Sugar-Free

      Если задуматься, жизнь похожа на аттракцион. На карусель, управляемую бухим монтажником с атрофированным чувством скорости. Карусель вертится, иногда позволяя вам расслабиться и насладиться красотами, а иногда доводя до дурноты бесконечной качкой. За чуть больше трех десятков лет Дерек так и не научился определять, когда аттракцион в очередной раз заклинит.       Если подумать, его никогда не волновала публичность. Случайные кадры со случайными любовниками чаще всего не доходили до прессы. Когда у тебя достаточно денег, заткнуть можно любой рот. По факту Дереку было плевать, где и с кем его видели, — семья Хейлов умела хранить секреты, если было нужно. И когда они со Стайлзом попадают на пару фото, он не придает этому значения. Зимний фестиваль — не то место, где стоит переживать о паре случайных снимков.       Произошло и произошло. Так Дерек думает и так же говорит, когда к нему приходит Стайлз, держа в руках глянцевый журнал.       — Похоже, я теперь знаменитость, — он вздергивает брови, и в глазах мешается беспокойство напополам с удивлением.       Дерек рассеянно кивает, рассматривая их фото среди десятка других:       — Не переживай. Фанатки тревожить не будут.       — Очень надеюсь. Уж прости за откровенность, но драться за тебя с другими омегами я не готов.       Это звучит как отменная шутка. Потому что Дереку трудно представить омегу, решившегося бросить ему вызов. На снимке Стайлз похож на ведущую модель какого-нибудь французского модного дома, на лицо сверхновой косметической коллекции: приталенный костюм, подчеркнутые брюками бедра и томный взгляд. Лишь Дерек знал, что у Стайлза от духоты и шума закружилась голова и головокружение — настоящая причина томного взгляда из-под ресниц, легкого румянца и алых приоткрытых губ. На фото Дерек стоял подле него, держал в руке бокал воды, предлагая Стайлзу уйти, если станет хуже, но со стороны они выглядели так, как выглядит поглощенная друг другом пара.       Заголовок статьи гласил о новом скандале. Новой сенсации. О том, что завидный альфа-холостяк, похоже, скоро обзаведется супругом.       Ничего примечательного. Ничего, на что стоило бы обратить внимание.       Это обычный день, ничем не отличающийся от других. Немного морозно, немного пасмурно, немного тоскливо. Банальный серый день.       Карусель кренится вбок, ускоряясь на один оборот.

***

      Факт номер один: когда Стайлз волнуется, он не затыкается.       Факт номер два: если Стайлз заткнулся, это начало пиздеца.       Обе вещи взаимосвязаны и довольно очевидны, но у Дерека новый контракт и деловые партнеры, и он хочет разобраться с делами прежде, чем у Стайлза начнется вторая течка.       Он списывает бледность на нестабильный цикл. Туда же идут плохой аппетит, раздражительность, чрезмерная говорливость и, в конце концов, молчаливость.       Дерек все подмечает, но каким-то незначительным фоном. Например, то, как Стайлз дергается, когда звонит телефон. Когда приходит смс-оповещение. Когда на улице лает бездомный пес.       Он не открывает ноутбук, не сидит в соцсетях, не постит дурацкие мемы. Временами от него пахнет женскими духами и карамельной помадой, но Дерека это не беспокоит. Дерек знает, что бету зовут Лидия, что у Стайлза к ней нежные чувства, и отпускает его без вспышек ревности.       Он отпускает его к Лидии, потому что после нее Стайлз возвращается будто обновленный. Он снова улыбается и снова говорит, и вьющееся ядовитой змеей сомнение затихает.       Все это происходит не сразу. Не за один день, не за одну неделю, даже не за месяц.       Дерек уже знает: Стайлз не из тех, у кого душа нараспашку. Он может бесконечно трындеть, рассказывать о себе самые уморительные истории, но важное у него всегда под замком. Допытываться бесполезно. Мучить расспросами бесполезно. Стайлз будет говорить лишь припертый к стенке, загнанный в угол перед перспективой тотального пиздеца.       Дерек вспоминает об их разговоре под Рождество. Спрашивает: «О чем ты хотел рассказать?» А Стайлз вздыхает, трет шею и отвечает, что он бета-сексуал и на альф у него не стоит. Вот так вот.       — Чувак, — говорит он, — мне девушки нравятся с пяти лет. Просто хотел, чтобы ты знал. Мой психолог говорит, что в отношениях нужно быть честным. Если только ты не круглый идиот.       Слова пахнут правдой, но правды в них нет ни грамма — об этом Дерек знает тоже. Как знает, что, если надавит, получит очередную отмазку. И, возможно, во второй раз ее правдоподобностью Стайлз не озаботится.       Поэтому Дерек просто принимает то, что слышит, на веру. Кивает, чтобы после выкинуть это из головы, не обращает внимания на настороженный, испытующий взгляд. В нем теплится надежда, что однажды Стайлз все расскажет сам. Почувствует, что может довериться. Но надежда — та еще двуличная сука.

