Sugar-Free

      «Все будет хорошо», — говорит себе Стайлз, вдыхая смесь Шанель и Диор.       Все будет хорошо, главное — держаться Дерека.       Стайлз теряет его где-то за пять минут.       Ему тяжело дышать, ходить, и кажется, у него тремор верхних конечностей. Он пытается абстрагироваться от ощущения надвигающегося ужаса, но это все равно что смотреть на гребаный ядерный взрыв и пытаться игнорировать ударную волну. Без шуток — это пиздец как сложно.       Он ищет взглядом Дерека, как утопающий — спасательные буйки, но все альфы сливаются в одно сплошное черно-белое пятно, напоминающее пингвина неправильной формы. В рубашках и смокингах. В туфлях, за цену которых маленькие африканские дети могли бы прожить полгода. Маленькие умирающие от голода дети.       Стайлз трет виски и повторяет про себя слово «абстрагироваться». Для верности пару-тройку раз. Он сосредотачивается взглядом на вазе с орхидеями, пытается вспомнить о ней какой-нибудь забавный факт, но в череп будто вбили раскаленные докрасна гвозди.       В Среднековье была популярной пытка, когда человека обездвиживали, а затем медленно ввинчивали в его голову подобие сверла. Адская боль — и никакого просвета смерти.       Стайлз чувствует себя на месте этого бедолаги каждый раз, когда пытается думать. Мыслительный процесс приравнялся к боли, и все, чего он хочет сейчас, — свалить с этого вечера, из этого города и, может быть, — с этой планеты. Последнее уже опционально.       Дереку стоило согласиться на топ-модель. Потому что чем меньше проблем, тем меньше проблем. Это проще, чем дважды два. Простая истина, доступная даже детям.       Он потирает рукав пиджака прямо над новеньким Ролексом и чувствует себя настолько паршиво, насколько это возможно. Словно отнял у старушки сумку с продуктами, купленными на последние деньги, толкнул инвалида и пнул бездомную собаку. Одновременно.       Его карма уходит в минус с каждой секундой.       Дерек не похож на старушку. Или инвалида. На бездомную собаку, наверное, все же похож, но посмеяться над этим сходством не получается даже мысленно.       Им нужно поговорить. Желательно — прямо сейчас. Прямо сейчас означает посреди толпы толстосумов, классической музыки и душной смеси дорогих духов.       Молодец, Стайлз. Умеешь выбрать момент. Ни часом раньше, ни вечностью позже.       Он не замечает Лидию, пока та не касается его руки. Стайлз узнает ее по прикосновению, запаху и всплеску рыжего. Черты лица проступают с секундным запозданием, и за эту секунду Стайлз почти успевает испугаться.       От нее тянет чем-то сладким, карамельным, и сейчас это единственный аромат, не вызывающий в нем дурноту.       — Хэй, Лидс.       Его голос звучит чуть лучше, чем голоса тех, кто озвучивал трупы в Walking Dead, но Лидия улыбается и кивает как ни в чем не бывало. На ней золотистое платье в пол, волосы украшены живыми цветами, и сама она похожа на солнце. Стайлз почти чувствует тепло, исходящее от ее кожи, хотя даже не касается рук.       — Когда ты в последний раз ел?       Стайлз растерянно моргает, а затем честно пытается вспомнить, когда в его рту было что-то кроме кислящей слюны.       — Позавчера? — Он говорит наугад. — Это если говорить о еде, которую нужно жевать. Но я выпил стакан кофе часа два назад и понюхал двойной бургер, когда мы проезжали мимо Мака. Вполне сытный ужин.       — Я серьезно.       — Я тоже.       Когда она так щурит глаза, то похожа на капризную кинозвезду. Примерно с тем же выражением лица она рассматривала выпотрошенную лягушку на уроке по биологии.       — Ты говорил с Дереком?       — Я в процессе.       Он вымученно улыбается, подмигивает официанту и берет у него бокал шампанского для себя и белого вина — для Лидии. Она делает глоток, слегка покачивая бокал, и смотрит на него взглядом опытного хирурга. Будто ставит метки пунктирной чертой вместо вопроса: «Где болит?»       Под этим взором ему становится неуютно.       — Значит, нет.       Стайлз пожимает плечами. От столика с закусками тянет чем-то сладким, и у него немного тянет живот, а в горле першит.       