Sugar-Free

      В салоне серебристого седана пахнет дешевым ароматизатором, водкой и сигаретами. Сиденье, куда толкают Стайлза, заляпано грязью, о происхождении которой он старается не думать. Это может быть кровь. Дерьмо. Сперма. Кошачья моча.       Химическая дрянь с запахом лимона, стоящая на передней панели, наверняка способна разъесть легкие, если наклониться к ней чуть ближе.       Запястья ломит от наручников, губы чешутся от дешевого скотча, а мир сквозь тонированное стекло похож на черно-бурый набросок авангардиста. Все кажется искаженным, будто в неправильной перспективе. А может, это Стайлз искажен. Может, это он в неправильной перспективе. Наверное, как-то так должно ощущаться приближение смерти, разве нет?       Стайлз не то чтобы увлекался этой темой. Он вообще не из тех, кто запойно читает откровения людей, сбежавших от костлявой. Ему было плевать, где и как. Конечно, хотелось бы быстро. Не особо болезненно — тоже неплохо. Но человек не выбирает. Чаще всего.       Дитон говорил, что у него начнет в удвоенном режиме работать интуиция. Предчувствие. Значит, это оно? Тот самый сакральный момент единения духа и сущего в грязном, вонючем автомобиле?       Скажите Стайлзу, что у вселенной нет чувства юмора. Скажите, он даже посмеется.       — Ты изменился. — Донован сбрасывает алый пиджак прямо на пол и закуривает, не открывая окно. Стайлза начинает мутить секунд через двадцать. — Но я узнал тебя сразу, как только увидел то фото. Это было как гребаное откровение. Как будто у меня отсосала Моника Беллуччи. Было непросто пробить твой номер, жаль, что ты ни разу мне не ответил. Это бы все упростило. — Он выдыхает облако едкого дыма Стайлзу в лицо, и тот чувствует привкус его сигарет на языке. — А теперь будет сложно, малыш. Но ты же любишь сложности, да? Прямо как твой папашка.       Стайлз пропускает слова мимо себя. Так бывает, когда идешь под дождем или промочил ноги в осенней каше. В кроссовках уже хлюпает, ступни горят, но ты идешь, старательно не замечая луж глубиной по щиколотку. Возможно, самовнушение сработает. Возможно, ты даже не сляжешь от воспаления легких. Если повезет.       Дерек сейчас должен толкать со сцены речь. Заметил ли он, что Стайлза нет в толпе? Почувствовал ли жжение в метке тоже?       Лидия не пойдет к нему. Не должна. Она наберет девять один один и скажет, что ее друга похитили. Она все сделает правильно. Она всегда поступает правильно.       Донован затягивается на паузе. Думает о чем-то.       Бета по имени Джош выруливает к докам. Освещение здесь совсем хреновое, большая часть фонарей отключена или разбита, и дальний свет фар вырывает из темноты куски неровной дороги.       — Знаешь, — неожиданно доверительно, будто старому другу, говорит Донован, — у меня на других не стоит. В Бруклине достаточно омег, готовых продать свою течную жопу за пару баксов, но, детка, ты меня сломал. Я все думаю, какого хрена? Малолетка и выблядок сраного копа — моя пара? Выбор сделал ты, а расплачиваться за него должен я. Это хреново. Так что я могу рассчитывать на небольшую компенсацию, согласен?       Смысл сказанного доходит до Стайлза не сразу.       Они тормозят у старых судов, недалеко от причала. Морской воздух здесь пропитан ржавчиной, солью и чем-то еще, непонятным и неприятным. Стайлза тащат куда-то по темноте, но он пытается запомнить дорогу, количество поворотов, хотя бы что-то, что поможет ему, когда он сбежит.       А он сбежит. Сдохнет, но сбежит. Потому что наверняка Стайлз уверен лишь в одной-единственной вещи: чего бы Донован ни хотел, надо валить.       