Sugar-Free

Он прижимается макушкой к чьему-то бедру. В меру теплому, в меру мягкому, живому человеческому бедру. От наркотика перед глазами расплываются фиолетовые маслянистые круги и голова кружится так, будто Стайлз парит в невесомости. Он не видит, кто находится с ним, и смотрит строго вверх, на потолок и трещины, напоминающие маленьких змей с переломанными позвонками. Они движутся, перетекая от стены к стене, даже когда Стайлз закрывает глаза. Ему хочется думать, что рядом сидит Джош, потому что Джош ему нравится. Стайлз не против его компании, пока внутри, по ощущениям, разжигают печи крематория. Тело горит, но он не может заставить себя шевельнуться. Или не хочет. Лень — один из семи смертных грехов. Самый сладкий. Самый спокойный. Это когда тебе не хочется ничего — и жить в том числе, и все, что происходит с тобой, похоже на невнятный сон без сюжета и смысла. В фильме «Семь» маньяк держал жертву на наркоте целый год. Она спала на кровати, на нее же мочилась. Она съела щеки и губы в первый месяц беспамятства. Когда ее нашли копы, они решили, что это труп. Когда ее осмотрели врачи, они сказали, что лучше бы был труп. Рядом с ним лежала пачка фотографий, кажется, по неделям. От будто бы спящего мужчины до почти разложившегося тела. Его грехом стала Лень. Страшно, но лучше, чем то, что случилось с Похотью. Или Жадностью. Стайлз ощущает ладонь на груди — она тяжелая и мешает дышать, но он не делает ничего, чтобы ее скинуть. Он чувствует врезавшиеся в запястья наручники, ободок кожаного ремешка и тиканье часов. Кто-то расстегивает пуговицы на его пиджаке. Стайлз хочет думать, что это Джош. Он игнорирует сладкий запах сахара. — Омеги не похожи на сук, Стайлз. Они похожи на кошек. Инстинкт размножения у них настолько сильный, что они сбегают из дома, ложатся под первого попавшегося кота и терпят боль. Когда кот трахает кошку, когда дерет ее влагалище своим маленьким шипастым членом, он лишь дает ей то, о чем она просит. Прямо как ты, детка. Некоторые зовут это изнасилованием. Я бы назвал это взаимопомощью. Я помог тебе, Стайлз, теперь ты помоги мне. Кто-то делится с ним фантазиями и снами. Кто-то говорит, что ему не помогает мастурбатор и массажер простаты и что Стайлз сделал из него импотента. Кто-то кладет Стайлза на живот. Стайлз мажет мутным взглядом по стреноженному штативу и следящей за ним камере. Наркотическое опьянение превращает чей-то голос в морской прибой. У жемчужного песка стойкий запах мокрого бетона: он холодный, но Стайлзу жарко. Кто-то говорит о том, что сожалеет. Что ему стоило забрать Стайлза из той дыры. «Ты виноват, Стайлз, — твердит голос, — если омега течет, значит, хочет». Если омега хочет, задача альфы — трахнуть его. Это — акт милосердия. Стайлз должен быть благодарен. Запах Стайлза должен быть сильным, чтобы истинный мог найти его в любой точке земного шара. Чтобы истинный смог помочь. Потому что Стайлз виноват в том, что хочет, в том, что смазка пропитала брюки, и в том, что брат Донована сторчался в тюрьме, а у отца отказали ноги. Стайлз закрывает глаза. Подаренный Дереком Ролекс отсчитывает оставшиеся часы.

