настолько глубоко, насколько тело позволяет. Его награждают тихий вскрик, сдавленный скулеж, жаркое дыхание куда-то в плечо и лужица смазки, растекшаяся по брюкам. Дерек утыкается носом в Стайлзову шею, прикусывая метку, и замирает, дожидаясь, пока Стайлза прекратит колотить.       Он продолжает сжиматься, даже когда Дерек прекращает двигаться: тугие мышцы крепко обхватывают его за узлом, пытаясь протолкнуть еще чуть дальше. Удивительно. Мозг Стайлза в полной отключке, но телу на это совершенно плевать.       Дерек чувствует восхищение. Чувствует чистейший, неприкрытый восторг. Он целует Стайлза, гладит по спине, ласкает напряженную поясницу, пока Стайлза не обмякает. За его спиной распростертое небо засыпает город снежной пеленой: все кажется белым, девственно-чистым, таким безупречно красивым.       Дерек чувствует себя так, будто переродился. Очистился. Полностью обновился. Все проблемы исчезли из его головы, и это охуенно.       Он вдруг понимает, что хочется провести так всю жизнь. Что хочет так состариться. Что со Стайлзом каждый пресный день стал бы сказочно-удивительным. Эти образы мелькают в его голове смазанными картинками: пшеничное поле, маленький домик, лес и волчата.       На него накатывает умиротворение. Дерек — без шуток — полностью счастлив.       Он гладит Стайлза по спине, слушает тихий скулеж, ощущая влажный след на плече, — там, куда Стайлз его укусил.       Затем тот поднимает голову, заглядывая в его лицо блестящими глазами. Он пробует приподняться над Дереком, встать с его колен и растерянно вздергивает брови, когда не получается.       Словно в первый раз.       — Я же сказал, — стонет он, — сорок минут. Нахрена повязал-то?       — Это не я. Это ты меня держишь. Расслабься — я вытащу.       Стайлз сжимается сильнее.       — Идиот. Теперь застрянем тут на полчаса.       Дерек передергивает плечами без намека на раскаяние.       — Сцепимся ты хотел сказать.       Стайлз смотрит на него внимательно. Очень-очень серьезно. Говорит:       — Если это только что была шутка, то, чувак, больше никогда не шути. У тебя хреновое чувство юмора.       Дерек смеется. Стайлз хмурится. Он дышит тяжело, жарко, а сердце его так прелестно частит. Все внутри него сокращается, сжимается, и Стайлз краснеет, отводит взгляд, словно реакция тела его смущает.       Дерека вдруг пронзает чувством правильности момента. Ощущением, что все так, как должно быть. Что всю жизнь, все тридцать два прожитых года, от колыбели до нынешнего дня, он шел именно к нему.       К Стайлзу.              — Останься со мной, — говорит он тихо.       — А? Ну нет, мы же договорились, я пообещал Скотту с Ма. Прямо сейчас ты толкаешь меня на Рождественское преступление, как Гринч, и…       — Я говорю не о сегодня. Я говорю про навсегда.       Стайлз умолкает. Лишь смотрит на него огромными блестящими глазами с радужками цвета сладкой корицы.       — Нет. О нет, Дерек, — с его губ срывается слабый страдальческий стон. — О, только не любовь.       Он паясничает, но Дерек чувствует за всем этим притворством, за шутками и колючим сарказмом нечто иное. Нечто, похожее на растерянность. Надежду. И следом за ними — оглушающе-громкое, отбивающее обоняние отчаянье.       — Почему?       — Боже, Дерек, это же очевидно. Потому, — Стайлз говорит спокойно, немного устало, — что я тебя не люблю. И ты меня не любишь. Это, все это, — он разводит руками, будто пытаясь объять окружающее пространство, — не по-настоящему. На тебя действуют гормоны и феромоны. Убери их, и ты ничего не почувствуешь.       — Вот как.       Дерек медленно оглаживает его поясницу, помогая расслабиться, и касается лица, заставляя взглянуть на себя.       — Правда в это веришь?       — А ты разве нет? — Стайлз вздергивает брови. Вздыхает. Кладет подбородок ему на плечо. — Я расскажу тебе, как все будет. Оставшиеся полгода мы проведем как примерные супруги. Я не буду творить херню, ты не будешь вытаскивать меня из всякого дерьма. Я буду готовить тебе кофе по утрам. Ты — делать свой фирменный салат на уикенд. После официального расторжения договора ты уедешь в Швецию. Через год-два встретишь там своего истинного. Вы сыграете свадьбу спустя неделю. Будет двести гостей, половину из которых ты не знаешь в лицо, об этом торжестве напишут в газетах. У вас будет пять — нет — десять детей. И ты, — Стайлз понижает голос, будто рассказывая сказку, — будешь очень счастлив. Но без меня, о`кей?       Дерек слушает, продолжая гладить его. Ласкать ладонью острые позвонки, проступающие под тканью рубашки. Он думает о том, что Стайлз понятия не имеет, что делает. И понятия не имеет, о чем говорит. Он думает, что Стайлз — неглупый парень, но максимализм у него прет из всех щелей. Еще упрямство. Еще СДВГ.       Дерек пытается представить пять — нет — десять маленьких Стайлзов.       У искусственного камина.              У раскидистой ели.       Среди подарков и мишуры.       Он говорит:       — Этим истинным можешь быть и ты.       Он размышляет, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить, что имеет в виду, но Стайлз опережает, перебивает и даже не пытается дослушать:       — Ну нет, Дерек. Это решительно невозможно. — Он продолжает, не дожидаясь вопроса, спокойно, как человек сообщающий что-то в духе прогноза погоды: — Потому что мой истинный давно гниет в земле.