Перед глазами стоп-кадрами мелькают образы прошлого: распахнутая дверь полицейской машины, маленькая закусочная у заправки, отцовская спина. Его мозг достраивает картину, и она обретает звуки — шипение рации, — и запахи — жареных говяжьих котлет и свежих булочек. В двенадцать ночи они свежие лишь в воображении Стайлза, но это не имеет значения, потому что меньше, чем через двадцать минут, его отец умрет.       — Шевелись.       Стайлза толкают вперед ударом промеж лопаток. В нос бьет прогорклый запах копоти и тухлой рыбы, а лицо обдает теплым воздухом. От яркого света глаза начинают слезиться: Стайлз щурится, пытаясь разглядеть то, что его окружает, сквозь мутную влажную пелену.       Донован задевает его плечом. Стайлз точно знает, что это он, потому что место соприкосновения простреливает резкой, как от удара тока, болью. Мышцы мгновенно немеют, и несколько секунд он не может пошевелить рукой.       Беты следуют за ним. Джош подходит к Стайлзу, кладет широкую ладонь на цепь между браслетами наручников и дергает пару раз, проверяя на крепость. Сталь впивается в ладони, оставляя на коже следы в форме розоватых полукружий, но боли Стайлз не чувствует.       Стайлз не чувствует ничего, когда слышит незнакомый развязный смех и когда Джош приковывает его, словно пса, к батарее, а потом рывком сдирает с губ скотч — кажется, вместе с кожей, — он тоже ничего не ощущает.       У этого должно быть объяснение, и медики скажут: адреналин, а мозгоправы — шок. Все в пределах нормы.       Джош кидает ему изъеденную паразитами и покрытую грязью подушку. Он говорит:       — Садись.       Стайлз отвечает:       — Я постою.       Пол покрыт трещинами, от него тянет мокрым бетоном и морем.       — Как хочешь.       Джош падает в продавленное кресло, на ходу доставая пачку сигарет из кармана отглаженных брюк. На столике рядом — стопка порножурналов и открытая банка пива, за спиной — горящий экран монитора. Стайлз видит эмблему Гугла, но не может разобрать поисковый запрос.       Со стороны двери, за которой исчез Донован, снова доносится смех. И голоса. Много голосов. Они извиваются, скользя за шиворот комком скользких червей. Холодным, липким и отвратительным.       — Значит, и у мудаков вроде Донати бывают друзья.       — Я ему не друг.       Вот так. Хорошо. Говори со Стайлзи.       Первое правило для человека, попавшего в топь: не шевелись. Дыши медленно. Каждое движение ускоряет твой путь на тот свет, так что не двигайся и постарайся расслабиться. Сохрани силы для единственного рывка, а потом хватайся за ближайший сук. Возможно, ты напишешь об этом книгу, когда спасешься.       Если спасешься.       — А кому — друг?       Стайлзу очень нужно за что-то ухватиться.       — Омеги меня не интересуют.       Когда кошкам плохо, они мурлыкают. Об этом факте мало кто знает, ведь принято считать, что кошки мурчат только тогда, когда им хорошо. Когда плохо Стайлзу, он говорит.       — Даже на полшишечки?       — Шлюхи тоже.       — Омег могу понять. Но, боже, что тебе сделали шлюхи?       Стайлз дергает цепь и пытается представить, что новенький блестящий карабин сделан из бумаги.       «Если ты поверишь по-настоящему сильно, то сможешь менять мир вокруг себя».       Звучит отлично, вот только Дитон не сказал, что значит «по-настоящему». Когда ты спишь наяву? Когда у тебя галлюцинации?       Карабин все так же сделан из стали, когда Стайлз смотрит на него.       Стайлз знает, что это не сработает, но все равно пытается. Закрывает глаза. Делает медленный вдох. Представляет.       Ничего.       Джош не сводит с него взгляда, и этот взгляд тяжело оседает на плечах. Сколько ему лет? Двадцать? Двадцать пять? Может, двадцать семь, как Доновану?       — Раз убивать не собираетесь, зачем я вам?       У Джоша вид человека, которого все изрядно достало, и Стайлз со своими вопросами — первый в списке раздражающих его вещей. Стайлз знает. В своем списке он тоже первый.       — Так что? Я не заткнусь, пока не узнаю.       — За тебя заплатят бабки.       Джош говорит так медленно и глухо, словно ему что-то мешает. Как застрявшая в горле кость.       — Вы собираетесь меня продать?       Стайлз говорит это тоном: ты тупой?       Омег продают. Омег покупают. По их собственной воле и против нее. В мире не существует человека, который не слышал истории о том, что творится в Эмиратах. Египте. Турции. О пропавших туристах, которых находили спустя десять лет в наркопритонах: обдолбанных, растраханных, с ведром между ног и вырванными зубами. Это — если повезет. Если не повезет — их не найдут вообще. Останется лишь голая статистика, сводка пропавших без вести за каждый сезон.       Если ты омега — ты в зоне риска.       Если ты младше тридцати — ты в зоне риска.       Если ты дышишь и тебя можно трахать — ты в зоне риска.       Стайлз все это знает. А еще он знает, что продажа омеги без потенциального покупателя, готового выложить кругленькую сумму, — кровавый геморрой. Значит, у Донована либо есть покупатель, либо…       — Альфа, с которым ты трахаешься, заплатит за тебя.       — Чего? — Стайлзу требуется пара секунд, чтобы вникнуть в эту фразу. — Ты о Дереке? Дерек? Заплатит за меня?       «…Так что я могу рассчитывать на небольшую компенсацию, согласен?»       Теперь Стайлз понимает. И его наконец накрывает. Это похоже на приступ или на истерику: он давится смехом и задыхается одновременно, не в силах остановиться. Джош смотрит на него как на психически больного. Без жалости, но с выражением лица в духе «уберите это от меня», пока смех сгибает Стайлза пополам. Он продолжает ржать даже тогда, когда перестает быть смешно.       — Вы собрались шантажировать Дерека? Мной? Ебать вы комики, — выдыхает Стайлз, слегка всхлипывая от хохота. — Он пошлет вас на хер, как только узнает, кто такой Донати.       Пол под ногами Стайлза становится мокрым песком. Грязный потолок с гнездом проводов над головой — океаном. Безбрежные воды, мечущиеся от одного материка к другому.       Холодные. Теплые.       Тихие.       Остатки истерики гаснут в пучине, погребенные под толщей всех вод Земли.       Так Стайлз ощущает спокойствие. Он чувствует его, когда смех за стеной стихает, когда Джош негромко ругается сквозь плотно сжатые зубы, стряхивая пепел прямо на плешивый коврик под ногами. Коврик с надписью «добро пожаловать» и тюльпанами. Алые, желтые лепестки тянутся к невидимому солнцу под слоем грязи сквозь дыры от затушенных сигарет.       Капля гниющей красоты.       Загаженный ковер. Порноактеры и актрисы, томно смотрящие на них с засаленных страниц журналов. Ремешок ролекса, впившегося в кожу. Ролекса, стоящего как маленький островок на задворках Тихого океана.       С белым, жемчужным песком, бирюзовой волной и режущими небо пальмами, до которых Стайлз так и не добрался.       На циферблате одиннадцать сорок, значит, Дерек давно закончил речь и ищет его сейчас. Возможно.       Цепь Стайлза по-прежнему сделана из железа, но это его больше не беспокоит. На вымокшие от смазки трусы ему тоже плевать.       Он отпихивает подушку и садится прямо на пол, скрещивая ноги. У него затекла спина. И поясница. Он не отказался бы от сеанса массажа, бутылочки Голденрот и пачки сигарет.       Стайлз уверен, что уходить из жизни надо именно так: на расслабоне, бухим и с дозой никотина в крови. И когда Донован возвращается в его импровизированную камеру, Стайлз ничего не чувствует. Ни страха, ни опасения. Только спокойствие океана.       