Sugar-Free

Он очень быстро понимает, что Дерек — единственный, кому до него есть дело. Почтовый ящик Стайлза девственно пуст. В списке его контактов никто не значится. Никто ему не звонит. Кроме Дерека. Ты поел? Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь хочешь? Что-нибудь помнишь? Они возвращаются в больницу на выходных, чтобы сделать томографию и еще какие-то вещи, в которых Стайлз не особо-то разбирается. Врачи говорят, что шанс того, что память вернется, равняется трем нулям. Ноль целых, ноль десятых, ноль сотых. И если воспоминания все же вернутся, это будет чудо из разряда мистических. Стайлз принимает это спокойно. В беспамятстве легко жить, если подумать. Есть даже плюсы — например, потрясающие фильмы, которые ты можешь посмотреть снова, люди, которых ты узнаешь заново. Хорошие люди. Отцовское фото Стайлз находит в столе, когда решает разобраться с книгами. Он понимает, что на нем изображен отец лишь потому, что снимок с ним и Клаудией — мамой — стоит рядом с его кроватью. Стайлз понятия не имеет, каким был его отец, что он любил и о чем мечтал. Стайлз касается его лица сквозь тонкое стекло, разглядывает шерифскую звезду, пытаясь вообразить какой-нибудь забавный факт. Например, что отцу нравится жирная еда. Что-то из фастфуда. Может, куриные крылышки из Макдака, в которых так много масла, что твоя печень расползется по швам. Стайлз понимает, что плачет, когда горячие слезы падают на его руки. Он стирает их с щек краем рукава, снова и снова, но они все текут и текут, словно внутри него прорвало плотину. Оно накатывает снова и снова — девятый вал отчаянных эмоций, срывающий все предохранители и заглушки, оставляющий пустое ничто. Стайлз пуст, выжат, но боль не проходит, и слезы — тоже. Он прижимает фото к себе и идет на кухню, не вытирая лицо. В мини-баре полно алкоголя: шнапс, виски, текила, абсент. Половина названий Стайлзу не знакома, другую он не может прочитать. У этих этикетки на немецком, у тех, кажется, — на голландском. Еще испанский, португальский, хинди, у Дерека — коллекция алкоголя со всей этой гребаной планеты. Стайлз выбирает что-то наугад и глотает первую порцию залпом, прямо из горла. У светло-янтарной жидкости древесный аромат и вкус горящего угля. Его губы печет, и кажется, что с них слазит кожа. Хорошо. Немного боли — то, что нужно. Он опускается на пол, игнорируя высокие стулья. Черные ножки двоятся в глазах: вот их не четыре, а восемь. Еще глоток — двенадцать. Еще… Его маленькая скорая помощь. Когда Дерек приходит домой, Стайлз улит в ноль. Он хихикает, пытается подняться и падает, едва не раскроив череп о край стола. Дерек успевает подхватить. — Эй… — Язык кажется таким большим, будто Стайлз ворочает во рту куском раздутого пенопласта. — Давай навестим твою родню? Маму, папу, брата, блядь, да кого угодно! Хоть детей от первого брака! Он упирается в грудь Дерека плечом, не то пытаясь оттолкнуть, не то прося поддержать. — Сколько ты выпил? — Дерек говорит абсолютно спокойно, словно ему не впервой. Может, это алкоголь Стайлза? Может, это он объездил полмира, собирая бутылки с этикетками на незнакомых языках? Он ведь ни хрена не помнит. — Сколько видишь. — Стайлз кивает на почти пустую бутыль. — Так что, едем? Ни хрена. — Тебе нужно проспаться. Ты на ногах не стоишь. Хватка Дерека такая крепкая, что Стайлз чувствует боль от его руки даже сквозь пьяный дурман. — Только не говори, что я не нравлюсь твоей маме. Я же не переживу. — У него кружится голова, и мысли напоминают рваный серпантин в водовороте, от которого несет спиртом и древесной корой. — Кстати, как ее зовут? — Талия. Ее звали Талия. — Крутецкое имя, — говорит Стайлз. И отключается.