***

      Стайлз звонит ему в половине первого ночи. У него чуть-чуть заплетается язык. Он плохо контролирует то, о чем говорит. Стайлз слегка заикается на твердых согласных и глотает окончания, будто слишком торопится. Дерек слышит на фоне чей-то смех и праздничное ток-шоу.       Стайлз несет откровенную чушь.       Дерек паркуется у обочины, чтобы послушать.       Он опускает веки и практически видит, как Стайлз прислоняется спиной к дверному косяку, как прижимает мобильник к уху, как взмахивает руками. Дерек может представить его светящиеся глаза и приоткрытые влажные губы.       — Хэй, волчара, ты как там?       Дерек наблюдает, как дворники его автомобиля трудятся, пытаясь сбить с лобового стекла налипший снег. В основном безуспешно.       — Я в порядке.       — Звучит не очень, — выдыхает Стайлз. Он делает паузу, собирается с мыслями, говорит: — Включи хотя бы телевизор. Взгляни на сытые торжественные рожи. Умора ведь.       Где-то с минуту Стайлз молчит.       — Я плохо тебя чувствую. Ты не в лофте?       Дерек наслаждается каждой секундой, в которой звучит его голос.       — Я за городом.       Стайлз сразу как-то веселеет.       — А-а-а, — тянет он. — Ваши волчьи приблуды, да? Будешь рыть снег и охотиться на зайцев? — Стайлз икает и тихо хихикает. Вновь делает паузу. Для Дерека она полна шума, но дыхание Стайлза перебивает все остальное. Это все равно что пытаться смотреть новостной канал сквозь помехи. Все, что ты видишь, — серая рябь. Все что слышишь, — искаженный звук.       Дерек не может им надышаться.       — Вроде того.       — Ясно.              Слышно чей-то незнакомый голос. Можно разобрать обрывки фраз — что-то о капитане Америке и диетической индейке.       — Тебе подарок-то понравился?       — Чудесный свитер. Спасибо. Олени особенно хороши. Свой увидишь завтра, когда вернешься.       — Уже сегодня, — поправляет Стайлз. — И я рад.       Пауза.       — Послушай, Дерек, тут такое дело. Не знаю, как сказать, но я… Я облажался. Сильно.       Дерек улыбается.       — Выпил гоголь-моголь? По голосу слышно.       — Н-нет. Не в этом дело. Я просто… — он делает глубокий вдох, не то собираясь с мыслями, не то оттягивая момент признания. — Я должен тебе кое-что рассказать. Это важно. Очень. Я…       Его перебивает параллельный звонок.       Питер.       Значит, уже.       — Стайлз, — Дерек говорит мягко, стараясь скрыть досаду. — Давай обсудим это, когда ты вернешься домой?       — Что, заяц дорогу перебежал?       Усмешка Стайлза пробивается сквозь десятки разделяющих их километров.       — Именно.       — Завтра значит завтра. До связи.       Он сбрасывает звонок прежде, чем Дерек успевает попрощаться или хотя бы поздравить с наступившим Рождеством. Дерек слушает короткие гудки, пока автоответчик не предлагает оставить сообщение, и принимает звонок Питера.       Дерек смутно рад, что услышал голос Стайлза прежде, чем все случится.       Он гладит корпус мобильного, будто тот способен передать тепло Стайлзовой ладони. Словно кусок стекла, металла и пластика может воспроизвести текстуру его кожи, ее запах и вкус.       Там, где Стайлз, должно быть хорошо. Ни пепла, ни огня, ни спекшейся крови. Ничего из того, что стало для Дерека привычным. Он бесцельно глядит на пожирающее свет полотно леса, машинально касаясь запястья. Метка побледнела, выцвела, но запах Стайлза въелся под тонкие шрамы. Они сойдут после второй течки, оставив только ровную кожу. Если Стайлз уйдет.       Если.       Мозг не успевает зацепиться за эту мысль, потому что Питер говорит: «Я нашел ее» и диктует координаты.       Пепел. Огонь. Свернувшаяся от жара кровь.       Дерек расстегивает пальто, поворачивает ключ зажигания и вдавливает педаль газа в пол. До нужного места минут пятнадцать, не меньше. Он знает, что, если промедлит, Питер все сделает сам. Ждать, когда запах добычи тревожит нюх, — не в его стиле.       