Он знает, что Лидия ждет ответа. Согласия. Объяснения. Хотя бы чего-то. Это не удивительно. Удивительно было бы ждать от него иного с его диагнозом «словесное недержание». И когда их обоюдное молчание на фоне внешнего шума начинает давить на позвоночник, Стайлз все же произносит:       — Донован в городе.       Лидия выдерживает почти театральную паузу. Кажется, еще немного и в зале зажгутся софиты.       — Ты уверен?       — На девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента — да. Я уверен, Лидс. Он здесь. — Стайлз прикрывает глаза на секунду и чувствует присутствие. Его тело сосредотачивается на нем против воли, как гаджет с одной-единственной программой. Когда-то были популярны игрушки-щенки. Они умели лаять, давать лапу и следовать за хозяином, когда тот в зоне видимости. Стайлз чувствует себя одним из таких щенков. Он хочет следовать, хочет послать все на хрен и бежать. Он хочет приковать себя к батарее и тут же — отгрызть прикованную руку. У него передоз эмоций: он как пороховая бочка, которая вот-вот рванет.       Лидия оказалась единственной, кому он смог рассказать. Или скорее кому не смог солгать.       — Что будешь делать?       — Уеду в Лас-Вегас. Или сдохну.       — Я серьезно.       — Я тоже. Прямо сейчас я серьезней, чем последнее китайское предупреждение.       Это был бы неплохой конец. Выпить полбутылки старины Джека, нажраться пиццы с салями, а потом вышибить себе мозги через рот. Где-то в глубине его души теплится долбанутая надежда на какого-нибудь террориста, помешанного фанатика, который поможет ему покинуть бренный мир. Он просто выберет Стайлза в толпе, потому что жизнь — это гребаная русская рулетка, и скажет, что его смерть почтит небо, землю и еще какую-нибудь псевдорелигиозную хрень.       Это называется «переложить ответственность с больной головы на здоровую».       Наверное, Стайлз должен поступить как взрослый, умный человек. Взять яйца в кулак и разгрести ту кучу дерьма, которая последнюю неделю зовется его жизнью. Вот только он ни черта не взрослый и, наверное, не особо умный, раз умудрился так вляпаться.       Все мысли Стайлза заняты этим. Каждый нейрон пытается выработать правильную стратегию, чтобы разрубить гордиев узел. Сломать клетку, в которую Стайлз сам себя загнал.       Он не замечает, откуда выныривает Питер. Или когда. Тот просто вдруг появляется перед ним, как черт из табакерки, с фирменной улыбкой, в фирменном костюме за штуку баксов и с мартини в руке.       Он оглядывает Лидию. Стайлзу хочется сорвать ближайшую портьеру и накрыть Лидию с головой. Но, разумеется, он ничего не делает. Просто стоит и смотрит. Просто говорит: «Это — Лидия Мартин. Это — Питер-Держись-От-Него-Подальше-Хейл», когда Питер просит их представить.       Питер ухмыляется. Касается губами бледных костяшек, твердя, что до глубины души очарован. Он целует Лидии руку, и в ее глазах мелькает что-то, что Стайлзу совсем не нравится.       Это мелькало в них, когда она смотрела на Джексона.       И на Эйдана.       И никогда — на Стайлза.       Он касается ее локтя, чтобы сказать: «Лидия, я не шучу». Лидия говорит, что не отказалась бы от бокала шампанского.       Питер отвечает: «Любой ваш каприз», и исчезает.       Лидия смотрит ему вслед. Но касается руки Стайлза в этот момент. В простом жесте ободрения больше, чем во всех словах английского, арабского и суахили.       «Я рядом, если нужна тебе».       Она произносит слова так тихо, что Стайлз готов принять их за слуховую галлюцинацию. Он не уверен до конца, что именно услышал, а переспросить не получается: Лидия кому-то кивает, мягко прощается и уходит, на несколько секунд опережая вернувшегося Дерека. Он успевает проводить ее взглядом, нахмуриться и посмотреть на Стайлза так, словно тот — кот, застуканный на месте преступления, а «место преступления» — это разодранные обои, изгаженный диван, перевернутый лоток и изгрызенные провода. Одновременно.       — Это?..              — Лидия. Я о ней рассказывал.       — Твоя королева школы?       — Моя. Ревнуешь?       Дерек хмыкает, и Стайлз внезапно осознает, что ему стало легче. Хуже, но легче.       — Ты бледный.       — Это пудра и немного недосыпа. Ничего личного.       