***

Стайлзу холодно. Он прижимается спиной к радиатору, и ребра из низкоуглеродистой стали обжигают его кожу сквозь ткань рубашки, но ему все равно холодно. Возможно, на коже останутся ожоги, но он все равно не может согреться. Его колотит, будто в комнате сейчас минус двадцать. Люди напоминают вырезанный из бумаги контур: они ходят, сидят, говорят, но Стайлз не разбирает их лиц. Он пытается сесть, и поясницу простреливает болью, когда удается. Где-то бьется стекло. Звук такой резкий, острый, что Стайлз вздрагивает, когда слышит его. Люди, вырезанные из бумаги, переглядываются. Кто-то говорит: — Зак, иди проверь. Я предупреждал. Если там мелькнет хотя бы один коп… Зак возвращается прежде, чем кто-то успевает закончить фразу. Копов снаружи нет, зато есть разбитый фонарь и гребаная псина. Долбанные зоофилы идут против природы и Бога, когда выводят тварей размером с волка, а потом выбрасывают их, как мусор. Мусор, умеющий выть. Протяжный, тоскливый, скребущий нутро звук заставляет Стайлза прийти в себя. Когда течку провоцируют, это хреново. Нет предтечки, нет гормональной подготовки, нет времени. Это все равно что выпрыгивать из окна во время пожара, когда вместо тента натянут асфальт. Больно. Неприятно. Ничем хорошим точно не кончится. Стайлз — будто раскатанная вдоль бордюра масса. Смесь крови, кожи и внутренних органов, которая почему-то способна дышать и думать. Его яичники разрываются тупой, бессмысленной болью, его гормональный баланс идет по пизде. Может быть, у него кровоизлияние или заворот придатка. От него несет смазкой с запахом долбанных ягод, ему больно сидеть, хочется пить и в сортир. Комната перекашивается, становится на ребро, и у Стайлза жжет кончик языка, будто кто-то потушил об него сигарету. Он ощупывает губы изнутри, слизывает корку запекшейся крови и пытается игнорировать медный привкус во рту. Кто-то из бет кричит, что, если долбанная псина сейчас не заткнется, он ее на хер пристрелит. Псина слышит и затыкается. Она тоже не планирует умирать. Стайлз пытается встать. Он упирается ладонями в разогретый до кипятка радиатор и пробует оторвать колени от пола. Сердце качает кровь как полуистлевший от времени насос. Оно вот-вот схлопнется в тонкую тряпку, и Стайлзу не помогут ни деньги, ни Дерек, ни секс. Только шесть футов земли и четыре доски. — Он здесь, — говорит Джош. Или Зак. — Один. Сердце Стайлза все-таки лопается. Его мягкие ошметки окрапляют собой грудь, живот и горло, как фонтан конфетти. Несколько секунд Стайлз твердо уверен в том, что умрет, но почему-то продолжает жить. Словно от разрыва сердечной мышцы не умирают. Словно можно жить, когда у тебя между ребер дыра размером с мяч для бейсбола. Запах сахара мешается с запахом роз, когда в висок Стайлза упирается ствол. К прохладному дулу хочется прижаться поближе. — Без глупостей, детка. Амортенция делает из Стайлза покладистого щенка. Он не сопротивляется и послушно шагает вперед, когда Донован толкает в спину. Мозг вяло фиксирует происходящее: вот Донован отстегивает его от батареи, вот наматывает на руку цепь. Вот бета номер один, два и три, примеряясь, целят в дверной проем. Их лица выражают предвкушение, как у детей, увидевших Санту в супермаркете. Санта в говно, сквозь бороду проглядывает эластичная резинка, и кафтан съехал, но они все равно ждут, что смогут рассказать ему о своих маленьких мечтах. Маленькая мечта в двенадцать миллионов долларов — звучит не так уж сложно. Главное — просто захотеть. Дерек приходит один. Никаких помощников, ни одного рождественского эльфа. Колокольчики рассыпались в пыль, Рудольф переломал ноги, упряжка оленей сдохла под тяжестью саней. Остался только маленький чемодан. Обычный чемодан на защелках — такие пристегивают наручником к руке в паршивых шпионских фильмах. Никогда не знаешь, что там: миллиард долларов, флешка с секретами правительства или резиновый