Дезоморфин

С тех пор как Нецах впервые укололся новым наркотиком прошел месяц. Еще много раз ему приходилось врать и лукавить, чтобы добыть себе побольше лекарств и приготовить то самое подобие морфия. Дело шло туго, уж никак не получалось повторить тот самый рецепт, что придумало вдохновение. Есть что-то похожее в этом пакетике. Нецах проснулся лежащим на постели. На ноги дул приятный ветерок. За окном с крыш на землю капал летний дождик, уже затихший и спокойный, шуршали листья, а птицы чирикали на ветвях, распевали свои веселые песни. На улице вечерело, но по-прежнему было светло, как днем, и необыкновенно свежо, после дождя пахло землей. И куда ни посмотри — всюду, от каждой травинки, от каждой росинки рождалась настоящая жизнь в смутных глазах. Люди возвращались домой — кто с работы, кто с учебы; на мгновение проезжали автобусы и исчезали с долгим эхом дорог. Снова становилось спокойно, снова можно было расслышать эту прекрасную, задушевную музыку природы. Под боком мурчала кошка по кличке Масяня. Это была самая обыкновенная бродяжная кошка с полосатой коричневой шубкой и хитрыми золотистыми глазками. Её случайно подобрали с улицы, кажется, она сама захотела в тот день, чтобы именно Нецах её приручил и забрал домой, к себе под опеку. Теперь она живет вместе с ним и согревает в холодные ночи. Заметив, что человек проснулся, Масяня тут же спрыгнула на пол и замяукала около пустой миски. Значит, просит еды. Нецах поднялся с постели, надел домашнюю футболку с изображением рок-группы, и зевая, зашагал на кухню. — Ну что ты, только недавно тебя кормил. — Мяу-у. — Хорошо, сейчас насыплю… Он подошел к шкафчику около окна и вытащил пакет с кошачьим кормом. Наклонился, насыпал корм в миску и с улыбкой погладил кошку, которая уже жадно хрустела съедобными опилками. А Нецах смотрел на бескрайнее и глубокое, серое, голубое, розовое небо с простирающимися во всей красе клубистыми, величественными облаками и был счастлив, и думал о простом, думал о маме. И все комнаты навевали особенное чувство близости. Такое, что прикоснувшись к стене и ощупав дряхлые обои, от блаженства пронесется дрожь по коже. Но тут из окна раздалась сирена. Юноша вылез в окно и посмотрел вниз. Зловеще блистая своими яркими синими-красными огоньками, к подъезду примчалась скорая помощь, а из машины вышли врачи. «В мою квартиру идут. Они за мной пришли», — подумал Нецах. Он не на шутку разволновался. Сердце начало стучать, аж выпрыгивать из груди, Нецах в панике забегал по всему дому. Спотыкаясь об свои ноги, он искал укромное место, чтобы спрятаться, но в глазах начало темнеть, темнеть… Он проснулся на кровати совсем голым, белым, как девственный снег. Во рту чувствовался вкус земли, и на зубах скрипел песок. В комнате было темно, ничего не видно. Но было слышно, как кто-то прерывисто дышал. И кто-то трогал его руками. Колени, бедра, пах… За окном проехала машина, и полоски лунного света блеснули на чужом силуэте. В этом силуэте Нецах узнал Йесода Это необычное, залитое сладким румянцем лицо и эти искорки из медовых глаз никогда не принадлежали ему. И Нецаха он страстно целовал в грудь, лизал соски, кусал белыми змеиными зубками беззащитную кожу, вплоть до отчаянного крика. Пальцами своими он скользил по самым интимным, скрытым ото всех местам. Хоть всегда Нецаху было все равно на себя, все равно на свое тело, он не понимал. Ведь не может такого быть. Ему было неловко, но очень жарко. И ничего не видя, он чувствовал, как среди переплетений ночей и страсти горячий твердый орган касается его промежности. Нецах глотнул воздуха и прошептал досадно: — Лучше бы задушил меня. И снова очнулся. Под телом не было кровати, была холодная зеленая плитка, а вокруг стояли черные стены, и висел черный потолок. Монитор компьютера надоедливо пищал, около розетки разлилась вода из бутылки. Волосы и лицо неряхи тоже намокли. Он сел. Холодная вода неприятно стекала с лица и волос, но во рту