Когда Дерек протягивает руки, чтобы поправить ему галстук, от его ладоней пахнет Стайлзом. А еще лесом, скошенной травой и спиленным деревом. Они могли бы прожить вместе пару десятков лет. Могли бы сродниться. Стайлз мог бы просыпаться и засыпать, кутаясь в него как в стеганое одеяло. Это могло бы произойти в другой, идеальной реальности, где люди научились не ссать мимо толчков и умирать в один день. Еще там нет аварий, бухла и дети не гибнут от СПИДа или рук бухого отчима, который внезапно решил, что трехлетка лучше боксерской груши.       В этом идеальном мире мама была бы жива. Отец был бы жив. А Донован — мертв.       Но правда в том, что в этом прекрасном, идеальном, охуительном мире он никогда не узнал бы, как пахнут эти руки, потому что никогда не встретил бы Дерека. Он никогда не попал бы к Ма, не получил бы письмо от Питера и не оказался бы на гребаном аукционе.       — Затянешь туже — я грохнусь в обморок, — предупреждает Стайлз. Он не врет: правда грохнется. Его тело к этому готово, вылизанный до зеркального блеска пол к этому готов, и хищные объективы камер к этому готовы.       Дерек замирает. Убирает ладони. Хмурится. Его прикосновение все еще греет воротник рубашки.       — Тебе плохо?       — Мне нормально. Но я бы воздержался от экстремальных видов спорта и вождения.       — Тогда зачем шампанское?       — За тем столиком. А это, — он слегка встряхивает бокал в руке — так, что шипучие волны бьют до самого края, — для куражу.       — Тебе не стоит пить перед течкой.       — Перед течкой не стоит жить. А пить — можно. Как омега говорю.       Дереку плевать на его аргументы. Он отнимает у Стайлза бокал с тем выражением лица, с которым заботливые родители забирают у любимых детей первый косяк.       — Тебе уже хватит.       — Я ни глотка не сделал.       — Я и говорю: хватит.       Стайлз не спорит. Он и без того чувствует себя перегоревшей лампочкой, и сил доказывать что-то у него нет. Возможно, алкоголь бы ему помог. А может, сделал бы только хуже, Стайлз сейчас не способен на качественный анализ.       Ему хочется сказать что-то умное, остросоциальное, и он как раз открывает рот, когда к ним вразвалочку подходит один из гостей. Когда Стайлз видит его, в голове проносится мысль о морже в смокинге. Канал Дискавери, час двадцать ночи, полупустая пачка Lays на столе и огромные туши — в телевизоре. Там были тяжелые складки жира, собирающиеся под кожей в гармошку, желтые бивни и щетинистые усы в виде колючей проволоки. Стайлз видит перед собой половину из того, что помнит, когда незнакомец улыбается.       Он протягивает руку, пахнущую для Стайлза тухлой пиццей с анчоусами, и треплет его по щеке. Что-то отвратительное, скользкое раздвигает в ответ пищевод, но «Морж» ловит взгляд Дерека и убирает ладонь, оставляя на коже влажный след.       Маленькие глазки вспыхивают возбуждением, когда впиваются в лицо Стайлза, рассматривая его как сочную свежую рыбину. Когда «Морж» говорит, его усы подрагивают, и Стайлз вновь чувствует приступ дурноты.       — Какая милая омега. Он купленный? Или вы — пара?       — Я его инструктор по кардио и диетолог. Иногда он трахает меня в жопу. Иногда — я его.       — Стайлз.       Удивительно, как у Дерека получается звать его сквозь стиснутые зубы. Стайлз вот готов поклясться, что это анатомически невозможно.       Чужой альфа ползет по нему маслянистым взглядом, а затем ведет носом, втягивая воздух с неприятным свистом. Его язык, показавшийся на секунду между губ, напоминает слепого, бледно-серого червя.       — Все в порядке. Мне нравятся бойкие молодые люди. У вас ведь скоро течка? Я такие вещи нутром чую. Мы, альфы, должны быть терпимее к милым особенностям и маленьким капризам юных омег, верно, золотко мое? Помню, был у меня один мальчик…       Наверное, у каждого человека есть свой порог отвращения. От паука на картинке, до, скажем, паука на языке. От кучки кошачьего дерьма до копрофилии. И порог отвращения Стайлза сейчас разорвали во всех вертикалях и плоскостях, и у него не проходящее ощущение чужих пальцев на корне языка. Чертово оральное насилие.       — Pardonne-moi ce caprice d'enfant. «Золотку» нужно отлить.       На этот раз Дерек не пытается его тормозить. И это лучшее, что он может сделать. Стайлз почти чувствует удовольствие поверх разгорающейся паранойи.