член. Дерек выглядит так, будто ему пришлось вырезать город, чтобы достать бабки. Как человек, у которого был очень паршивый день. Еще он выглядит спокойным. Как сотрудник банка перед петушащимся, безбожно тупящим клиентом. Сотрудник, который очень близок к черте. Сейчас он улыбнется, вежливо кивнет, предложит оформить кредитную карту, а затем достанет из сейфа ствол и прострелит зарвавшемуся уебку череп. Стайлз слышал об этом сюжете в новостях. Сенсация. Шок. Образцовый семьянин, прекрасный человек. Любящая жена, трое детей и дог. А потом — пуля в чье-то лицо и пожизненное счастье за стенами дурки. — Молодчина. Управился всего за четыре часа. А Стайлз говорил, не придешь. Донован приценивается. Держит Стайлза впереди — просто на всякий пожарный. Как щит, если у Дерека в рукаве припрятан не козырь, а глок. — Стайлз ошибся. Дерек говорит это, глядя строго на Донована. «Строго на Донована» — значит, чуть выше плеча Стайлза. — Тебя наняли Ардженты? Донован дергает Стайлза ближе к себе, как нервные дамочки тащат за ошейник карманных собак, и наклоняется к нему, задевая губами мочку уха: — Понятия не имею, кто такие Ардженты. Стайлз просто задолжал мне, и ты — его способ выплатить долг. Немного блядский, но что поделать. Шлюха есть шлюха, верно? Дерек не кивает, не улыбается, не соглашается. Просто смотрит. Как человек, которому насрали глубоко в душу. Острые грани дула все так же впиваются Стайлзу в висок, а полувставший член — ему же в задницу. Это должно быть отвратительно, но Стайлзу так похер. Он заебался. Во всех смыслах. Скотт проживет без него. Мелисса проживет без него. В контракте ничего не сказано о компенсации, если омега сдохнет. Стайлз не имеет права подставлять левому альфе жопу, но может улететь под грузовик. Сломать себе шею, навернувшись на лестнице. Словить шальную пулю головой. От смерти можно застраховаться, но не сбежать. Простая истина, помноженная на жизненный опыт. Дерек это знает тоже. Должен знать. Он аккуратно кладет чемоданчик на пол и пинком отправляет к ногам одного из бет. — Деньги у тебя. Двенадцать миллионов, как и просил. Отдай Стайлза. Дерек протягивает Доновану ладонь, как пассажир автобуса, тянущийся за мелочью со сдачи. Спокойное, ровное движение. Ни грамма истерики. Ни намека на злость. — Зак, пересчитай. Щелкают замки. Стайлз скашивает плывущий взгляд. Двенадцать миллионов. Ровные пачки, уложенные в ровные ряды. Красивые, хрустящие, шелестящие. Донован приспускает цепь и кладет ладонь на Стайлзов живот. Скользит пальцами ниже, задевая пояс застегнутых как попало брюк. Если бы не наркота, Стайлз мог бы извернуться и вцепиться ему в горло, перегрызть его, как бешеная лисица, но у Стайлза дрожат ноги, и стоит он лишь потому, что Донован держит. Если Донован уберет руки или отпустит цепь, Стайлз грохнется на пол. По бедрам течет. Всего лишь биология. Всего лишь оправдание того, что ты — на четверть, а может, на всю половину — животное. Тебя ловят. Покупают. Продают. Насилуют. Убивают. Как животное, ты управляем инстинктами: потрахаться, пожрать, посрать, не сдохнуть. Венец всего этого — разум. У людей, не у омег. Потому что омеги — не люди. Философы говорят: удалите из мира омег и получите скачок цивилизации за несколько столетий. Фантасты твердят: создайте искусственную матку, и статистика сексуального насилия поползет вниз. Омеги лишние. Уберите их. Придите и возьмите идеальное общество. — Ты можешь заплатить за него деньги и кормить с золотой ложки, но я щелкну пальцами, и он прибежит, как собачка. Вспоминай об этом, когда решишь его трахнуть. Как это нелепо. Ма прикрыла его. Дитон прикрыл его. Дитон сказал, что понимает. Что так будет лучше. Что Стайлз нужен Дереку. Он говорил еще — много — про ложь во благо, про то, что есть вещи выше плотской связи. И если Стайлз захочет, если поверит, он все изменит. Любую нить можно оборвать. Даже самую