С чистого листа

      Он ненавидел глаза Азулы настолько, насколько любил глаза матери, потому что они так сильно были схожи. И именно в моменты полного отчаяния, боли и унижения только Азула могла смотреть с тем укором, способным пробить подобно метательным ножам Мэй уверенность, отчего Зуко сразу же мутило, а картина перед глазами начинала плыть от предательских слез.       Так вот, именно эти глаза он боялся видеть в ту последнюю секунду. Ярые искры голубого отлива, отражающиеся в ее горящих янтарных радужках, придающие ее бесцветному тону лица непризнательную для живого человека мертвенность, корчащие аристократичные черты лица девушки в изуродованную маску убийцы. Маньяка. Сумасшедшей.       Но в этот раз эти глаза смотрели не на него. Нет. И Зуко не мог понять, почему на него моментом нахлынул загробный холод, а нарастающая на кончиках пальцев молния сестры словно ударила ему прямо в голову.       Не мог понять, пока не обернулся, чтобы встретиться с далекими очами, раскрытыми в немом ужаса, цвета глубоко-синего неба, покрытого темными тучами в пасмурную погоду. Прямо как в тот вечер, после которого все и началось, когда она стала доверять ему.       Зуко не понимал, что творит. Он даже не мог думать в те секунды, когда время текло в раскалённом воздухе между рук Азулы, разрывая небо громогласным ревом вызванной стихии. Он мог только плыть в синих глазах Катары, так четко отразившихся на тот момент в его памяти, что, казалось, никакая смерть не была бы способна выбить из него это виденье. Да и какая смерть? Он не думал о смерти. Не о своей, по крайней мере.       Разве он мог предвидеть то, что молния, предназначенная Катаре, так точно пробьёт его тело насквозь, отбросив мощным потоком в сторону, как тряпичную куклу? Разве мог Зуко знать, что в секунды, когда глаза покорительницы воды ещё парили перед его взором, крик, затмивший собой небесный раскат, вырвался из его груди, а после смешался с воплем где-то издали?       Зуко почувствовал покоривший тело разряд немыслимой силы и молча взмолился, чтобы это прекратилось как можно скорее, потому что чувство у него было такое, будто его дух насильно выдернули из телесной оболочки. Его ноги загорелись настоящим пламенем собственного покорения, и он просто не смог сдержать душераздирающего крика во всю мощь ослабевшего горла, когда все тело, все его члены словно объяло ярым огнём, безудержным потоком из кулака сильнейшего покорителя.       Где-то в стороне был вой толпы, крики, упреки… Он стонал, как слюнтяй, катался по полу, растирая слёзы о нагретый и прожженный в некоторых местах камень… А сверху нависала тёмная тень с этими янтарными глазами, которые он не мог сравнивать ни с кем, кроме отца, матери, сестры…       — Ты опозорил меня…       — Да, отец.       — Думаешь, теперь имеешь право звать меня отцом, щенок?       — Нет, я…       — Ты больше мне не сын, Зуко!       Может, он плакал и на самом деле, а может щёки сжигал этот непрекращающийся огонь, что с новой силой одолевал его, заставляя дёргаться в конвульсиях распластанное по земле почти бездыханное тело. В любом случае, Зуко был уверен, что последнее, что он увидит, перед тем, как его накроет непроглядная тьма, — это янтарь, такой же резкий и убивающий, как и его, ее, их глаза.       Но он ошибся, ведь последнее, что он смог отличить в повисшей над ним тени — это чёткий аромат жизни и синий блеск, подобный морской волне, глаз. Самый красивый блеск, самый нежный, самый… желанный.       Тогда он мог спокойно уйти.