***

      Эмоциональное напряжение в чем-то похоже на снежную лавину. Ты не особо-то ее замечаешь, пока тебя не снесет многотонной смесью камней и льда.       Знаете, если говорить откровенно, то Дерек не особо-то привык копаться в чужих чувствах. Дерек привык полагаться на чутье, потому что люди врут. Запахи — нет. Он верит в волчью интуицию, в сверхспособности, в связь.       Возможно, поэтому он пропускает начало пиздеца. Это происходит неловко, нелепо, он как тщедушный новичок, впервые ступивший на ринг и пропустивший удар бойца-тяжеловеса. Именно так Дерек себя ощущает, когда его будит Стайлзов крик.       Это происходит ночью. В какой месяц, он уже не вспомнит. Он не помнит ни день, ни час — только темноту и одуряюще громкий вопль, ударивший прямо под дых.       Так кричат, когда испытывают немыслимую боль. Или умирают.       Дерек просыпается мгновенно, вскакивает с кровати, успевая заметить лишь мелькнувшую в коридоре спину. Следом: топот. Следом: шум включенной воды. Дерек врывается в ванную, дергая дверь с такой силой, что едва не срывает ее с петель. Его бьет ужасом, ирреальным страхом, от которого челюсти сводит и волчьи клыки рвут десна. Он ожидает увидеть что угодно, когда включает свет. Воображение рисует ему картины — одна хлеще другой. Но это просто Стайлз. Просто стоит у края ванной, врубив напор воды на полную мощность. Дерек чувствует тонкий запах крови, но не настолько сильный, чтобы вызывать беспокойство. Еще — одуряющий — паники. Настоящей, неподдельной паники.       Пару лет назад он стал свидетелем огромной аварии. Трамвай сошел с рельс и врезался в забитый под завязку автобус. Задело пару машин. Погибли люди. Дерек был почти в эпицентре — помогал медикам таскать носилки с пострадавшими и украдкой перетягивал себе боль. Так вот. Запах был точь-в-точь такой же.       От врачей. От зевак. От тех, кто распластался на шершавом, залитом кровью, засыпанном битым стеклом асфальте и умолял помочь.       Он подходит к Стайлзу медленно, ничего еще не соображая спросонья, касается плеча, заставляя повернуться. Его лицо — белое, словно мел, под носом — кровавая юшка, губы сжаты в плотную линию. Глаза огромные, темные, радужек совсем не видать. Он выдыхает сквозь плотно сжатые зубы: «Рука. Руку разъело», и Дерек переводит взгляд на его предплечье, подставленное под струю ледяной воды. Обычное предплечье. Чистая ровная кожа.       Дерек касается ее кончиками пальцев и ощущает лишь запредельный холод. На миг его остро колет болью, но эта всего секунда, а за секунду тяжело что-то толком понять.       — Стайлз?.. — зовет он. — Стайлз. Взгляни на меня. Все в порядке. Тебе приснился кошмар.       Стайлз переводит на него испуганный взгляд. Затем смотрит на ладонь. И снова на Дерека. Руки у него ужасно дрожат, и сам он трясется, будто в горячке. Дерек обнимает его, осторожно прижимает к себе, не зная, как еще помочь. Гладит по голове. Затем говорит:       — Давай-ка займемся твоим носом. Я принесу лед.       Стайлз глухо угукает ему в грудь и смазанно кивает, задевая макушкой Дерековы ключицы.       — Извини, что разбудил.       — Забудь.       Дерек сажает его на плетеное кресло, просит чуток подождать и спешит на кухню. Интуиция твердит, что все это скверно пахнет. Но Дерек слишком занят беспокойством о Стайлзе, чтобы воспринимать ее сигналы всерьез.