***

      В туалете прохладно. В туалете можно подумать. Мысли Стайлза мечутся между «пиздец» и «Господи, за что мне все это».       Донован мертв. Донована не было. Донован похоронен под толщей влажной земли, заложен камнями и залит бетоном. Он исчез. Сдох в выгребной яме.       Внутренний голос предательски-честно говорит, что это не так, что Стайлзу остается только ждать и что он теперь — крыса под стеклянным куполом, а кислорода осталось на двадцать четыре часа. Тик-так, тик-так.       С каждой минутой купол оседает, душит — стоит Стайлзу моргнуть, — всем своим весом. Весь его вес — это ровно столько, чтобы сдавить грудную клетку и почти переломить позвоночник.       Еще это вонь старой наволочки и сгнившего пуха.       Это искусанные до крови губы.       Это онемевшие пальцы и почти парализованные ноги.       Это — Донован Донати. Его гребаная судьба. Лихорадочный бред, кровь и немного амфетамина.       Во рту у Стайлза горько, как от тщательно разжеванной таблетки адералла. Стайлз сплевывает в слив едкую слюну, поднимает взгляд и пялится на отражение. Он похож на нечто среднее между сторчавшимся нариком и жертвой некрофилии, похороненной в костюме за тысячу евро.       Он не может сосредоточиться, не может нормально мыслить, его швыряет в прошлое, как мячик для пинг-понга. Воспоминания похожи на вспышки света, и у Стайлза сейчас начнется, мать его, эпилептический припадок.       Он предчувствует паническую атаку, как звери предчувствуют катаклизм, и царапает жемчужную эмаль, смутно надеясь, что скоро отпустит. Он жмурится, окунается в затхлый запах прошлого и старается дышать полной грудью.       Дитон говорил, что у него дар. Что достаточно верить.       Когда Стайлз был мелким, когда мама была жива, отец тоже говорил про «достаточно верить». Положи молочный зуб под подушку и получишь новенький четвертак. Напиши письмо Санте и получишь железную дорогу.       Чудо. Чудо-чудо-чудо.       Ему нужно еще одно. Маленькое. Крохотное. Для этого не надо сдвигать Землю с орбиты или ломать пространственно-временной континуум. Достаточно одного грузовика. Необязательно большой, средних размеров вполне подойдет. Он будет сверкать хромированной решеткой и сигнальными огнями, как в праздничной рекламе Кока-Колы. Мозги Донована будут влажно блестеть в ответ с какого-нибудь изъеденного трещинами бордюра. Покрытые пылью, грязью и прочим дерьмом.       А потом хлопает дверь. И Стайлз понимает: пиздец. Он понимает это прежде, чем открывает глаза, прежде, чем слышит:       — Скучал по мне, детка?       Вот сейчас. Сейчас все случится. Он откроет глаза, и ебнет метеорит. Он расколет пол, потолок, стены, расколет каждый сортир, расколет Стайлза, и все закончится.       Но Стайлз открывает глаза и ничего не происходит. Ни-че-го.       Шесть лет. Шесть гребанных лет. Это где-то две тысячи сто девяносто пять дней нескончаемых кошмаров и желания сдохнуть.       Стайлз начал отсчет между днем, когда ему сообщили, что отца больше нет, и днем, когда помощник шерифа сказал, что Донован ушел. Ушел, как уходят со скучного сеанса или задолбавшись ждать очереди в забитом людьми Маке.       Мир рухнул. Земная кора треснула. Океан сошел с ума и вспенился от полярного до южного круга.       Наверное, ему стоило тогда закричать. Наверное, это бы даже помогло. Но в его венах анальгетиков и седативов было больше, чем кровяных телец.       Иногда смерть — это не только остановка сердца. Порой смерть прекрасно справляется без нее. Сердце может биться, если мозг мертв. Маленький, чертовски трудолюбивый моторчик.       В двенадцать лет Стайлз впервые подумал, что было бы круто приказать ему остановиться. Если бы мозг был способен послать сердцу импульс, как руке или ноге, как пальцам или губам. Согнись. Разогнись. Откройся. Закройся.       Остановись.       Стайлз умер бы тогда по щелчку. При одной фразе.       И сейчас все происходящее похоже на повторную смерть. Словно его реанимировали после инфаркта, а затем ебнули током, чтобы добить. Еще скажите, что у вселенной не долбанутое чувство юмора.       Его обдает тошнотворным сочетанием ментола и бензина. Стойким запахом жженого сахара. Стайлз открывает глаза. Внутри у него становится тихо.       