***

      — Нет, нет… О Духи, нет…       Катара давилась собственными слезами, пока ее руки в хаотичном порядке пытались ухватиться хоть за какой-то участок его тела, головы, но все казалось настолько неестественным, неправильным, мёртвым, что девушка начала отчаянно скулить от ощущения мешка, по завязку набитым камнями, а не телом человека.       — Что ты наделала, — шептала покорительницы воды, дрожащими руками неосознанно растирая кровь парня по своему же лицу, а потом и по его все в тех же попытках нащупать опору. — Ч-ч-что т-ты…       — Я убила его! Убила Зуко! Я убила брата!       — Нет-нет-нет-нет… Зуко… пожалуйста, Зуко…       — Ты, маленькая идиотка, как же ты не понимаешь…       — Заткнись ты! — сквозь слёзы зарычала Катара, резко вскидывая окровавленное чужой кровью лицо. — Ты не могла его убить! Ты не убила его! Заткнись сейчас же!       — Маленькая ведьма, ты не сможешь его воскресить! Я УБИЛА ЕГО!       Катара почувствовала, как крупная дрожь забила все ее и до того содрогающееся тело вместе со смехом Азулы. Покорительница воды с отрешенным, загипнотизированным видом наблюдала, как вода, которой она пыталась исцелить Зуко, медленно мешалась с большой лужей крови под его головой.       Она ничего не могла сделать. Ничего. Скрытое густой оранжевой пленкой небо подавляло все признаки как луны, так и солнца. У Катары больше не было никаких сил. У неё не было больше ничего, кроме умирающего Зуко, что в последнюю секунду решил так… так… так глупо броситься на ее место, подставив тем самым себя под смертельный удар.       — Как ты мог, — вырывалось с ее сухих уст. — Слышишь, как ты мог?       Катара уже начала задыхаться от слез, ее истерика приняла угрожающий оборот, и скорейшая гипервентиляция, а также новый приступ истерического смеха Азулы только подтвердили это.       Соберись, соберись, соберись…       Чужая кровь, прилипая, впитывалась в подушечки, в волокна, ее запах наполнял каждую клеточку ее слабого организма.       Я ничем не могу ему помочь, я ничем…       — Ты ничем ему не поможешь, ведьма!       Катара замерла, не способная оторвать глаз от алой жидкости на своих руках. Ее сердце возобновило бешеный ритм уже в следующую секунду, когда ужас сменился решительностью, стоило пониманию проникнуть в одурманенное сознание.       Ведьма.       Катара громко шмыгнула носом.       Она бы себе этого не простила в прошлом, если бы уговорила себя заняться тем, чем условилась никогда не заниматься; покорить то, что обещала никому никогда, в силу своей собственной убежденности, не покорять. Но сейчас ей было плевать. В ее ладонях скатывалась красная густая вода…       Она собиралась покорить кровь. Она клялась себе, что никогда не сойдёт на эту тропу — никогда не отнимет у человека выбор, его волю, его тело, только потому что может. До недавних пор она вообще очень сурово смотрела на эту ветвь своих способностей, но…       У Зуко дрожали ресницы. Катара бережно обвела большим пальцем его скулы. Ее сердце совершенно точно собралось пробить грудную клетку, но ей было плевать — покорительница была так очарована моментом, когда ее слёзы, скопившись на кончике носа, падали на его опущенные веки, что в эту секунду, в эту самую секунду своей жизни она была готова умереть от любви к человеку, чья голова покоилась на ее коленях.       Поэтому пойти против собственных принципов — было делом времени.       Она не думала, какой отпечаток это на ней оставит. Она думала только о том, как бы прекрасно вздымалась грудь Зуко в моменты его дыхания. Она сделает это. Ради него.       Покорителей крови было не так много, и чаще всего эти люди в совершенстве умели пользоваться своим положением. Это были либо убийцы, либо манипуляторы, либо фанатики. Катара же была готова убить ту маленькую наивную девочку из Южного племени воды только для того, чтобы спасти Зуко. И если это цена, если она может пожертвовать своей невинностью за жизнь родного, дорогого, любимого ей человека, то это не цена — это обмен.       