***

      Спустя четыре недели Стайлз его отталкивает.       Дерек обнимает его, задремавшего, переворачивает на живот, целует загривок. Это — их самая обычная прелюдия. Они делали так десятки раз. Разморенный сном, податливый, Стайлз всегда говорил «да».       Но в ту ночь все идет наперекосяк.       Дерека останавливает не крик, не сопротивление. Запах.       В момент, когда он вжимает Стайлза животом в простыни.       Волна незамутненного, первобытного ужаса настолько сильная, что Дерека откидывает от него, как от огня. Стайлз вскакивает на ноги, и глаза у него круглые от страха, влажные. Он не произносит ни звука, только дергается, когда Дерек протягивает руку. Возбуждение исчезает моментально.       Стайлз приходит в себя лишь тогда, когда Дерек зажигает свет, и начинает говорить прежде, чем тот успевает задать вопрос.       — Прости. Охуенно хуевый сон. У нас в кофейне на днях проверка, и я немного нервничаю. Мне лучше пойти к себе, так что я уже пошел, окей?       Внутри вновь пробуждается странное неприятное чувство. Будто в грудь впихнули клубок колючей проволоки и сейчас она развернулась во всю длину, царапая крючьями ребра.       — Что случилось? Ты в последнее время сам не свой.       — Проверка, говорю же. С Финстоком шутки плохи: если ты слышал выражение «руки вырвать — в жопу вставить», то эта метафора как раз про него, и…       — Стайлз, я серьезно. Поговори со мной.       — Так я. Прямо сейчас. Говорю.       — Если у тебя проблемы со сном — я свожу тебя к врачу. Если у тебя проблемы с шефом — я могу с ним поговорить.       — О, чувак, поверь, ты этого не хочешь…       — …Но я не могу сделать ничего, если ты не расскажешь, что, черт возьми, с тобой происходит.       Дерек чувствует, что начинает злиться, и это… нехорошо. Он видит отражение собственной злости в глазах Стайлза, но вместо того, чтобы — как прежде — огрызнуться, сорваться, выплеснуть обиду, сказать хотя бы что-то, Стайлз весь сжимается, и это бесит еще больше.       — Я думал, — продолжает он, сдерживая порыв встряхнуть Стайлза за плечи, — что за эти полгода сумел заслужить твое доверие. Видимо, я ошибся?       — Нет, — Стайлз отзывается смутным эхом самого себя. — Все не так. Просто есть вещи, которые тебе не стоит знать. Поверь.       — Есть вещи, которые я знать должен. И ты знатно облегчишь мне жизнь, когда прекратишь наконец молчать.       — Честно? — Стайлз говорит, не глядя на него. — Нам стоит поговорить об этом завтра. Успокоиться там. Порефлексировать. — Он тянется ладонью к подушке, хватая ее за примятый край. — И обсудить все как взрослые адекватные люди. Но — завтра. Ок? Я спать хочу как сурок в разгар зимы.       Дерек не успевает ничего ответить, потому что Стайлз исчезает за дверью собственной комнаты.