ни капли. В бутылке ничего не осталось, а пить хотелось сильно, хоть с пола слизывай. «Это было неправдой, я спал…», — рассудил наркоман о случившемся. «Какой-то странный трип получился». На ногах лежал кусок ткани, напоминавший тряпку, и Нецах заглянул под него. Простое слово — ржавчина. Большего он не видел, но захотелось улыбнуться. Потому что его тело медленно умирает, это точно приятная новость. Вот только самоубийца оставался совсем спокойным, будто бы еще дремал. Комната казалась необычно просторной, но, как и прежде, до ужаса грязной. Сотрудники отдела плевать хотели на своего руководителя, что уж говорить о его кабинете. Пускай убирается сам. Поэтому унылой лампочке только и оставалось, что освещать крошки мусора, шприцы, да исхудавшее, покрытое пятнами лицо сефиры. Нецах прижался бочком к стене и остался лежать, прислушиваясь к тишине. Изредка полы скрипели, и одежда шуршала, когда Нецах, вздыхая, ерзал на полу. Но он все слушал и слушал, пока в кабинет не зашел Йесод. Какой-то странный: весь взъерошенный и лицо ободрано до мяса… Он ведь никогда не царапал лицо! А Нецах обо всем догадался. Он подумал: «А вдруг я и сейчас сплю?» Сейчас наркоман просто игрушка в руках собственного сознания. Оно вытаскивает самые разные картинки из уголков разума: приятные воспоминания, искаженная правда, небылицы и сумасшествие. — Добрый вечер, — сухо поздоровалась сефира. Он был одет в строгий деловой костюм, какой часто можно встретить у офисных сотрудников, и свет из коридора ясно очерчивал грубоватый силуэт. Пылкие, янтарные глаза каждый день внимательно читали сотни документов; они смотрели на мучения сотрудников и молча говорили с Нецахом о своем — честном и живом. Стоит ли доверять этому образу? Вдруг на самом деле Йесод выглядит по-другому? «Но это похоже на реальность…», — ответил себе Нецах. Пройдя вдоль комнаты к лежащему телу, Йесод остановился. Когда парень увидел под столом лужу воды, он лишь смиренно вздохнул и выключил провода из розеток. Потом он вытер пол. — Я принес попить. Держи. Только не надо её снова разливать, — Йесод поставил бутылку рядом с Нецахом. Тот сразу ухватился за неё, и с дрожью в ресницах, большими глотками начал пить. Когда-нибудь Нецах проснется, и окажется, что все это время он находился в коме, и никакой корпорации с больными и несчастными людьми вовсе не было. А он, доверчивый, только догадывается об этом. — Почему ты это сделал? — спросил Нецах, разглядывая багровые раны. — Не имеет значения, — снова отрезал Йесод. Но тут он нахмурился и едва слышно возмутился: — Стой, ты весь мокрый… Йесод наклонился и протер салфетками лицо. Сегодня важный день, сефиры непременно должны прийти на собрание, и Йесод хотел позаботиться об отделе Безопасности в первую очередь. Он подхватил бездельника за руку и начал его поднимать. Но Нецах не хотел вставать, он опустил голову и, прижимая тряпку к коленям, бубнил себе под нос. Причем говорил таким голосом, будто сейчас заплачет. Йесод отпустил его и сощурил взгляд: — Что? — Я не могу… — Нецах сидел, все ближе сгибаясь к полу. — Тебе нужно вставать. Вставай. Но он не слушал, всхлипывая, лишь сильнее выгибался, и губы его дрожали: — Признайся, ведь тебя нет. Я проснусь, и тебя не будет. Тебя и вовсе… никогда не было. К носу приставили трубки, он остался один среди капельниц. Прикован к кровати и видит кошмары. В этих снах есть Йесод — вот главная причина, по которой он еще не отправился на тот свет. И таково наказание. Сущий ад. Но эту идею Йесод еще не успел понять. Он не знал, что делать, просто молчал и не мог ответить. Не впервые перед ним плачут люди, он чувствовал их, но не утешал. Только с Нецахом, осторожно, он начал учиться. Все также было тихо. И настроение у воздуха было кроткое, спокойное, хоть его и перебивал изощренный запах наркотиков. Йесод опустился, молча убрал зеленые волосы с лица и поцеловал влажную щеку. Между тем Нецах положил голову на плечо друга, закрыл