Это не блаженная певучая тишина. Это скорее лопнувшие барабанные перепонки и писк на ультразвуке.       — Понравился мой подарок?       Донован закатывает рукав, демонстрируя Стайлзу рубцы, какие остаются от химических ожогов. От чего-то вроде щелочи, смешанной с водой.       — Не знал, как еще с тобой связаться. На мои сообщения ты не отвечал.       Стайлз смотрит на Донована так, как случайный прохожий смотрит на случайный труп. На месиво, которое не успели закрыть брезентом. Когда ты идешь на работу, когда спешишь домой, когда спускаешься в метро. Ты не хочешь смотреть, но не контролируешь взгляд, и он упирается в то, что еще недавно было человеком, могло говорить, мыслить и дышать.       — Так рад меня видеть, что потерял дар речи? А был таким пиздливым ребенком. Поразительно, как время меняет людей.       Он делает шаг вперед, Стайлз — назад. Не потому, что напуган. И не потому, что его память перегружает нейроны, блокируя тот отдел мозга, который отвечает за адекватность.       Просто Донован действует как нервно-паралитический газ, от которого стоит держаться подальше, если планируешь жить.       Стайлз очень старается не смотреть на его лицо. Куда угодно, только не на лицо. Он выбирает точку чуть ниже кадыка и выше ключиц. Немногие знают, но на самом деле люди видят размыто. Зрение фокусируется лишь там, куда упирается взгляд. Поэтому Стайлз не поднимает его выше подбородка Донована. Он не хочет вновь видеть. Нет, просто… Нет. Он потратил кучу лет, чтобы вытравить его лицо, исказить до неузнаваемости черты.       Он смотрит куда угодно, только не в глаза. На одежду — такая же была на тех ребятах, что парковали машину Дерека, — на дверцы кабинок, на надраенные до блеска писсуары.       Дверь хлопает еще пару раз, и у Стайлза мелькает смутная надежда, что это кто-то из гостей. Она иссякает, как только он видит форму служащих. Такую же, как та, что надета на Донована.       Его шансы свалить стремительно уходят в минус. Единственное окно слишком высоко, и если наплевать на четвертый этаж, выбраться из него он сможет только по частям.       Хреново. Как же хреново.       — Что тебе нужно?       Держать дистанцию. Не смотреть в глаза.       — Разве так омега должен встречать своего альфу, м? С папочкой Хейлом ты тоже говоришь дерзко? Или сразу раздвигаешь ноги?       — Нормальные люди не начинают разговор с ебли, Донован.       — Тогда мне повезло, что я ненормальный.       Ненормальный. О да. Стайлз в курсе.       Шершавый асфальт, сдирающий мясо с коленей, кажется, до кости.       Запах жженого сахара, оседающий в носоглотке.       Отец, плюющий собственные легкие на грязный бордюр.       Его рука, тянущаяся к Стайлзу в последней, отчаянной и бессмысленной попытке защитить.       Ладонь Донована, крепко держащая Стайлза за воротник куртки.       О да. Донован не просто ненормальный. Он двинутый. Он из тех, кого нужно сажать в клетку с табличкой «злобная сука».       — Ты злишься на то, что я бросил тебя. Я все понимаю. Но сейчас мне нужна твоя помощь, так что как насчет того, чтобы прокатиться со мной и моими друзьями?       Стайлз вскидывает взгляд. Он так неебически устал от всего этого, что перспектива сделать день на несколько баллов хуже его уже не пугает.       — Иди. На хуй.       Лучше после этих слов становится процентов на пятьдесят. Донован не изменился.       Все те же бритые виски, кривая улыбка и темные глаза.       Пол под ногами Стайлза ведет вбок, и Стайлза слегка шатает. Это нормально. Его тело узнало истинного и планирует вести себя соответственно, наплевав на то, что думает об этом сам Стайлз. Стайлзу не стыдно. Даже тогда, когда в нос бьет омерзительно-сладкий запах собственной смазки.       У Донована тоже стоит, но его это не особо волнует. Никто не изучал влияние истинной связи на психов, даже дедушка Фрейд. И что у Донована в голове, знает лишь Господь Бог.       Наверное, Стайлз просто оттягивает неизбежное. И если бы Донован хотел его пристрелить, все стало бы проще. Но стоит привыкнуть, что проще — это не про него.       