Он ощущает крупинки песка на ступнях и теплый солнечный свет, пока Донован вертит в руках телефон. Он садится перед Стайлзом на корточки и смотрит прямо в глаза, когда набирает номер.       Стайлз цепляет последние цифры: пять-девять, семь-один.       Телефон Дерека он знает наизусть. Как телефон Ма. Как телефон Скотта. Даже долбанного в жопу Питера.       Парни за спиной Донована похожи на дешевые декорации. Они рассредотачиваются по крохотной комнате и наблюдают, словно Стайлз гребаная Джоконда.       Ему все еще плевать. Даже когда Донован включает громкую связь и сквозь паршивые динамики раздается короткое: «Да».       Да. Дерек слушает, Дерек весь внимание, поэтому у вас есть три минуты, чтобы изложить суть.       Для Стайлза это три минуты до ядерного взрыва. И отсчет пошел.       Ему все равно.       — Дерек Хейл, верно? Не удивляйтесь, мы не знакомы, я…       — Я знаю, кто ты. Стайлз у тебя?       Стайлз испытывает что-то сродни оргазму, когда видит, как улыбка Донована сползает с его лица. Дерек за десять секунд лишил его главного и единственного преимущества.       Контроля.       Когда Донован вжимал его в старый матрас, когда пыхтел сверху, когда вдавливал изодранные запястья в изголовье, шепча: «Бога нет», контроль был его козырной картой. Его всем. И всем, что он отнял у Стайлза.       Сейчас они поменялись ролями. Дерек вдавливает Донована в пол и имеет его, даже не находясь в этой комнате.       — Да. Стайлз у меня.       — Сколько ты хочешь?       Спокойно. По-серьезному, как на очередной сделке. Сколько таких Дерек заключает в месяц? Сколько заключил за целую жизнь?       — Двенадцать миллионов. По миллиону за месяц его договора.       Пауза. Сердце Стайлза успевает сделать четыре удара.       — Мне нужно время.       — У тебя шесть часов.       — Этого недостаточно.       — Не пизди. Я в курсе, что у тебя дохуя денег, но все равно дал тебе целых шесть часов. Ты пользовался моей сукой почти год, настало время платить за аренду. А в качестве бонуса я приготовил для тебя небольшой мотиватор. Прямо сейчас Стайлз получит четыре кубика амортенции внутривенно. Его течка и так скоро начнется, но мы с ребятами решили немного пофорсировать события. Если через шесть часов я не получу свои деньги, то весь мир увидит, как твою «пару» ебут во все щели, а она скулит и просит добавки. Я даже пришлю тебе личную копию видео, чтобы ты мог насладиться одним из первых. Что думаешь?       — Что ты мог убить его и выкинуть труп. Мне нужны доказательства того, что Стайлз жив. Прямо сейчас. Или сделка отменяется.       Донован похож на борзую. На норную псину, загнавшую в угол лисицу. И улыбается он, как псина, знающая, что добыча никуда не денется. Все ходы перекрыты. Все норы забиты землей.       Собаку останавливает приказ хозяина, Донована — жажда наживы.       В восьмидесяти пяти процентах омега, потерявший пару, умирает тоже. Альфы укладываются в статистику как пятнадцать процентов.       Пятнадцать. Потому что с точки зрения биологии это вполне разумно. Альфа может осеменять даже бет. Если найдут геном, способный победить СПИД, его носителем будет альфа.       У альфы может быть по сотне детей в год. У беты или омеги — только один.       Простая биология.       Донован толкает телефон ему прямо под нос, игнорируя протянутые руки.       — Говори, Стайлз.       Говори.       — Стайлз?       Он не может разобрать эмоции Дерека. Он злится? Рассержен? Спокоен? Он хочет устроить Стайлзу взбучку?       Стайлз молчит. Глаза Донована похожи на осколки бутылочного стекла. Мутные, влажные и блестят тускло, неохотно пропуская свет.       