***

Головная боль настолько сильная, что невозможно шевельнуться. Стайлзу больно дышать и глотать. Говорить — тоже. Когда Дерек кладет холодный компресс на его лоб, Стайлз жмурится — так ему хреново. — Я сейчас сдохну, — говорит он. Губы кажутся Стайлзу раздутыми, как после инъекции ботокса, и чужеродными. Не губы, а два куска мяса, пришитые к лицу. Таким ощущается все тело: стянутая нитью строганина. Он хочет потрогать рот, лицо, глаза, убедиться, что с ними все в порядке, но не может двинуть рукой. Ему холодно. Его бросает в жар. Ему больно от складок на наволочке, от прикосновения одеяла, от биения собственного сердца. Ладонь Дерека на его затылке — это тоже больно. — Убери. Стайлз дергается, но Дерек вцепляется пальцами в его волосы, удерживая на месте. На секунду Стайлз узнает, что чувствовали жертвы испанских пыток. А потом его отпускает. Что-то внутри лопается, как натянутая тетива, и становится легче. Ладонь Дерека на его затылке — это самое прекрасное, что Стайлз когда-либо чувствовал. Самое, блядь, прекрасное. Он хочет уткнуться в нее всем телом, свернуться вокруг его руки, словно кошка. Дерек опускает вторую ладонь под его ребра, накрывая солнечное сплетение. Господи, как хорошо. — Я женюсь на твоих руках, — говорит Стайлз, открывая глаза. — Это гребаное чудо. Дерек смотрит на него бездонными оливковыми озерами. Такими глубокими. Такими красивыми. — Я хочу увидеть твоих родителей. Сказать им спасибо за твои руки. Съездим к ним, Дерек? Может быть, завтра? Ему просто нужно за что-то зацепиться. Если у Дерека есть сестра или брат — они станут лучшими друзьями. Он подружится с его матерью, отцом и собакой. Он будет слать смс-ки с пожеланием доброго дня и запомнит все даты рождений, свадеб и смертей. Ему нужно хоть что-то. И он получает ответ: «Дождись уикенда».