прочную. Даже если один из концов засел у вас под ребрами. Стайлз думал плотно поработать с этой теорией после контракта, но облажался. Как же сильно он облажался. Никто больше не скажет ему: «Шанс есть всегда», как заботливо говорил механик на шиномонтажке, когда у ДжиПи полетел двигатель, как говорил отец, когда они узнали, что Клаудия Стилински безнадежно больна. Стайлз ловит взгляд Дерека и понимает: шансов больше нет. Все пошли в уплату старых долгов. Сотрудник банка улыбнулся бы ему и счастливо сообщил: «Ваш кредит на жизнеобеспечение закрыт, хотите взять другой?» Стайлз не хочет. Ему нечем платить даже за газ и воду. Дерек смотрит на него четыре секунды. Четыре секунды, рассчитанные подарочным ролексом. Стайлз слышит слово «лжец» на каждом тике. Громко, внутри головы. Если его убьет не пуля, то убьет этот голос. — Ты говорил, что Стайлз не пострадает. Дерек замечает пиджак, капли крови, небрежно застегнутую рубашку. — Я обещал, что он будет жив, если ты успеешь вовремя. Я ничего не говорил про целостность. Не паникуй, мы просто немного поиграли. Ничего, от чего его нельзя отмыть. Ладонь Донована ползет ниже, ложится на пах, и член Стайлза простреливает, словно током. Это ни хрена не приятно. Стайлз терпит, потому что глубоко-глубоко внутри хочет подставить зад для долбежки. Инстинкты тычут его носом в Донована, как человек тычет заигравшегося щенка в кучу дерьма на новеньком ковре. Только посыл разный. — Я устал ждать. Дерек делает шаг вперед, и беты мгновенно напрягаются. — Донати, с деньгами порядок! Незнакомый голос звучит испуганно. О да, Стайлз понимает. Дерек, безоружный, без клыков-когтей-хвоста способен выглядеть внушительно. Угрожающе. Как гребаный всадник апокалипсиса, имя которому — Смерть. На улице зло воет псина. — Стой где стоишь. Теперь ствол Донована нацелен точно Дереку в грудь. И он выстрелит. Потому что может и хочет. Он хочет пристрелить Дерека, нашпиговать пулями с головы до ног и, возможно, разбить ему лицо. Сломать нос, выбить зубы, перебить позвоночник и заставить смотреть, как Стайлза имеют на камеру. Это выложат в интернет с пометкой «снафф», и прыщавые пацаны младше Стайлза будут дрочить на них, стирая член до кровавых мозолей. Стайлз видит это так отчетливо, словно кто-то машет перед его лицом книжкой с картинками. Доновану нужны деньги, но суть не в них. Доновану нужно унижение. Его жрет с потрохами гребанная ревность. Ревность за сраную фотку, на которой они с Дереком ебутся взглядами. Без прикосновений, слов и поцелуев. Наверное, так бывает. Ты просыпаешься утром или ближе к полудню, идешь отлить, может быть, проводишь несколько минут за мастурбацией, чтобы избавиться от надоедливого стояка. Потом моешь руки, чистишь зубы, выпиваешь чашечку кофе. И смотришь новости. А в новостях твою омегу, вещь, принадлежащую только тебе, имеет такой-то альфа. Прямо у объективов телекамер. Шлюхи не помогают. Дрочка не помогает. Порно не помогает. Ты просто остаешься наедине с мыслями и серной кислотой, которую вдруг сердце начало гнать вместо крови. Стайлз не может знать наверняка. Он может лишь предполагать и предаваться сиюминутным галлюцинациям съезжающего с шифера ума. Омеги в агрессивной фазе течке — не мыслители. Они просто хотят, чтобы им засадили. И уже не важно, Донован, Дерек или вон тот чувак в дальнем углу. На самом деле Стайлз не особо слышит, что Донован говорит. Мозг фиксирует это как посторонний шум. Как вой собаки, которая никак не угомонится. — А история любит повторяться, да, детка? Как насчет вальнуть нового папочку и уехать вместе со мной, м? У меня есть человек, он прикроет нас, пока все не уляжется. Ревность — сука. Донован — собака на сене. А Дерек — волк. И если собака сейчас дернется, то сдохнет на этом самом сене, — говорит его взгляд. Донован говорит: — Я все равно лучше. И: — Я был твоим первым. И: — Ты всегда будешь помнить. А