Край, где сходится океан с горами

      Ещё будучи девочкой, она любила рассматривать свои длинные, красивые пальцы. Отец как-то даже сказал, будто с такими рождаются великие музыканты. На вполне закономерный вопрос, чем великий музыкант отличается от пастушка Йовани, игравшего каждый день на флейте. «Глупая, великий музыкант аккомпанирует Богам, купаясь в лучах златого Солнца», — отвечал батюшка грустно. Малышка так и не поняла, откуда в голосе родителя взялась эта безнадёжная, смиренная печаль.              Вспоминая тот момент спустя годы, Фина наконец-таки осознала — ошибка. Когда рождается человек с качеством Бога — это ошибка, ведь люди не могут ни тягаться с Богами, ни идти против них. И если человек посмеет переступить сей естественный порядок, его будет ожидать справедливое наказание.              Да, именно так. Ибо люди всегда были, есть и будут лишь тенями Богов.              За шесть лет обучения девушка впервые побывала в директории: обычный кабинет, явно тяготящийся своей обыкновенности. Творческий беспорядок, знакомый всякому магу, здесь сменяла натянутая «официозность» интерьера — комната была до жути чистой и до мурашек на теле пустой. Один эпистолярный стол и почтенный старец за ним.              «Нам пришлось по душе твоё рвение отстаивать честь Школы…»              Фина сидела на низком табурете, не поднимая головы и не переставая сжимать перевязанную руку. Кровь остановили тут же, на месте, при помощи чудес. Произвёл целительное чудо сам Ледо и даже пожал девушке оставшуюся руку. Холод его рукавицы тогда пробрал до глубокой дрожи. «Для человечьей девчонки ты сражалась достойно!» — сказал он, и таурус его разберёт то ли это издёвка, то ли недвузначный намёк. Если бы крепкие руки Лорри, обхватившие тогда волшебницу, она бы пала на колени сей момент и разрыдалась. От страха…              Нет, она не слушала похожую на комариное жужжание речь управителя Школы. Она продолжала видеть перед собой капитана серебряных рыцарей прямо во взмахе. Следующей картинкой перед очами всплывала её отрубленная кисть, несколько раз передёрнувшаяся от резкого перепада давления в крови. Посох выкатился из ослабших пальцев и медленно, с противным шумом покатился к сапогам одного из божьих воинов. А потом лицо Лорри… Перекошенное, изумлённое и обеспокоенное, словно бы все эмоции разом отразились в нём одномоментно. По сравнению с тем, сколь кататоничным казался Ледо, блистающий в лучах полуденного Солнца Бог. Да… в Богах и вправду не было человечности. И между тем они выглядели куда человечнее тех истуканов и зевак, собравшихся в потворную толпу, с упоением и самопрезрением тянувшихся к божественному.              «Ваша история может приобрести немалую известность».              «Вам стоит встретиться с Четырьмя Рыцарями Гвина для соответствующего признания. Это может повлиять на интенсивность торгового оборота Винхейма со столицей».              Что они говорят? Четыре верных всадника Гвина? Великан, убийца драконов, великая мечница и самодовольный волколюб. Так, по крайней мере, о них отзывались в Школе. Фина склонила голову ниже, и вот уже волосы касались колен, измятого кафтана в бурых пятнах крови и обрубка руки.              — Мне… нужно отдохнуть… — выдавила из себя волшебница, жалобно улыбаясь. Совет директории во главе со старцем многозначительно покивали и разрешили идти.              На четвёртом году обучения пропала Пелопа. Дочь зажиточного купца, кукольная красавица, столь утончённая, сколь ей позволяла студенческая тяжба. За ней неизменно вились юноши с мужского корпуса, заглядывались и преподаватели. За красивые очи она снискала любезности даже со стороны брата Кайла, коему претили, казалось, все особи прекрасного пола. Только брат Симон единственный игнорировал молодую красавицу, что попросту не вязалось с его образом женолюбца, на чьём счёту могло значиться без малого четверть женского корпуса. И вот однажды Пелопа пропала, словно бы её никогда и не было. Сначала она просто не появилась на занятиях, и никто не обратил на то должного внимания — подумаешь, с очередным юношей гуляет. Прошёл день, два… Хранительница Огня приказала Кайлу и Симону отыскать пропавшую душу.              Пелопу нашли в одной из башен, растерзанную каким-то зверем. Нечто выдернуло насилу часть позвоночника из спины жертвы и остановилось, обглодав немного ступни. В позвоночнике не хватало нескольких костей и… человечности. По-видимому, обезумевшее чудовище пыталось поглотить душу несчастной, но хватило его лишь на человечность.              