***

      Спустя время Дереку кажется, что он догадался. Он почти уверен в том, что все понял, когда говорит: «Ты думаешь, я потребую с тебя деньги? Из-за того, что течка пропустовала?»       Стайлз смотрит на него затравленным взглядом побитой собаки. Собаки, которой больно, плохо, которая потеряла веру в людей, и все, чего она хочет, — чтобы ее наконец оставили в покое. Но Дерек ведь не такой. Дерек, мать его, теперь пацифист.       — Я…       — Она будет снова. Совсем скоро. И мы попробуем еще раз. Тебе не нужно об этом переживать.       Стайлз кивает. Бледнеет. Припоминает какой-то процент погрешности, на который, честно говоря, Дереку абсолютно плевать. Ему кажется, все улажено, но Стайлз вдруг говорит:       — Что, если нет? Что, если она никогда не начнется? Мой цикл нестабилен. Такое бывает.       Дерек ощущает запах душащего его страха. Нет, почти паники. Дерек ведь знает, что у него, у этого пацана, ничего нет. Никаких левых доходов, ничего, что можно бы было продать. Все мало-мальски ценное он отдал, когда его брату потребовались лекарства.       Тогда Стайлз продался в первый раз. Но других никогда не будет.       Дерек качает головой.       — Начнется. Рано или поздно. И я буду с тобой, когда это случится.       Звучит… слишком сентиментально. Дерек морщится, но Стайлзу, кажется, нравится. Его лицо светлеет. Он обнимает Дерека. Жест неуклюжий, но очень, очень крепкий.       Возможно, это был переломный момент. Возможно, в ту ночь Дереку стоило проявить твердость. Но Дерек думает, что слышит лишь тревожный звоночек. И не замечает, что это, мать его, колокол. Гребанная парижская Гросс Мари, раскалывающаяся на части под собственной тяжестью.       Он решает не давить. Обещает себе добиться ответов позднее. Потому что Стайлз научил его тому, что первое впечатление обманчиво, первые мысли и выводы — лгут. Можно думать, что ты знаешь о Стайлзе все, что ты просчитал его, но вот он снова ставит тебя в тупик.       Дерек списывает все на гормоны. На последствия течки. На долбанный Юпитер в сраном Сатурне или острый приступ СДВГ.       У него есть тысяча и одно объяснение поведению Стайлза. Тысяча и одно — это охуеть как много.       Поэтому он терпит, когда все повторяется снова. И снова. Когда Стайлз отталкивает в очередной раз — Дерек приходит волком. Забирается на кровать и ложится в ногах.       Иногда Стайлз сразу же засыпает. Иногда обнимает, зарываясь пальцами в шерсть, и тихо плачет. Дерек не слышит сорванного дыхания, не слышит всхлипов. Только безумно сильный запах боли и слез.       Когда от прикосновения Дерека со Стайлзом случается приступ панической атаки, Дерек идет к Питеру. Не то чтобы он всерьез надеялся на квалифицированную помощь. Не то чтобы от Питера можно было получить что-то кроме концентрированной порции желчи. Но Дерек надеется. В конце концов, все сведения о Стайлзе, полученные в процессе проверки, хранились в архивах его аукциона. И пусть формально Дерек доступа к ним не имел, ничто не мешало ему проявить интерес.       В конце концов, должна же быть хотя бы какая-то польза от их родства.       Когда Дерек говорит о том, что ему нужно, Питер натурально ржет. Не смеется, не хихикает, а ржет, запрокинув голову. Дерек хмурится, но это веселит Питера еще больше.       — Что, доломал-таки свою омежку? Нагавкал на него? Укусил за задницу, м? Чем ты так отличился, расскажи. Потешь дядюшку.       Затем Питер смотрит в его глаза. Затем перестает улыбаться.       — Все так серьезно?       