потом кладет ладонь Стайлзу на пах. Глаза Дерека пыхают алым, как лазеры оптического прицела снайперской винтовки. Это значит — все. Это значит hasta la vista, baby. Finita la commedia. Никто из тех, кто видит Дерека, живым не уйдет. Возможно, Стайлз входит в число потенциальных жертв. И это так тупо — чувствовать долбанное возбуждение, когда тебе могут вышибить мозги или вырвать руками трахею. Так тупо. — Ребята, давайте это обсудим, — успевает сказать Стайлз. И где-то бьется стекло. Где-то — значит, вне зоны прямой видимости, но близко. Например, в соседней комнате, где кто-то орет отборным матом, стреляет и пронзительно визжит. Визг держится на одной ноте, а затем обрывается, не затухая. Резко, словно кто-то выдернул из розетки радио. Это длится пару секунд. Донован поворачивается, приспускает цепь и в гробовой тишине Дерек коротко бросает: — Пригнись. Все, что успевает сделать Стайлз, — дернуть цепь и упасть, накрыв голову руками, прежде чем начинается ад. Стайлз почти утыкается носом в грязный, вонючий пол, но все равно видит, как едва прикрытую дверь срывает с петель и из-за нее вырывается что-то очень быстрое и очень белое. Что-то размером с волка. Его морда покрыта кровью, а в пасти оторванная по локоть рука. Стайлз не хочет, но замечает осколок белой, как жемчуг, кости и какую-то тату чуть ниже рукава. Внутренности Стайлза пытаются выбраться через рот. Спастись бегством. Экстренно эвакуироваться. Блядь. Он готов поклясться, что псина ухмыляется. Что ржет над ними, когда перегрызает Джошу паховую артерию и вырывает хороший шмат мяса. Который начинает жрать. Когда люди кричат, это похоже не на звуковые, а на тепловые волны. Скорее даже смесь тепловой и ударной. Они обжигают Стайлзу затылок и спину, проезжают по нему, словно бульдозер, и рикошетят от стены. Стайлз откатывается к ней и очень хочет влезть в гребаную трещину толщиной два миллиметра. Может быть, он орет тоже. Стайлз себя не слышит. Он слышит только свистящие над головой пули и вопли умирающих. Дерек не церемонится. Он отрывает голову парню, решившему обойти его со спины, пока псина грызет того, кто накрыл толстым животом чемоданчик. Стайлз видит крохотные фонтанчики крови, бьющие вверх от его позвонков. Светлая байка набухает от крови, пока парень плачет и воет «мамочка». Мамочка, спаси. Мамочка, мне страшно. Мама, забери меня отсюда, здесь страшные волки жрут взрослых людей. Он не пытается защититься, не пытается накрыть голову или отбиться. Он прижимает к себе чемодан с кучей бабок, пока песо-волк разрывает ему бока. Стайлз узнает, что человеческий жир похож на поролоновую набивку дивана. Жир падает мутно-желтыми хлопьями, расползается по полу словно желе. Стайлзу дурно. Он жмурится и утыкается носом в ладони, когда пуля вгрызается в стену прямо над его головой. Трещина становится шире сантиметров на десять, и в нос бьет вонь бетона и штукатурки. Пыль пачкает его лицо, руки, легкие, Стайлз кашляет и сплевывает на пальцы горькую слюну. — Амаль! К Стайлзу! Что-то теплое накрывает его бок, но в горячке происходящего не разобрать, что именно. Уши закладывает от грохота стрельбы, и, когда все стихает, Стайлз уверен, что оглох. И что содержимое его черепа, возможно, вытекает сквозь пробитые перепонки вместе с сукровицей и кровью. Весь мир превращается в черноту и монотонный писк, а потом становится так тихо, что Стайлз слышит треск тока в проводах и тиканье часов. Он не решается открыть глаза, но не может прекратить дышать. Его нос забит бетонной пылью, но он все равно обоняет. Кровь. Смазка. Дерьмо. Запах вывернутых наизнанку людей. Вот как пахнет смерть. Стайлз боится сглотнуть. Слюна копится в его рту неприятной вязкостью. Ему кажется, если он сглотнет, то вывернется сам. Внутренностями наружу. Он все еще жмурится, когда что-то хватает его за шкирку и дергает вверх, заставляя встать, а затем помогает склониться