глаза. Он дышал глубоко, и от тела исходило напряжение, которое быстро передалось Йесоду. — Пожалуйста, побудь сегодня со мной, — вздохнул он и расслабился сердцем. — Понимаешь, нам нужно поговорить кое о чем. Дрожащим, но суровым голосом Йесод ответил: — Буквально через двадцать минут состоится важное собрание по поводу безопасности верхних отделов. Ты обязан там быть. Нецах дернулся и вжался в стену. — Черт возьми, Йесод, я туда не пойду! Придумай что-нибудь, я не пойду, — он почувствовал, с каким осуждением на него уставились, но продолжил. — Прошу тебя, вернись сюда, когда сможешь. Йесод отвел взгляд в сторону, поднялся и заходил по комнате. Пыль в кабинете засуетилась тоже; под ботинками скрипел мусор, из-за чего у наркомана разболелась голова, однако сефира так глубоко окунулся в размышления о выборе, что ничего не замечал вокруг себя. Наконец, он заключил: — Ладно. Тогда жди здесь и никуда не уходи. Приду через час. Придется снова врать Анджеле. Это гадко и боязно, ведь нарушая правила корпорации, можно поплатиться слишком дорого. Йесод посмотрел на искривленное, уставшее тело, дико печальные, красные глаза и вышел из кабинета. Следующая дверь противно пискнула.

***

Нецах лежал и рассматривал свои руки: под кожей выступали рельефные вены, в ногтях забилась грязь. Вздохнул и посмотрел на часы — прошло только десять минут. Но потом он перевел взгляд на угол комнаты и прямо-таки застрял в нем. Во рту выделилась слюна. Ну хоть каплю, каплю этого чудесного вещества… И ведь нельзя — это последнее, что у него сохранилось. Можно потерпеть и заменить жижу энкефалином, но толку будет мало. Энкефалин стал обычной пустышкой и даже чудилось, что это средненький алкоголь, хмельной, прямо как пиво. Зависимость от наркотика ломала беспощадно и с каждой минутой набирала все большую силу. Он ждал. От беспомощности Нецах с размаху ударил стену ногой и стиснул зубы, превозмогая жалобный стон. Безвольная, тупая злоба охватила его. Ненависть к корпорации остыла еще в прошлом столетии. Больше всех на свете Нецах ненавидел себя! Посмел запретить дозу! Почему? Нецах зарычал, и вцепился в свою одежду, мечась, оторвал пуговицы и разорвал рубашку по швам. И ударил себя, что руку свело в судорогах, сжал шею, но как назло все еще ловил ртом воздух и дышал. И казалось, что голова взорвется, с треском разлетится на кусочки. Заржавелые ноги, которых Нецах прежде не чувствовал, с удвоенной силой отдали всю боль, что сдерживал наркотик. От этой адской боли он вскричал. Кровь в теле запульсировала ясным огнем — само тело взбунтовалось против вести о том, что организм лишают удовольствия. Снова ручьем полились слезы, скребя ногтями по полу, Нецах прополз к углу кабинета и вытащил из тайника пакетик с наркотиком. Смесь уже застарела, но даже в таком виде оставалась желанной. Наркоман вытащил пачку со шприцами, набрал жидкости и небрежно вколол в ногу. Он лег на пол и усмехнулся самому себе. Плавно, по всему телу волной разошлось приятное тепло. Хотя нет, где-то в кончиках пальцев и на носу ощущался неожиданный холодок. Больше он не чувствовал боли, совсем никакой. И постепенно на лбу выступили капельки пота, стало жарко, как летом на пляже. Нецах снял с себя рубашку и остался в чем мать родила — только в одних носках и трусах — хотя он совсем не осознавал, как нелепо выглядит. Скоро вернется Йесод, и хотелось бы, чтобы он тоже смог испытать это наслаждение и покой. Нецах обнял бы его и никуда, никуда не пустил! Все равно, кто и за что будет ругаться, это совсем не важно по сравнению с безграничной гармонией леса, по которому они будут ходить. Неизвестно, сколько времени он пролежал, потому что когда Нецах смотрел на часы, стрелки двигались с бешеной скоростью и он пугался их. Дальше — короткие и обрывистые слова, эхом раздающиеся в голове, душнота… Только одна фраза явственно сохранилась в сознании Нецаха: — Извини, мне пришлось задержаться в своем отделе.