Дерек удостаивает его лишь сухим кивком. У него нет времени на прения, ему не доставляют удовольствия взаимные подколки.       — Если бы я мог узнать о Стайлзе в другом месте, поверь, сейчас я был бы там. Но мне нужна твоя помощь. И не скажу, что я этому рад.       Питер делает глубокий медленный вдох. Откидывается на до нелепости огромное, помпезное кресло из натуральной кожи. Кладет ладони на массивный стол из красного дерева.       — Ты открывал его личное дело?       — Если ты про документы, то в момент подписания договора я…       — Я не про общую сводку. — Питер перебивает, не дослушав. — Я о личном деле, которое Джон должен был передать тебе до покупки. И которое я выслал на твой почтовый ящик на следующий день после. Ты читал его? — Он впивается взглядом в лицо Дерека, бог знает что желая там увидеть. — Пожалуйста, скажи «да». Обнадежь меня. Знание того, что его племянник — круглый идиот, Питера Хейла окончательно похоронит.       Он ждет минуту. Две. Смотрит на наручные часы и снова — на Дерека.       — Значит, нет.       — Нет.       — Знаешь, Дерек, временами я всерьез тебе поражаюсь. Тебе действительно было настолько плевать? И не ёкнуло ничего? Вот прям ни разу?       — Оставь нотации для своих подчиненных, Питер. Со мной говори прямо.       — Прям так прямо. У мальчишки ПТСР.       — Конкретнее.       Питер снова вздыхает. В его вздохе — вся тяжесть бренного мира.       — Он сирота.       — Я в курсе.       — Его мать умерла, когда Стайлзу было восемь. Под конец жизни она совсем слетела с катушек и была уверена, что Стайлз хочет ее прикончить. Когда миссис Стилински умирала, именно Стайлз был рядом с ней. Заметь, иронично. Его отец в тот день был на вызове, так что малыш лично видел, как она отошла в мир иной. И был один. Ну, не считая медсестер и врачей. Это был первый выстрел по его психике. Предупреждающий.       Дерек молчит. Ну а что тут можно сказать?       — Его отец погиб, когда Стайлзу было двенадцать. Убит при исполнении. Стайлз в тот день был рядом с ним, они патрулировали город. После смерти отца он загремел в психушку на полгода. МакКоллы усыновили его и переехали, чтобы не травмировать еще больше. Об этом он рассказал на сеансах с нашим психологом. Это подтверждено документами. Это все, что тебе нужно знать.       Отлично. Вот только это ни хрена не объясняло.       — Стайлза ранили? Что с нападавшим?       — Кто знает? — Питер разводит руками, выразительно поднимая брови. — У меня таких омежек десятки, ты же не думаешь, что ради каждого я буду взламывать полицейскую базу? Я делал запрос в больницу, мне отказали. Вроде как пару лет назад у них сгорел архив с документами. Не удивлюсь, если это отмазка для всех любителей сунуть нос не в свое дело. Хочешь — съезди туда сам. Если сможешь бросить своего малыша.       — Что с его истинным?       — А что с его истинным? Какие-то проблемы?       Дерек молчит. Дерек больше не уверен, что фраза Стайлза — всего лишь несмешная шутка, сказанная, чтобы отвязались.       — Он жив?       — То, что сам Стайлз жив и здравствует, должно намекать тебе на ответ.       Дерек кивает. Он опускает локти на подлокотники кресла, сцепляет руки в замок и думает.       — Знаешь, — Питер говорит на удивление спокойно и серьезно — точно не то, чего Дерек мог ожидать, — не в моих правилах давать один и тот же совет дважды. Но ради тебя сделаю исключение, мы же семья. — Он кривит уголок губ в ехидной полуулыбке. — Отведи его к Дитону.       Питер добавляет:       — В конце концов именно его клиника делала окончательно заключение о том, что Стайлз может быть продан.