Стайлз улыбается. Он берет телефон, проводит пальцами по корпусу, а затем, что есть силы, бьет его об пол. Бросок не особо удачный и явно не тянет на трехочковый, но защитное стекло расходится сетью мелких трещин, и корпус разлетается на две части.       Стайлз улыбается.       Лисицы тоже умеют кусаться. А еще они переносят бешенство. И если бешеная лиса укусит бигля, его усыпят. Или пристрелят прямо у лисьей норы.       Стайлз говорит:       — Оу.       И еще:       — Я такой неловкий.       — Донован, не нужно.       Это говорит Джош. Остальные просто смотрят. Никто не хочет вмешиваться в это дерьмо, никому оно не нужно. Ни единой живой душе.       — Сколько ему сейчас? Пять? — Донован подбирает разбитый смартфон, вставляет на место аккумулятор и захлопывает крышку. — Это ведь альфа, угадал? И ты назвал его именем своего старика? Ебучий Ноа — паршивое имя для ребенка. Особенно для моего ребенка.       Стайлз пожимает плечами. Он не говорит, что матка, удаленная после изнасилования, совершенного с особой жестокостью, не особо способствует родам. Особенно, когда тебе двенадцать.       Боль во время течки притупляется настолько, что большая часть омег не почувствует даже разрывы, когда задница трескается по обхвату узла. Тело будет ощущать только потребность спариться, даже если внутри кровавый фарш.       Всего лишь биология.       Первая течка — это больше о гормонах и вязкой слизи между ног. Полноценная овуляция — явление крайне редкое. Полноценная беременность — еще реже. Стайлз оказался из числа большинства. Хотя бы в чем-то ему повезло.       Все, что нас не убивает, делает сильнее.       У него не осталось даже шрама — спасибо Дитону. И удивительной регенерации. Он мог бы выдать себя за бету, мог бы обмануть Финстока, если бы захотел.       Но обманул Дерека.       Он нагло врет даже сейчас. Говорит Доновану о том, что его ребенок покоится в груде биомусора, среди всех тех, кого посчитали неликвидными для того, чтобы родиться. Что его ребенок — мусор, такой же, как и сам Донован. Стайлз говорит, и говорит, и говорит, что у него будет новый, чудесный малыш, что Дерек — потрясающий отец, что он родит ему столько детей, сколько Дерек захочет, пока Донован будет сосать собственный хер.       Стайлз болтает, пока лицо Донована не становится цвета гашеной извести, и затыкается, когда Донован бьет его в живот. Стайлз прикладывается спиной о ребра батареи и начинает смеяться.       Это сюр. Это пиздец как смешно.       Донован бьет снова. И снова.       Ну же, Донован.       Удар.       Сдохни от бешенства, Донован.       Рот наполняется кровью и слюной, но Стайлзу все равно смешно.       Кто-то оттаскивает Донована, кто-то помогает встать Стайлзу на четвереньки и сплюнуть кровавый сгусток.       Стайлз все еще чувствует конвульсивные спазмы в груди, хотя сил на смех больше нет. Если бы Донован его убил, это бы все упростило. Если бы Лидия ничего не сказала Дереку, это бы тоже все упростило.       Тиканье Ролекса ровное и строгое. Три минуты прошли, но взрыв так и не прогремел.       Его дергают вверх, заставляют сесть. Стайлз чувствует скольжение ткани по коже, когда ему задирают рукав, и следом — укол. Амортенция — отличное название для стимулятора. Фанаты «Гарри Поттера» с ним согласятся.       Этим миром движет не любовь, а желание любви. И секс.       Стайлз надеется, что Дерек поймет: его не нужно спасать. Все, что нужно сделать Дереку: забыть и забить, оставить Стайлза там, где он есть. Потому что вселенная, мать ее, решила, что место Стайлза рядом с Донованом. А кто они такие, чтобы спорить с пространством, которому миллиарды лет?       Никто.