***

— Прости, — говорит Стайлз. — Прости. Давай вернемся домой? Он видит обвалившуюся крышу особняка на одном из поворотов. — Мне так жаль, — повторяет Стайлз под мерное урчание мотора. Дерек смотрит строго на дорогу. Смотрит и молчит. Стайлз гуглит фамилию «Хейл» за пятнадцать минут до выхода, просто чтобы не тупить с именами при встрече. Он узнает, что семья Дерека сгорела в собственном доме, спустя пять минут. Они едут уже четыре часа. Все четыре Стайлз тратит на то, чтобы извиниться. В салоне пахнет вишневой колой и чипсами с луком и сыром. Стайлз раскрыл пачку на нервах, но так и ничего и не съел. Одиннадцать человек. Четверо из них — дети младше семи лет. Дерек тормозит у заброшенного парка. Яблони присыпаны снегом, на воротах табличка: «Частная территория, вход воспрещен». Между прутьями не пролезет даже тощая собака. Младше семи — это шесть, пять, четыре и два с половиной. Голубые глаза смотрят на Стайлза с десятка страниц, смотрят, когда он выключает ноутбук и телефон, смотрят даже сейчас. Воздух рядом с домом все еще пахнет гарью. Крыша обвалилась, окна выбиты, на стенах — ни одного граффити. Ни одной похабной надписи, ни одного криво нарисованного члена. Возможно, территория охраняема, но Стайлз не видит камер. Сквозь стеклянный оскал на него глядит лишь тьма. Подоконники оплавлены, трубы сорваны, крыша ввалилась в дом под собственным весом. Он напоминает старый обугленный скелет, вросший ребрами в землю. Одиннадцать человек — это двое омег, пять женщин, четверо мужчин. — Это — мой дом. — Хорошо, Дерек. Я все понял. Дядя Дерека пытался пробиться сквозь пламя — к жене и дочери. Он едва не ослеп и сжег до костей руки. Его лицо получило ожоги четвертой степени, руки — пятой. Так было написано в статьях. Дерек использует длинный сувальдный ключ. Дом — старый, дверь — новая. Новая дверь в дом с дырами вместо окон. Кого это удержит? Стайлз меняет вопрос. Кто захочет туда забраться? Старшей погибшей было сорок пять. Талия Хейл, мама Дерека. Вместе с ней погиб его отец, две сестры и брат. У Стайлза во рту оседает привкус копоти. Стены — угольно-черные. Дерево сгорело дотла, остались только бетон и железо. Лестница, ведущая на второй этаж, почему-то сохранилась. Она украшена гирляндами цветов, перетянутыми черными лентами. — Прости, мне не стоило так давить. У окон Стайлз замечает следы маленьких ладоней. Такие же он видит на стенах у самого пола. На бетоне — царапины от чьих-то ногтей. В статье написано, что дядя Дерека ревел, словно зверь. Но Дерека рядом с домом не было. Кожа покрывается мурашками, волосы на загривке встают дыбом, мороз забивается за воротник. Это не дом. Это склеп. Глубокая холодная могила с окнами и железной дверью. Стайлзу хочется убежать, но ноги приросли к полу. Он хочет закричать, но глотка охрипла от бесконечных «прости». Дерек обнимает его со спины, кладет ладонь на живот и утыкается носом в висок. Он дышит как человек, подключенный к аппарату искусственного дыхания. Боже, помоги ему. Стайлз не имеет ни малейшего понятия о том, что нужно говорить. Что сказать человеку, которому пришлось ампутировать ноги? Что сказать человеку, попавшему в аварию из-за пьяного мудака и потерявшему жену и детей? Что можно ему сказать? Как утешить? Объяснить, что кому-то больней? Что кому-то где-то хуже? Что в Африке голодают дети, а где-то в глубине непроходимых джунглей люди едят других людей. О да. Сказать и сразу подставить лицо под кулак. Идеальный план. Потому что нет шкалы для измерения боли. — Ты не знал. Я не говорил тебе об этом. Никогда. Шепот Дерека обжигает мочку уха. Его щетина царапает шею. — Я трахал свою невесту, когда горела моя семья. Стайлз сглатывает. Слюна у него сейчас с привкусом пепла. Он говорит: — Дерьмо случается. — Это она наняла людей, устроивших поджог. Голос Дерека звучит как синтетический. Тот, что норвежские ученые разработали для немых детей. Неестественно медленный, от первой до последней гласной искусственный. — Ты убил ее? — Нет. Я отдал ее дяде. Стайлз не уверен, что из этого хуже. — В декабре мы нашли последнюю из них. Стайлз дышит его яростью и злобой. — Помоги мне, Стайлз. Как? — Останься со мной. Интересно, если Стайлз скажет «нет», Дерек его убьет? Здесь нет ни души. Никто не знает, что Стайлз был вместе с Дереком. Никто не станет его искать. Дерек выкинет чипсы и колу в ближайший мусорный бак, сдаст машину в автохимчистку, и завтра никто в целом мире не будет знать, что Стайлз Стилински когда-то существовал. — Я хотел уйти от тебя? Закономерный вопрос, разве нет? Если ты боишься, что из твоих рук что-то выскользнет, значит, так уже бывало. Если ты боишься, что твой человек уйдет, значит, были предпосылки. Ничто не происходит просто так. Ни один страх не берется из ниоткуда. У всего во вселенной есть первопричина, за которой бредут скованные цепью следствия. Если ты боишься темноты, возможно, ты увидел в ней то, о чем лучше не знать. Черный человек, притаившийся в углу. Странные огни под твоей кроватью. Дверца шкафа, которая не может открыться сама по себе и все же — открывается. Если ты боишься машин, возможно, пьяный отец вывез тебя на лед, когда тебе было три. Если ты боишься, что тебя бросят, значит, человек когда-то хотел уйти. Что-то мелькало в его словах или жестах. Что-то, что намекало тебе: ты можешь его потерять. Руки Дерека сжимаются крепче. Это не похоже на нежное объятие, скорее на силки. Стайлз чувствует себя в капкане, но не хочет отгрызть себе лапу, чтобы уйти. Он улыбается. — Тогда тебе повезло, что я об этом не помню. Дерек целует его затылок. Дерек запирает замок на его кандалах.