Катара сделала глубокий вдох, наполняя до краев себя чувством этой жизни — жизни в этой воде. Она могла представить каждый нерв тела Зуко, могла с художественной точностью, коей никогда не обладала, вспомнить его венки на руках, когда они напрягались, на шее, когда он злился, на висках… Могла живо предположить состояние его разума.       Она могла почувствовать крохотный бит его сердца, не касаясь его, направляя потоки, концентрируясь на этом ощущении. Жизнь, которой она себя подбадривала, снова могла бы забиться в его груди с большим энтузиазмом.       Кровь с земли стала медленно скатываться в маленькие шарики, образуя в скором времени что-то вроде тонкого купола вокруг девушки и парня, огораживая их от внешнего мира.       Катара сосредоточилась на пульсе в артериях. Он снова там зародился.       — Что ты… Что ты делаешь?! — рявкнула Азула, как только кровь брата стала стеной подниматься вверх от земли.       Катара старалась. Правда. Пот с ее висков катился по ее растрепанным мокрым волосам, вены на кистях вздулись, цветя неестественной синевой, кровь в жилах закипела. Она очень устала, как ей хотелось…       — Ты ничего не сделаешь…       — Замолчи, — неуверенно фыркнула Катара в ответ, упрямо жмурясь.       — Ведьма! — продолжала рычать Азула. — Думаешь, сможешь вернуть всю эту кровь обратно?! Ты ничего не исправишь…       — Замолчи сейчас же…       Ее руки затряслись, мертвой хваткой вцепились в чёрные волосы на его голове, словно так она могла удержать его здесь, рядом с собой.       Пульса не было.       — …потому что он мёртв.       — Заткнись, я сказала! Закрой рот! Закрой рот! Закрой…       — Катара!       Девушка подпрыгнула, тут же ударяясь головой обо что-то невидимое. Она неловко проморгалась в темноте и с трудом смогла уловить слабое шевеление в стороне, чтобы ясность хоть немного утешила её.       — Катара, эй, проснись…       — Суюки?       Сердце покорительницы не переставало бешено мчать под рёбрами, она отчётливо могла различить привкус металла на языке и этот резкий запах в воздухе. Катара тут же подняла руки, словно могла видеть, что они были полностью залиты кровью, но на деле… ничего.       Она обернулась на свет. Суюки сидела на коленях в нескольких шагах и со страхом вглядывалась в ее лицо. Воительница чувствовала страх и ничего не могла с собой поделать, поэтому когда ее рука осторожно потянулась навстречу покорительнице, то мелкая дрожь пробрала ее насквозь.       — Духи, ты меня… — Суюки запнулась, не желая высказаться так, чтобы ещё больше смутить подругу. — Ты напугала меня, Катара. Ты так громко кричала.       — Кричала?       Покорительница воды сглотнула. Во рту по ощущениям пустыня, а в голове — бездонная пропасть.       — Ты перепугала всю прислугу. Девушки тут же кинулись к Аппе, когда мы прилетели.       — Когда вы?..       Катара вздохнула и осторожно потёрла глаза. Ох, как раскалывалась голова!       Значит, она спала и… кричала. Хорошо. Прислуга? Хорошо. Остальные уже прилетели на Аппе. Хорошо. Прилетели куда? Кто остальные? Девушка поморщилась от такого количества мыслей.       — Кто?..       — Аанг, Сокка и Тоф остались снаружи, я попросила их подождать. Они так перепугались…       Аанг. Аанг. Аанг. Он вернулся. Катара задержала дыхание так, будто от следующего выдоха зависело дальнейшее существование Аватара. Словно она могла его сдуть.       Аанг вернулся. Он вернулся. Это могло значить, что с ним все в порядке. Он жив. Так же как и Сокка, и Тоф. Они все живы. Покорительница воды впервые после пробуждения почувствовала что-то наподобие облегчения.       — …в таком виде.       — Что?       Суюки нахмурилась оттого, что Катара ее прослушала.       — Как ты себя чувствуешь? — попыталась сменить тему воительница. — Служанки сказали…       — Ах, да…       Суюки опустила глаза на ноги Катары. Начиная с пояса, вся синяя ткань платья была пропитана кровью, испачкана грязными земельными следами и разводами. Ноги покорительницы воды выглядели так, словно она несколько часов пробиралась сквозь кровавые пески. Воительница не смогла сдержать дрожащего вдоха от этой мысли.       — Я… кхэм, — Катара откашлялась, чтобы привлечь внимание подруги. — Я хочу увидеть ребят, вот только… не поможешь?       Реальность пролетела перед глазами, затмевая весь тот кошмар, что девушка терпела до пробуждения, однако неприятный осадок остался, поэтому всю дорогу до ближайшей ванной комнаты девушки не проронили ни слова. Обе размышляли о своём.       Суюки лишь пару раз повернула голову в сторону покорительницы, и то от ее тяжелого дыхания, но после оставила затею начать разговор раньше времени. Воительница сама чувствовала себя не лучше, хотя никаких следов крови, сравнимых с катариными, на ее одежде не было, это не отменяло того факта, что ноги ее подгибались, коленки тряслись, а глаза так и норовили сомкнуться от усталости. Воительница пережила страшную битву, на которой запросто могла распрощаться с собственной жизнью, поэтому ей пока не очень-то улыбалось слушать, как Катара боролась за свою или… чью-то.       Когда подруги остановились у таза с водой, что им любезно поднесли служанки, предварительно окинув парочку подозрительными взглядами, неловкое молчание воцарилось между ними, вскоре нарушаемое медленно стекающей в глубокий таз грязью. Катара принялась молча вытягивать с помощью покорения с одежды всю жидкость, однако трудность заключалась в том, что та уже полностью успела впитаться, поэтому девушке пришлось заново мочить одежду и только потом избавляться от влаги вместе с грязью и кровью.       Суюки тихо умылась, и когда поняла, что молчание затянулось, то перебрала всевозможные вопросы в голове, с целью завязать беседу, как неожиданно Катара заговорила первая, выбив всю уверенность из головы воительницы.       — Я боялась, что он умрет.       Руки воительницы замерли над тазом с чистой водой. Мгновение девушка не понимала, о ком ведёт речь покорительница, пока ее взгляд не упал на таз рядом, где вода мешалась с темной алой жидкостью, и это было всего мгновение, потому что уже в следующее Суюки почувствовала, как ее затошнило от осознания. Она промолчала, понимая, что Катара сама все скажет, если захочет.       — Я боялась, что мне не хватит сил, и он умрет на моих руках или… или что я сама убью его.       Тоненький голос Катары дрогнул на последних словах, и в стенах маленькой комнаты пронёсся всхлип.       Когда Катара кинулась к Зуко после дуэли с Азулой, то не сразу поняла, что ей делать. Не сразу сообразила из-за неимоверной паники, что обычных способностей ей не хватит, и базовое исцеление не поможет. Но решимость в покорении крови охватила её настолько быстро, что Катара даже не успела и решить — правильно это или нет. Единственные мысли, крутившиеся в её голове на тот момент, это страх за потерю любимого и дорогого человека. Страх не успеть.       — Он лежал и не дышал, а я держала его за руку, и… О, Суюки, я не чувствовала его пульс, я не чувствовала… я только… — покорительница прикрыла глаза и перевела дыхание, — я только слышала, как стучит мое сердце, но его… Я не чувствовала его сердца, понимаешь? И когда я… когда… к-когда…       Воительница вовремя спохватилась и укрыла подругу в своих объятиях, после чего протяжный вой заполнил собой замкнутое пространство. Катара ревела навзрыд, казалось, ее глаза уже давно ждали того момента, когда можно было бы испустить себя, дать волю слезам. Она громко плакала в плечо Суюки и ничего не могла поделать с громкостью этих звуков, словно не было в ней больше сил держаться.       Катара вспоминала крик Зуко перед тем, как в него попала молния Азулы, и плакала. Она вспоминала свист в ушах, когда его тело летело сквозь всю арену, и плакала. Она вспоминала, как кровь заливала его одежды, питала их, и плакала. Вспоминала его сухие безжизненные губы и бормотание, и плакала. Плакала, плакала, плакала… Она не могла успокоиться, пока тёплая ладошка не легла ей на макушку.       — Все обошлось, Катара, — робко шептала Суюки. — Ты его спасла.       Нет, это Зуко ее спас.