А теперь что? Попытаться сбежать? Позвать на помощь? Здесь ведь камер должно быть напихано до чертиков. Потянуть время? Позвать Дерека со словами: «Прости, Хейл, у меня есть истинный. Сюрприз!»?       Но если подумать: что он теряет, если ввяжется в драку прямо сейчас? Ничего.       — Не смей.       Донован хватает его за грудки прежде, чем Стайлз успевает сжать пальцы в кулак и открыть рот. Сухая, горячая ладонь затыкает ему рот, не давая кричать.       — Не порти момент, Стайлз. Ты знаешь, как меня заводит, когда ты сопротивляешься, и я не против разложить тебя прямо здесь, но у нас чертовски мало времени. Ты сделаешь то, что я скажу, а потом вернешься к своему папочке, возможно, целиком. И прямо сейчас ты закрываешь свой рот и идешь со мной. Это понятно? Кивни, если уяснил.       Интересно, насколько сложно прокусить человеку яремную вену, когда инстинкты велят самому подставить горло? Когда инстинкты велят лечь на спину и подставить зад.       Нормальный альфа не воспользуется этим. Никогда. Даже Дерек, гребаный — я могу убивать взглядом и клыками — Хейл не заставлял по-настоящему. Так, как мог бы. У них в подкорку впаяно не причинять омеге боли. Но у Стайлза, как всегда, все через жопу.       Мысль о Дереке обжигает: Стайлз чувствует резкую, острую, как скальпель хирурга, вспышку боли. Она пронзает позвоночник, опаляет плечо, и по ощущениям это похоже на вылитый на кожу кипяток или кислоту.       — Ты позволил себя пометить?.. — Донован слегка расслабляет ладонь — недостаточно, чтобы Стайлз смог укусить или закричать, — и улыбается. Его улыбка похожа на тонкий разрез: Стайлз видит сквозь него ряд ровных зубов и кроваво-красный язык. — Я знал, что омеги — шлюхи, но не ожидал того же от своего.       Он немного смещает вторую руку, отпускает натянутый пиджак и перехватывает Стайлза за горло. Он не душит по-настоящему: всего лишь придушивает, как заигравшийся кот — мышь. Картинка перед глазами Стайлза начинает тускнеть.       — Эй, мы так не договаривались.       Один из бет, стоящих за спиной Донована, наконец-то делает шаг вперед. Стайлз замечает краем глаза, как он протягивает руки, хватая Донована за плечо.       — Ты сказал, все будет тихо.       Улыбка Донована становится шире. Он наклоняется к Стайлзу, задев ледяными губами щеку и шепчет:       — Слышал, что сказал Джош? Как думаешь, малыш, сможешь вести себя тихо? Ради меня?       Выиграть немного времени. Мелькнуть под парой камер. Чего бы Донован ни хотел, Стайлз собирается усложнить ему задачу настолько, насколько это возможно.       Он кивает.       — Видишь? — Донован говорит с бетой вполоборота. — Я всегда держу слово. Верно, детка?

***

      Беты выходят первыми. Донован и Стайлз — следом за ними. Стайлз пытается мыслить рационально, пытается продумать варианты. Какие карты у него на руках? Сколько из них козырей?       Его мысли запинаются о звонкий стук каблуков.       — Пикнешь, — мягко шепчет Донован приставляя к его пояснице нож, — я пробью твою почку. А потом догоню и убью ее. Ясно?       Нет, блядь. Только не это. Только не она.       Расшитое золотыми пайетками платье переливается, напоминая рыбью чешую. Светлокожая, с ярко-коралловыми губами, Лидия похожа на Русалочку, которая вот-вот превратится в пену.       Ей достаточно позвать его по имени, чтобы умереть. Все, что может сделать Стайлз, — опередить ее на пару секунд:       — Женский в другой стороне, мисс.       Лидия ругается сквозь сжатые зубы настолько правдоподобно, что Стайлз готов пустить слезу, и разворачивается на десяти сантиметровых шпильках, исчезая за поворотом.       «Любовь зла», — думает Стайлз.       Как же зла.       — Даже «спасибо» не сказала. Тупая пизда.       Донован гладит его по голове, и волоски на загривке Стайлза встают дыбом. Он испытывает смесь отвращения, брезгливости и возбуждения, как человек, случайно попавший на сессию принудительной мастурбации.       Сопротивляться воле истинного альфы все равно что сопротивляться наехавшему на тебя асфальтоукладчику. Его максимальная скорость — два-три километра в час, так что смерть будет долгой и мучительной.       Когда они сворачивают к черному ходу, обогнув основное скопище людей, у Стайлза не остается надежды. Только безрадостное и пустое принятие неизбежного.