***

Сквозь тонкую пленку свет пронизывал глаза, впадая красным цветом в мозг. Нецах жмурился и улыбался. Узкие, крохотные зрачки — сколько раз Йесод их видел! И сколько раз прощал… А у наркомана тем временем уже грудь разрывало от смеха. И правда, этот Йесод казался таким уморой со своим серьезным, осуждающим видом, что Нецах, проглотив смешинку, только и повторял «Гадюденька», да «Гадюденька», вместо всем известного «Гадюка». — Как дел-а-а? Ой, что-то трясется так… — его тело ослабло, и тоже дрожало, он едва ли смог всползти поближе к своему другу. Когда Йесод вернулся после собрания, забрал необходимые вещи для работы, взял печенья, и наконец пришел к Нецаху, то встретился с ужасной картиной. Опьяненный, он пел песни из жанра «пост-панк». На многочисленные вопросы Йесод ответа не получил и пришлось отвести наркомана в лазарет. Из-под одеяла возвышалась чудаковатая глыба — это Нецах, шурша, успел заползти туда, запутаться и потеряться в темноте. Ноги друга казались единственным спасением. — Я тебя совсем не вижу. «Гадюденька» заработался, забыл про меня… Вздохнув, Йесод освободил беднягу от одеяла и уложил рядом с собой. Так аккуратно он делал все это, будто боялся сломать крохотное существо. Но существо это вовсе не маленькое, оно занимало большую часть кушетки и было на голову выше Йесода. — На данный момент сложилась такая ситуация, что работать приходится круглыми сутками. Честно, не успеваю даже поспать, — последние слова он выговорил с заметной усталостью: — Сейчас… все стало слишком сложно. На кушетке было так тепло и спокойно, что трудоголик с радостью бы отложил работу и вздремнул часок-другой. Но это только мечты, ему давно пора садиться за документы. Лишь синий говор и выстрел пистолета навещали его по ночам. Иногда больной поглядывал в лицо Нецаха, розовое и перекошенное, потом растерянно опускал взгляд к его ногам и безутешно всматривался, хмурясь, обратно возвращался с озадаченным выражением лица. Йесод на минутку закрыл глаза, собираясь мыслями, но вдруг почувствовал вместо запаха йода приближающуюся плесень, и что-то еще, бурно проясняющее воспоминания. Притянувшись к лицу возлюбленного, Нецах некоторое время задумчиво смотрел, вдохновенно плыл стеклянным взглядом по коже. Сухими и горячими, как раскаленный свинец, губами он поцеловал щеки и засохшие раны на лице, затем тронулся ко рту, обжигая частым дыханием. — Как же хорошо… — протянул он медленно, с наслаждением зацеловывая парня. Но в этот раз Нецах собирался сказать о большем. Теперь он не мог нормально говорить, но все еще хотел выразить этот восторг, прокричать спасибо миру за то, что есть наркотики. Наклонил голову набок, диковато лизнул мягкие губы, а затем резко укусил. Йесод зашипел и отодвинул от себя голову чудака. Однако, промолчал. А тот, вздрагивая, медленно и тихо заговорил: — Спрячемся в стене, а там… Вон, лыбится. Печенье. Он зашевелил рукой по кровати, сжал простыню, но печенье никак не бралось в руки. И сидел минут так пять, беспомощный, смотрел перед собой, в то время как печенье лежало совсем далеко от него. Каково было удивление, когда Йесод преодолел законы пространства и так легко получил желаемое! — А-а-а? Как ты это сделал? — он взял печенье из рук, повертел его, рассматривая со всех сторон, и начал есть. Крошки сыпались на простынь, Нецах ел очень долго, и по-тихоньку его клонило в сон. Йесод потряс его: — Не спи, скоро уходить. — Ага… — он с трудом разомкнул веки и поглядел наверх. — Что ты так на меня смотришь? Рассла-а-абься… — Просто не понимаю. Как ты можешь ходить с этой… этой… — парень закрыл рот руками и отвернулся, подавляя рвоту. — Твои ноги, нужно срочно помочь тебе. — Нет здесь ничего… Вдруг Йесод начал его поднимать: — Дурак, твои ноги гниют и чернеют, вместо ног у тебя обрубки мяса и костей! Я тебя донесу до медицинского