***

      Это была приятная летняя ночь, когда Катара узнала, что они выиграли в этой войне. Все, Озая больше не было. Колоний не было. Тирании Страны Огня не было.       Аанг победил. Они победили. Столетней войне пришёл конец в день прилета Кометы Созина, прямо как однажды она началась.       Они не могли нарадоваться друг другу. Сокка очень долго не выпускал из объятий свою младшую сестру, особенно из-за ее необычно опухших красный глаз, как будто она плакала, думал он. Но Катара спешила заверить брата, что это не так — она просто спала. И Сокка поверил, слишком уставший для того, чтобы копаться в правдивости утверждений. Он только кивнул и, хромая на ногу, приобнял Суюки, что не переставала говорить с Тоф.       Катара не сразу поняла, что очень долго сжимает Аанга в объятиях, ощупывает его так, словно он мог в ту же секунду раствориться. Аанг же в свою очередь не понимал, как с новым глотком чисто свежего воздуха он параллельно вдыхал и знакомый аромат подруги, такой родной и любимый, что ему хватало теперь смелости предполагать, что все кончено. Теперь все будет иначе.       Иначе.       Когда они, наконец, отлипли друг от друга, Аватар принялся сердечно извиняться. Он извинялся за свои слова, сказанные ей грубо перед уходом, за, собственно говоря, сам уход, за неосведомленность, пока Катара улыбалась уголками рта и заботливо поправляла одежду на нем, иногда трепала Момо за ухом. Такой ребёнок, думала она, и улыбалась от своих же дум. Этот ребёнок несколько часов назад одолел одного из самых сильнейших покорителей в момент пика его могущества.       Но пока она могла видеть в нем лишь того мальчика, которого встретила когда-то в айсберге, того озорного ребенка, скачущего по деревьям, того веселого смельчака, отправившегося в опасные приключения… и пока она могла видеть его таким, она не переставала это делать.       — Ц-целительница Катара?       Ребята разом умолкли и дружно обернулись на звонкий голосок. За ними стояла невысокая молодая женщина, огромными темными глазами всматривающаяся в их силуэты в темноте.       — Да? — неуверенно отозвалась покорительница воды, переглянувшись с друзьями.       — Принц, то есть… Лорд… э-э… Зуко, — наконец сформулировала служанка, — он очнулся и хочет видеть вас.       Вся команда, недолго думая, тут же сорвалась с места (даже Сокка с подбитой ногой кинулся бежать), как женщина уверенно остановила всех одним лишь жестом руки. Она смерила ребят терпеливым взглядом.       — Только целительница Катара. Его… Высочество желает видеть только ее.       Катаре взбрела в голову шальная мысль забраться на Аппу и так быстрее добраться до комнаты Зуко, но она только тряхнула головой и кинулась обгонять служанку, оставив друзей в неловком молчании.       — Даже нас не позвала с собой, — вскоре буркнула Тоф.       — Ты же слышала, Зуко попросил только ее… — попробовала разрядить обстановку Суюки, но была прервана тихим фырканьем.       — Конечно, он захочет видеть только ее! — всплеснула девочка руками. — Честное слово, иногда мне кажется, что я самая зрячая из всех! А Сахарная Царевна могла бы и нас прихватить, кто знает, может я тоже переживаю за нашего нового Лорда Огня. Без него нам точно грозит война!       — Тоф! — упрекнула воительница.       — Что? — Бейфонг явно была на взводе из-за того, что ее не позвали на аудиенцию с его-будущим-величеством.       — Катару позвали не просто поболтать с ним, — пыталась вразумить капризную девочку Суюки, — а потому что она целительница!       С минуту между оставшимися держалась непоколебимая тишина, но потом Аанг протяжно вздохнул и повесил голову.       — А что… — мальчик нервно провёл рукой по бритой голове и посмотрел на Тоф. — Что ты имела в виду, когда сказала, что это очевидно? Ну… что Зуко позвал Катару, а не кого-то из нас.       Аватар заметил, как в профиле глаза Тоф сощурились так, будто она видела кого-то, но на деле просто размышляла.       — Ты, Аанг, думаешь, что они целовались, но это не так, — и как только он поспешил возразить, Тоф властно выставила руку в останавливающем жесте. — Не всегда, когда люди чувствуют что-то друг к другу, они целуются, и наоборот.