***

      Честно говоря, лучшие советы дяди — это те, которым Дерек никогда не следовал. И если бы кто-то спросил его сейчас, почему он поступает так, как поступает, Дерек бы сказал, что это жест чистейшего отчаяния. Полной потери веры в себя. Дерек — не мозгоправ. Дерек — тот, кто решает вопросы грубой силой. Но в случае Стайлза это бесполезно, а Дерек устал биться головой об стену.       Его терпение на пределе. Поэтому он делает так, как Питер предложил. Веря, что хуже уже не будет.       В клинике Дитона пахнет травами, шалфеем и надеждой. Единственная из больниц, где нюх не отбивает ядреной смесью хлора, смерти и антисептиков. Единственная из больниц, где Дерек может дышать.       Стайлз следует за ним. Молча. Возможно, впервые за все время их совместной жизни Дерека убивает тишина, опутавшая пространство вязкой, как паутина, апатией. Стайлз выглядит ужасно уставшим и пахнет нестерпимой болью. Он не спрашивал Дерека, куда они едут или зачем они здесь, не проявлял любопытства. За всю поездку он ни слова не проронил, погруженный в мысли настолько, что это всерьез пугало.       Дерек ведь хочет услышать его голос. Хочет услышать миллион и один факт о какой-нибудь чепухе, хочет, чтобы Стайлз делал паузу лишь для того, чтобы набрать воздуха перед очередной энциклопедической тирадой.       Но Стайлз молчит.       Его сердце сбивается с ритма лишь когда Дерек опускает ладонь на дверную ручку. Он мельком чувствует легкое сопротивление магического барьера. При желании Дитона такой способен стать непреодолимой преградой. Но сейчас их ждут. Здесь они оба — желанные гости.       Пряный аромат трав и солнечной пыли становится сильней. Дитон стоит у стола, окруженный ореолом закатного света, и воздух вокруг него слегка вибрирует. Волк чует в нем силу, но она привычная, знакомая с детства и не вызывает тревоги.       — Добрый вечер, Дерек.       Дерек склоняет голову вместо приветствия и шагает вперед.       — Я хотел тебе кое-кого представить…       Что-то не так.       Дерек осекается и умолкает.       Ему требуется мгновение, чтобы понять, что шум, от которого вдруг заложило уши, — это стук сердца. Ненормально быстрый, рваный и больной.       Стайлз выглядит спокойно, почти как обычно. Только кровь отхлынула от лица, а глаза потемнели. Дерек на автомате втягивает носом воздух, но запах трав слишком сильный, а магия Дитона сбивает с толку. Он не может разобрать ни единой эмоции.       Хочется спросить, что не так, но Дерек не успевает.       — Здравствуй, Стайлз.       — Здравствуйте, доктор Дитон.       Голос Стайлза звучит непривычно тихо. Надломленно, как у человека, не говорившего очень давно.       — Вы знакомы?       Стайлз медленно кивает.       — Дерек, оставишь нас ненадолго? Пожалуйста.       Дитон использует для просьбы особенный тон: смесь мягкости и непреклонности. Таким он прогонял их с Лорой, когда мать занималась действительно серьезными вещами. Взгляд Стайлза разом становится затравленным. Он скрещивает руки на груди, вскидывает подбородок и все так же не смотрит на Дерека. У него дрожат кончики пальцев, и это слишком похоже на нервный тик.       Уходить не хочется. Оставлять Стайлза хочется еще меньше.       — В кафе на первом этаже продают чудесные пончики с вишней. Возьми Стайлзу парочку. Когда вернешься, мы как раз закончим.       Стайлз просит:       — И чай.       Добавляет:       — Пожалуйста.       Взгляд Дитона толкает его в спину.       Магия барьера начинает действовать, едва Дерек выходит в коридор. Кабинет накрывает невидимый купол, и Дерек знает по опыту, что ничего не услышит и не почует, пока тот существует. Он упирается взглядом в плакат с репродуктивной системой женщины и хмурится. Внутри появляется неприятное, тянущее чувство. Не столько из-за того, что Стайлз знаком с Дитоном лично, сколько из-за его непонятной реакции.       Сейчас Дерек не знает всей правды и ощущает глухое раздражение вперемешку с беспокойством. Он меряет в шагах коридор, цепляется взглядом за пробегающих мимо медсестер, слушает скрип белоснежных тапочек по начищенному до зеркального блеска полу и тиканье часов, стоящих на регистрационной стойке этажом ниже.       Затем плюет на все и спускается в кафетерий. Выбирает гребанные пончики. Взгляд у него, должно быть, совсем зверский, потому что кассир втягивает голову в плечи и, заикаясь, предлагает сахар.       Дерек берет две порции. Поднимается наверх. Садится на безупречно-белый диван, ставя контейнер с пончиками себе на колени. Чай — на журнальный столик.       Он буравит взглядом дверь, пытается различить хотя бы звук, хотя бы смутный намек на голос, но предсказуемо ничего не слышит. Его беспокойство все нарастает и нарастает: Дерек почти готов сорваться, когда дверь распахивается и на пороге появляется Стайлз. Он все еще бледный, и сердце бьется неровно. Но что-то поменялось.       Воздух слишком забит благовониями, и Дерек едва чувствует его запах. Это нервирует. Он шагает, встает, едва не роняя пончики, прижимает их к животу, оглядывает Стайлза с головы до ног.       — Да, чувак, это все еще я, — произносит Стайлз прежде, чем Дерек успевает открыть рот. Он морщится, выдыхает сквозь слегка распахнутые губы и трет лоб костяшками пальцев. — Если вдруг ты ждал, что вместо меня к тебе выйдет Синди Кроуфорд, то упс. — Он переводит взгляд на пончики и сразу же оживляется. — Удалось достать? Круто. Обычно их к вечеру разгребают. Давай сюда.       — Ты знаешь Дитона?       Стайлз недоуменно вздергивает брови, сжимая и разжимая ладони.       — Ну — да? Он читал лекции у Ма в колледже. Потом помогал ей писать дипломную работу и пару раз приглашал нас на барбекю после переезда. Так что мы вроде как знакомцы? Не настолько близки, чтобы рыдать друг у друга в объятьях, но и не совсем чужие люди. Так что, пончики отдашь?       Дерек медленно отдает ему контейнер и чай. Стайлз улыбается и шутливо причмокивает губами. Его щеки слегка алеют. В глазах — самый живой блеск.       — Заедем в Бургер-кинг? Я жесть какой голодный. А потом еще в одно местечко. Дитон дал адрес. Надо кое-что прикупить. Честно говоря, я все ждал, что он скажет: «Ты волшебник, Гарри», но, видимо, он тоже не читал книг. И фильмы не смотрел. Как вы вообще живете?       Стайлз продолжает болтать, идя вперед по коридору, и вроде бы все чудесно, но Дерек чувствует странное. Что-то похожее на обман. Будто его водят за нос. Дерек не любит тайны, потому что за последнюю отдал слишком много. Он устал платить по нескончаемым счетам.       — Эй, ты идешь?       Стайлз оборачивается. Улыбается. Губы у него в вишневом сиропе. Он стоит рядом с плакатом идеальной семьи, и на фоне их голливудских улыбок его — блекнет.       Будь все хреново — Дитон бы сказал. Будь Стайлз в опасности — Дитон бы сказал.       Все, что остается Дереку, — верить.       — Иду.