отдела, проведем ампутацию, чтобы зараза не прошла дальше. — Ну подожди… Нет… За одно мгновение Йесод взял бутылку и плеснул холодной водой в наркомана. Вскрикнув, Нецах вытаращил глаза и резко сжался в комок, непроизвольно, беспорядочно дергаясь. И также разжался. Этот холод ненадолго отяжелил его разум, спустил с небес на землю и заставил посмотреть на Йесода, превозмогая туман радости. От того веяло истеричной тревогой, едва заметной по подергивающимся пальцам и уголку рта. — Значит, ты видишь это так… Я уже думал об этом, когда… — Пошли, — в этот раз он не желал больше слушать сонный бред Нецаха. — Понимаешь, я не умру. Все равно буду жить в твоих мыслях, воспоминаниях… — он мечтательно улыбнулся, а затем обнял Йесода и ткнулся ему носом в грудь. — Обними меня. Страшно. Йесода бросило в лихорадку, то в холод, то в жар. Липкая плоть прикасалась к его телу сквозь свитер и штаны. Он уже не видел этих ног, но чувствовал их зловонный, сладковатый запах. Йесод застыл на месте и даже не двинулся. Единственное, что его руки смогли сделать, это просто обнять Нецаха, прижать ближе к себе гниющее тело. Наркоман что-то забормотал. Йесод приподнялся и задержал дыхание, кончиками пальцев дотронулся до его ноги. Желтоватая слизь стекала на мясо, обнаженную кость. Теплая. Перчатки остались чистыми… «Это почти то же самое, что я вижу на своей коже. Но сейчас оно выглядит немного по-другому. Терпимо», — он сам не замечал, как по необъяснимой причине ему становится легче. Они пролежали так несколько минут, пока Нецах не прошептал: — Если бы ты пристрелил меня, ничего бы не поменялось. Моя жизнь здесь… Йесод внимательно прислушался. — Когда я вижу, как вдоль горла разрезают тело человека… Жить гораздо страшнее. И тебе. Мы можем сделать это вместе. Замути энкефалинчику и таблеток у Ход. Мы… — это не его мысли. Это мысли того обреченного, убитого человека, каким Нецах был до принятия дозы. Потому что невозможно говорить такой ужас со счастливым лицом. — Я не буду это делать, — холодно отрезал Йесод. — Ты расширишься в сознании. И почувствуешь свободу… Йесод снова закрыл глаза. Это была очередная ночь, наполненная душевным разговором. Раньше они часто встречались друг с другом, общались до самого утра, а теперь это стало большой редкостью. Наркоман снова перескочил на новую тему: — Помню, как лежал в больнице… — С того времени ты сильно изменился. Из-за наркотиков, в частности. Тикали часы и становилось поздно. Время, проведенное вместе с тем, кого любишь всегда идет быстрее обычного. — Хочется спать… — челюсти двигались с трудом, теперь наркотик с новой силой ударил в мозг и полностью расслабил мышцы. Его действие скоро закончится, это последний подарок перед уходом. — Тебе тяжело говорить, — Йесод гладил Нецаха по голове и спине, где отчетливо выпирали ребра и показывали всю худобу мужчины. Тонкая кожа светилась на фоне темной комнаты, но сливалась с белым одеялом. Таилось в этом месте что-то загадочное и доброе, что удерживает в себе человека. Вспоминалось прошлое, и нагоняло тоску, веселую тоску о том, что никогда не было. Только от боли понятна эта горькая радость. Ни с того ни с сего Нецах начал: — У тебя хорошие руки, не гнилые, — он взял вторую ладонь в свои руки и провел пальцем по грубой коже перчаток. Его глаза заблестели от слез и в них отразился трепетный огонек света. — Я счастлив видеть тебя. — Я… я тебя тоже, — Йесод слегка покраснел. Никогда раньше он не признавался в любви. Скрипнула кушетка, Нецах согнулся. Его грудь стала судорожно подниматься и опускаться, дышал он со свистом. И появился непрерывный бубнеж, переходящий на шепот, горестный, сожалеющий. — Тише. Я буду с тобой, — пообещал Йесод, окончательно забыв о своей работе. И может быть, они навсегда бы остались в этой ночи. Завтра, и послезавтра, так до конца своих дней, сияющие.