***

      Катара, как бы сильно не старалась, не смогла сдержаться и на порах влетела в знакомую дверь, смутив своим вторжением всех немногих служанок. Королевская прислуга была оскорблена, однако не успела и слова пропищать в адрес Катары, как голова Зуко неожиданно повернулась на подушке.       Покорительница воды почувствовала, как земля ушла из-под ног от его живого — самого живого и блестящего, самого светлого и такого чудесного — взгляда янтарных очей. Живой, живой, и смотрит с таким трепетом…       Зуко моргнул один раз, другой, словно пытался отогнать наваждение, как вдруг с его потрескавшихся губ слетело единственное хриплое:       — Катара…       И девушка бросилась на голос, как птицы бросаются с обрывов, увлекаемые полетом.       — Зуко… — прошептала Катара. — Зуко, ты?..       Его губы только и произносили ее имя, пока покорительница воды не обняла своими холодными от нервов ладошками его горячую руку. Она одним лишь взглядом распорядилась, чтобы вся прислуга покинула покои немедля, оставив ее — главную целительницу — наедине с ним.       Катара не могла быть уверена в том, что он полностью в сознании, особенно если учесть то, сколько в него залили отваров и лекарств, которые и должны были удерживать его в сонном состоянии до момента полного восстановления. Однако то, что Зуко поборол этот эффект, говорило либо о крайней степени его самочувствия, либо…       У него не было жара, его не трясло в припадке и зрачки его не расширялись, не бегали суматошно из стороны в сторону. Катара трепетно поправила взмокшую челку, убрала ее с глаз, после чего поступательными движениями провела фалангами к центру груди и приглушенно ахнула. Все бинты на его груди были пропитаны кровью. Девушка сглотнула.       Она покорением выманила воду из кувшина на прикроватном столике и принялась за процедуру исцеления, позволяя Зуко наблюдать за ее эмоциями в свете голубых волшебных лучей.       Такая красивая. Всегда такая красивая. Даже когда думает, когда сосредоточена, когда злится и когда смущается — Катара всегда такая красивая. Зуко на секунду прикрыл глаза и вспомнил этот океан в ее взгляде. Всё — куда бы он ни взглянул, где бы его юркий взор ни остановился — всё в ней отвечало за жизнь, за свет. Зуко хотелось, чтобы в его жизни было больше света. Он хотел, что в ней было больше Катары.       — Ты очень красивая, Катара, — тихо бормотал он заплетающимся от переизбытка снадобий языком.       Покорительница замерла от слов. Но ненадолго. Уже в следующую секунду ее руки продолжали изящно перемещаться вместе с голубой водой по груди юноши.       Зуко не чувствовал преград. Он знал, что это правда. Так почему ему не поделиться этим с Катарой? Ему ведь так давно хотелось ей все сказать, так хотелось признаться, а тут… он может все это сделать, потому что… Просто потому что он знает, что может. Его ничто не останавливает.       — Ты самая красивая девушка в моей жизни, я таких никогда не встречал, наверное, н-никогда не встречу. Потому что ты… ты такая удивительная девушка, Катара. Такая… такая сильная, и добрая, и умная, и смелая, и вообще… вообще ты волшебница, знаешь?       Катара улыбалась, но не прекращала работать. Ей нравился этот его милый бред. Возможно, на утро он его даже не вспомнит. В отличие от неё.       — А я такой неблагодарный, ведь ты простила меня, после всего того, что я тебе сделал, потому что ты добрая… и ты простила. А я… мне было так мало тебя… так… мало. — Он сделал глубокий вдох. — И я влюбился в тебя, когда ты только начала считать меня другом, я… Катара, я такой неблагодарный, ты простишь меня за то, что я влюбился в тебя? Простишь? Прости меня, пожалуйста, я не хочу с тобой ссориться… Никогда. Ссоры с тобой это… это ужасно… Мне становится так больно и... н-неприятно, потому что когда мы ссоримся, я н-не могу с тобой говорить и к-касаться тебя... не могу обнять. А мне так х-хочется тебя обнять, Катара… потому что т-ты так сильно мне нравишься. Очень с-сильно. Прости меня за это. П-прости. Сможешь ли ты простить меня опять? Сможешь? Пожалуйста, п-прости… прости меня…       Вода из ее рук разлилась по постельному белью. Катара поджала губы, однако ее подбородок уже предательски дрожал, а нос щипало от невесть откуда взявшихся слез. Девушка шмыгнула носом, как будто это могло ей помочь, но нет… Первая, вторая… слезинки по очереди покатились из глаз по обескровленным смуглым щекам. Катара потянулась, чтобы смахнуть их, как вдруг вторая рука Зуко потянулась к ее и осторожно сжала по мере возможных сил.       