***

      Стайлзу становится лучше. Об этом кричит его улыбка. Об этом говорят каждый жест и сияющие глаза.       Он болтает, не умолкая ни на секунду, и двигается с такой скоростью, словно повторяет все сказанное еще и на языке жестов. От него больше не пахнет тоской — только решительностью, любопытством, нетерпением. Совсем немного — волнением. Он напоминает суетливую колибри, и Дереку хочется поймать его, сжать в ладонях, чтобы заставить замереть хотя бы на пару секунд.       Стайлз меняет номер телефона. Говорит, что спам его заебал. Что сраные коллекторы, которым кто-то дал его номер, звонят круглые сутки. Отсюда его проблемы со сном, с памятью и аппетитом.       Дерек делает вид, что верит.       Дерек звонит Дитону в четверг, когда Стайлз на рабочей смене, и спрашивает, что с ним случилось.       Дитон говорит: «Ничего, о чем стоило бы волноваться». Говорит: «Стайлз обо всем расскажет тебе сам».       — Дай ему время, — убеждает Дитон, — Подари свое терпение. Стайлз будет с тобой откровенен. Рано или поздно.       Рано или поздно — это слишком неопределенный ответ. А Дерек, знаете ли, ненавидит неопределенность. Но.       Стайлз просит забрать его с работы. Стайлз окунается с головой в друидские штучки. Стайлз готовит для него амулет — медальон, — который нагревается, если кто-то рядом желает Дереку зла. Говорит: «Он особенно хорош для встреч с бизнес-партнерами».       Стайлз больше не шарахается от него. Не сбегает в комнату, не ныкается под одеялом в своей кровати. Теперь кроме чужих духов и аромата больницы к нему примешивается еще один. Запах Дитона.       Дерек не возражает против их обучающих встреч. Он позволяет себе переключить внимание, вернуться к делам и… Ничего не происходит. Небо не рушится, мир не схлопывается, Стайлз не вскрывает себе вены.       Он весел, позитивен и говорлив.       «Ничего не случится», — говорит себе Дерек.       До второй течки остается чуть меньше месяца, и Дереку нужна всего пара недель, чтобы привести дела в порядок. Всего лишь четырнадцать гребаных дней.       Он не будет беспокоиться о Стайлзе лишь две недели. Это незначительный и ничего не значащий в масштабе вселенной отрезок времени.       Он обещает себе подумать о Стайлзе позже, но в итоге стоит в ювелирном спустя два дня. Омега-консультант напоминает ему виляющего хвостом лабрадора. Добродушного улыбаку, готового похлопать тебя по плечу и вылизать твое лицо. Касаться Дерека он все же не рискует, зато предлагает кофе, чай, мартини и коньяк, попутно рассуждая о британской королевской семье и моде на топазы.       Дерек едва ли слушает.       Он рассматривает витрину обручальных колец, среди них — одно, особенное. В форме переплетающихся дубовых ветвей. Маленькие листья. Крохотные бриллианты. Золото семьсот пятидесятой пробы.       Идеально. Идеальнее только на пальцах его Стайлза. Его омеги.       Дерек прячет кольцо в кабинете, в запертый на ключ ящик стола, забывая о том, что Стайлз не из тех, кто шарится по углам, как не из тех, кому такое в принципе интересно. По крайней мере если речь о ювелирке. Питер прав, Стайлз — ребенок. Его куда больше порадует квадрокоптер, стопка комиксов и фигурка Бэтмана. Но Дерек поступает так, как поступает.