Он откидывается назад, упирается затылком в подголовник. Когда-то он сказал Стайлзу, что защищает свое. И будет защищать до самой смерти, если придется. Говоря «свое», каждый волк имеет в виду стаю. Но стая Дерека далеко и не нуждается в защите. Тогда что?       Погибшую семью? Мертвую альфу?       Свое что, Дерек? Что ты защищаешь? В Штатах не осталось ничего твоего.       Это простые вопросы, а значит, и ответы должны быть простыми. Банальная логика. Проще двоичной системы счисления.       Дерек дерется за давно разложившийся труп. За запах хвои, цветной бумаги и корицы. За тепло дома, в который никогда не вернется. И он убьет сегодня. И убьет снова — если придется. Наверное, тогда снег перестанет для него пахнуть пеплом.       Когда сгорят те, кто сжигал его семью, ему станет легче. Он знает это, потому что смерть Кейт стала ебаным откровением. Оргазмом справедливости.       Возможно, когда он убьет последнюю из Арджентов, станет легче. Возможно — нет. Но Дерек готов рискнуть.              Он дает себе минуту, прежде чем выехать с обочины. До заповедника отсюда всего пара миль.

***

      Когда Стайлз находит свой подарок, то смотрит на него так, будто Дерек купил ему чумную мышь. Он говорит:       — Ты чокнулся.       И:       — Они же стоят как остров в Атлантическом океане.       И:       — Дай мне чек, я верну их.       Дерек улыбается. Взгляд Стайлза становится почти затравленным.       — Я не буду это носить. — Он сдвигает коробочку в сторону двумя пальцами.       — Можешь продать.       Дерек говорит это почти счастливо. Ему на самом деле плевать, что Стайлз будет делать с часами. Главное — его удовлетворение. Конечно, было бы лучше, если бы Стайлз сказал, чего хочет, но раз нет — Дерек просто купил первую дорогую вещь, которая пришла ему в голову.       — Ты сейчас серьезно?       — Это рождественский подарок, Стайлз. Не хочешь носить — продай. Отдай. Мне все равно, что ты с ним сделаешь.       — Тогда на хрена? Деньги девать некуда?       — Ты ничего не попросил у меня после течки.       Глаза Стайлза округляются.       — А должен был? Чувак, эта традиция устарела миллион лет назад, с тех пор как альфы перестали бить омег дубиной по голове.       — В следующий раз могу тебя вырубить, если станет морально легче.       Стайлз фыркает в ответ. Он выглядит недовольным и пахнет сердитостью, но Дерека это умиляет. Он касается теплой щеки, ласкает нежную кожу пальцами, едва задевая уголок мягких губ.       Иногда кажется, что если Стайлз скажет бежать — он побежит. Прикажет прыгнуть — прыгнет. Стайлз делает из волка собачку просто так, дрессирует, не прикладывая усилий, без особого рвения. Все у него получается само собой.       — Как-нибудь обойдусь.       Он не отталкивает. Лишь наклоняет голову, прижимаясь к его пальцам острой скулой, и смотрит исподлобья.       Стайлз все так же не смотрит на Ролексы, а Дерек все так же хочет заковать его в цепи. Золотые. С ног до головы. Волк облизывает пасть, отзываясь урчанием. Ему нравится идея. В ней то, что ему близко: чистое первобытное обладание.       Стайлз напоминает вечно движущийся механизм. Хаотичную силу, которую не удержать. Он как бесконечно юркая, маленькая рыбка, которую никто и никогда не ловил на крючок. Ты можешь любоваться сиянием ее чешуи, но поймать? О нет.       Дерек думает о том, что сказал ему Питер. Эта мысль — мысль, что Стайлз может остаться с ним, навсегда, до самого конца, — так греет. Не будет больше страха. Не будет тоски по чужому для Дерека дому. Ведь Стайлз — такой красивый, такой идеальный — будто рожден для него. Предназначен только ему.       Дерек так этого хочет.       Для себя он решает, что сначала поговорит. Подберет слова. Даст Стайлзу выбор. Не может быть, чтобы он не чувствовал. Не может быть, чтобы не ощущал все то, что испытывает Дерек.       — Эй, прием? Земля вызывает Дерека?       Метафорический ошейник впивается в горло.