Она не могла сдержаться.       Голова девушки поникла, а плечи мелко задрожали. Комнату наполнили одинокие всхлипывания и шум дыхания.       — Ты плачешь, Катара? — неуверенно спросил Зуко, изучая покорительницу из-под пушистых ресниц. — Почему ты п-плачешь? Тебе больно… или т-ты плачешь, потому что я сказал что-то не то? Я обидел теб-бя… прости меня, прости, Катара, п-пожалуйста, за все…       — Перестань, — от слез ее голос звучал сипло, — перестань уже извиняться.       — Я не могу.       — Ты не сделал мне больно, Зуко.       — Я умею д-делать больно, и мне так жаль… Я всегда делал больно людям… всем, кто мне д-дорог и кого я люблю… Ты мне дорога, Катара, ты мне…       Ее пульс участился от этих слов. Слёзы с новой силой хлынули из глаз.       — Нет-нет-нет, Зуко, нет, ты… Ты не сделал мне больно, я плачу не поэтому. Ты даже не представляешь, как далек от правды, — она постаралась горько усмехнуться, но вышло неудачно, и девушка в итоге только чуть заскулила.       — Тогда скажи, почему ты плачешь, Катара… Скажи, и я с-сделаю все, чтобы ты больше не плакала.       В ее горле застрял ком размером с огненный шар.       Сейчас или никогда, сейчас или никогда…       Катара подумала, что время пришло, просто потому что он ей это сказал, он признался. Он спас ее, она у него в долгу, поэтому он имеет право знать. А ещё потому, что ее грудь отчаянно раздирали когти на части от непереносимой правды его слов, от признания и от той любви, что до краев наполняла ее нутро.       Сейчас.       — Потому что ты мне тоже нравишься, Зуко, — тихо, так тихо, что если бы кто-то подсушивал, то никогда не понял, о чем они шепчутся, никогда бы не услышал, как парень затаил дыхание, и никогда бы не услышал, как она придвинулась ближе, обнимая прохладными дланями его лицо. — Ты мне так сильно нравишься, и я так сильно испугалась за тебя… я так боялась. Боялась тебе признаться, боялась сказать, потом боялась тебя потерять, что сейчас я, — она довольно иронично усмехнулась и вытерла одну слезинку с глаза, — плачу. Вот так.       Время измерялось ее громкими ударами сердца в груди. Один, два, три… Потом Зуко моргнул и разомкнул губы, изо рта вылетел осторожный выдох, сравнимый с тем, когда путник добирается до вершины горы и выдыхает… А потом вдыхает этот новый, неизведанный для него кислород, вдыхает и вдыхает, пока полностью не наполняет лёгкие так, что будь это вода, он бы точно захлебнулся.       Когда его рука тянется к ее щеке, то его пальцы чуть дрожат вместе с ресницами, а глаза неотрывно наблюдают за траекторией движения слез. Катара громко сглатывает, когда он касается ее лица, так невесомо и легко, как ещё никто прежде не трогал ее. Она невольно вспоминает руки матери на щеках, ее поцелуи и сама льнет ближе, ближе, пока тепло его касания не проникает в нее и не отдаёт приятными импульсами по всему телу. Она ловит себя на мысли, что незаметно трется о его грубую кожу ладони, и когда распахивает глаза, то замечает его трепетный взгляд на себе.       — Так значит, ты не обижаешься н-на меня?       — Нет, — выдыхает она. — Я разучилась это делать.       Зуко думает, что он может с этим согласиться. Он думает, что ему это нравится. Не совсем нравится, как под его пальцами скатываются ее тёплые слезинки, но безусловно нравится, как ее небесные глаза смотрят на него, нравится, как она близко сейчас сидит и аккуратно поглаживает пальцами его кисти.       Зуко понимает, что Катара ему действительно очень нравится.       И ему нравится, что он ей тоже нравится. Нравится, что теперь на душе спокойно, и он может свободно опускать веки, не переживая за то, что не успеет признаться ей в своих чувствах. Зуко засыпает, продолжая видеть ее перед собой — девушку, которая ему очень нравится, и на которую он готов смотреть все с тем же трепетом всю свою жизнь, — и, кажется, ему хватает этих вещей, таких простых, но непременно важных.       — Я бы хотел, чтобы ты всегда была со мной, Катара. Ты всегда мне будешь нравиться.       Зуко заснёт, но ее ответ будет долго сидеть в его голове:       — Я всегда буду рядом.