***

      О благотворительном вечере Питер сообщает вечером пятницы. О том, что явка обязательна, Дерек говорит Стайлзу утром субботы. Стайлз воспринимает это примерно никак. Не отрывается от книги, не перестает мешать какао, не отставляет в сторону тарелку с бутербродами. Он говорит:       — Если хочешь снять на вечер модель, я не обижусь. Даю слово бойскаута. — Он кривит уголок губ и ерошит волосы всей пятерней.       — Не хочу.       — Окей, — Стайлз не спорит, просто кивает, будто был заранее готов к такому ответу. — С тебя костюм, с меня чахоточная мордашка.       Стайлз снова пахнет беспокойством, дурным предчувствием и почему-то свежей землей.       — Стайлз… — медленно начинает Дерек, но тот обрывает его коротким:       — Я в порядке.       Он улыбается. Как человек, который знает, что минут через пять умрет. Как человек, в висок которого уперлось холодное дуло.       Дерек повторяет про себя, что сможет видеть эти руки еще два месяца. Два месяца услуги «Стайлз рядом, только позвони». Это чертовски много. Это чертовски мало.       Дерек поднимается с кресла, подходит к нему, касается гладко выбритой щеки. Стайлз вскидывает взгляд. В его чудесных, самых красивых на свете глазах танцуют отблески солнца.       — Что-то не так?       — Гормоны шалят. С омегами случается.       Дерек вспоминает, как застал его моющим посуду в четыре утра. С омегами действительно случается.       — Я обязан там быть.       — Знаю.       — Ты должен сопровождать меня.       — Понимаю.       — Мы уйдем после полуночи.       На этот раз улыбка Стайлза выглядит убедительней.       — А что случится в полночь? Золушка превратится в тыкву, а хрустальные туфли — в бутылку из-под шнапса?       — В полночь мы вернемся домой.       Стайлз раздумывает, цокает языком и щурится. Улыбается. На этот раз искренне.       — Хорошо, побуду твоей красной шапочкой, злой серый волк. — Стайлз отстраняется от его ладони. Отставляет кружку. Отодвигает тарелку. Поворачивается к нему.       — У меня есть просьба.       — Да?       — Хочу свалить на Багамы. Или на Бали. Или куда угодно, где есть пальмы, халявный океан и хлипкое бунгало. Хочу валяться на песке и пить кокосовое молоко. Можно?       Дерек вздергивает брови. Затем прикидывает кое-что в уме.       — У меня квартальный отчет через неделю. Как закончу, можешь писать заявление на отпуск в своей забегаловке.       Дерек думает о Стайлзе. О томительных днях течки и предтечки. О том, что они будут только вдвоем среди океана и пальм. Он думал сделать предложение на вечере, но так даже лучше. Среди тепла и сладких запахов. Среди света и солнца.       Эта мысль… будоражит.       Стайлз кивает. Толкает его лбом в плечо.       — Спасибо.       Потом Дерек возвращается к себе в кабинет, перебирает бумаги и отключается от реальности, мельком думая, что сможет поговорить со Стайлзом там. На Багамах или Бали. Разговор, который должен был давным-давно состояться, наконец-то произойдет. Обязательно-непременно. Но ничего не получается.       Потому что в полночь Стайлз исчезает.