и размыкает ему сведенные намертво челюсти, позволяя выплюнуть все, что там скопилось. Стайлза скручивает в приступе кашля и дурноты. Его колотит, у него тянет низ живота, и течка начнется часа через два или двадцать минут. Он не хочет открывать глаза. Он боится того, что увидит источник запаха. Что не сможет спать по ночам. Опять. — Стайлз. Посмотри на меня. Ему кажется, он слышит, как щелкают лампы накаливания. Стайлз смыкает веки так сильно, что становится больно. — Не смотри на него, лапушка. Лучше взгляни сюда. Питер. Голос Питера. Ухмыляющаяся псина, рвущая людей в лоскуты. «Ты не хочешь этого», — говорит себе Стайлз. И открывает глаза. Питер стоит в центре комнаты, прямо на обломках столика и камеры. Стоит, широко расставив ноги, по которым стекает кровь. Она кажется черной, словно нефть, и блестящей, будто латекс. Питер покрыт ею с ног до головы. Его рот, мощная шея и грудь, руки — по локоть, живот. Дорожка темных волос, спускающаяся к паху, бедра, голени и ступни. Нагота и грязь его не смущают. Возможно, это черта всех Хейлов, а может — только альф. Стайлзу трудно сказать. По правде, ему сложно даже думать, потому что пальцы Питера крепко сжимают горло Донована. Тот почти повис на его руке, как вздернутая на крючке рыба. Его левая нога неестественно вывернута и, кажется, сломана в двух местах. На его брюках, в паху, расползается темное пятно, и Стайлза отбрасывает в прошлое. Вот Донован кричит: — Ебаная зассыха! Вот тычет его носом в лужицу мочи, крови и смазки, растекшуюся на простынях. — Вылизывай, сука. Сейчас Донован не смеется. Его лицо землисто-пепельное от боли и страха, на губах пузырится кровавая пена. Возможно, у него шок. Или пробито легкое. Питер кладет вторую ладонь на живот Донована, чуть выше ремня, и вдавливает выпущенные когти. С губ Донована срывается всхрип, он дергает ногами и хватает воздух широко раскрытым ртом. Его глаза готовы вылезти из орбит, когда Питер проталкивает пальцы глубже. Они скрываются в разрезах рубашки. — Достаточно, Питер. Дыхание Дерека опаляет висок. Стайлза обдает запахом вымоченных в крови еловых ветвей. — Тебе достаточно, Стайлз? Хочешь, — Питер вытаскивает пальцы из живота, не отрывая взгляд от Стайлза, и кладет их на член Донована, — я оторву ему хер? Засушишь и повесишь на шею, как сувенир. Рот Питера похож на сплошную кровавую рану, когда улыбается. — Отпусти его. Пальцы Дерека, сжимающие Стайлзу плечо, рвут рубашку когтями. Стайлз не может заставить себя повернуться, чтобы взглянуть на него или хотя бы что-то сказать. В восьмидесяти пяти случаях из ста омега, потерявший истинную пару, умрет. У Стайлза пятнадцать процентов на то, чтобы выжить, если Донован сдохнет от рук Питера. И вот он — его звездный час. Момент истины, которого Стайлз ждал шесть долгих лет. Вот отец треплет его по голове. Вот отец спрашивает: вишневую или обычную, как всегда. Вот отец захлебывается кровью у одной из колонок с бензином. Запах сахара разлит в воздухе. Стайлз задыхается в его парах. — Убей его. Он просит. Молит. Приказывает. Орет. Может — шепчет. И Питер рисует под подбородком Донована еще один рот. Кровь бьет тугой струей, как поливомоечная машина, брызги попадают Стайлзу на лицо и рубашку, заливают пол. Донован дергает сломанной рукой, пытаясь зажать перебитую артерию. Здоровой сжимает липкое пятно на животе. Его лицо становится белым, как школьный мел, и Стайлз видит что-то серое в его распоротом горле, когда Питер хватает Донована за волосы и дергает назад. Агония выгибает Донована дугой, сломанная рука продолжает шевелиться. Умирающий мозг пытается пробиться сквозь разорванные нервы. Через секунду за горло хватается Стайлз. Ему чудится кровь, горячая, как кипяток, заливающая пальцы и руки Дерека. Он слышит короткое «блядь!» прямо над ухом. Этот мир прощается с ним, поминая какую-то шлюху. Идеальный конец. Стайлз закрывает глаза.