В тот день Лорри как сквозь землю провалилась; к девушке явился Симон и кратко пересказал обнаруженное им с учителем в башне. «Не беспокойся, брат Кайл, имеет в виду подозреваемого — тебе ничего не угрожает», — сказал он монотонно, даже нудно немного, точно бы усталый лектор во время урока. «А Лорри?» — вопрос Фины остался без ответа. Она начала подозревать, что в стенах Школы происходит нечто страшное и её просто не хотят пугать. Лорри наверняка знала… Возможно, с самого начала. И всё же никто ничего не говорил: люди вокруг притворялись, будто всё хорошо, будто так и должно быть. Подумаешь, случаются несчастья с людьми. Вот и сейчас зверь напал на девушку и перегрыз ей горло — такое ведь сплошь и рядом в городах происходит, правда?              Изнеженное сердце девушки не могло примириться с таким исходом. Не могла она без конца закрывать глаза.              У входа в жилое расположение её встретила совсем ещё юная Хранительница Огня. Девочке едва можно было дать больше четырнадцати лет, тем не менее уже её глаза укрывала повязка (признак добровольного ослепления), а платье сменилось на однотонную мантию пепельного раскраса. Светлые волосы уложены в безукоризненную косу.              — Я вас ждала, госпожа Фина, — Хранительница с почтением поклонилась, — брат Симон беспокоился по вас. Он хотел выразить свои глубочайшие соболезнования случившемуся и вашей… утрате… Прошу, не держите на него зла.              — В-всё в порядке, — волшебница почувствовала себя вдруг неудобно и принялась глупо улыбаться, пускай её собеседница и не могла видеть.              — И… пожалуйста, в течение сегодняшнего и следующего дней не покидайте пределов расположения, — между тем тихо продолжила девочка.              — П-почему?              — Не могу знать — приказ.              — Что?.. — Фина ощутила опять, как внутренности стягиваются в животе, как рвотный ком лезет к горлу. — Чей это приказ?              — Не мог-              — Чей?! — девушка сама не понимала зачем, но схватила несчастную низкорослую девчонку за ворот и притянула к себе. — Отвечай?              — Брат Симон приказал собрать всех студенток в расположении, — Хранительница сдалась на удивление быстро. В её голосе отчётливо звучал детский испуг. Она не успела привыкнуть к новому положению и не отдавала отчёта в том, что по идее никто не смел с ней так поступать. — Он сказал, что сейчас в женском корпусе опасно…              — Л-лорри в расположении? — на одном вдохе спросила Фина, отпуская бедную малышку.              — Нет, — девочка поправила юбки и ворот и отступила от сумасшедшей волшебницы на шаг, — брат Симон как раз отправился на её поиски…              Девушка уже не слушала. Несмотря на жалкие попытки Хранительницы Огня её остановить, она бросилась в глубь женского корпуса, даже не прихватив посоха, без коего не могла колдовать. Она бежала и бежала, ветром пересекая коридор за коридором. Заглядывала в каждую приоткрытую дверь, кричала и звала имя любимой. Она ведь находилась подле неё совсем недавно, отвела в директорию и сказала, что будет дожидаться в расположении. Её и так целый день никто не видел. «Да что же тут происходит?!» — всё вертелось в уме наивной волшебницы, пока она взбегала по лестнице на новый этаж, дабы повторить поиски. Достаточно скоро бегуница начала выдыхаться, однако темп не сбавляла.              Всегда приветливое здание женского корпуса, обыкновенно оживлённое нескончаемым говором весёлых обитательниц, ныне пугало непривычной, физически ощутимой тишиной, словно бы некто вырезал из сего счастливого мирка все светлые тона. Факелы и свечи не горели — пришлось призвать светящийся шар для усиления видимости.              Наконец Фина нашла себя в просторном помещении — красном уголке корпуса, где обыкновенно справляли молебны последователи культа Гвиневер, молящие у доброй Богини женского здоровья и скорейшего прихода беременности. На сей раз возле разрушенного алтаря различались чьи-то фигуры. Распростёртое тело женщины в самой вульгарной из всех помыслимых поз возлежало на останках алтаря. Раздвинутые ноги конвульсивно подрагивали, пока из разорванного полового отверстия, сравнимого теперь диаметром с тазовой костью, вылезал жуткий младенец. Выпотрошенный живот и кровавая пена на губах несчастной жертвы прямо говорили, сколь долгой и мучительной оказалась её смерть. Серо-голубой, с чешуйчатой кожей плод продолжал медленно выходить из измельчённых в фарш половых губ, царапая плеву. Вместо рук у неизвестного существа выходило из туловища несколько отростков-щупалец с присосками на концах, а само тело испещрили наросты, похожие на чумные опухоли. В клыках младенец держал виденную Финой всего раз и то на рисунке маточную трубку… Нет, существо в принципе вытаскивало вместе с собой всю матку, попутно пожирая её. Вот яичники мёртвым грузом шлёпнулись об пол, и отвратительное чудовище встало на ноги.              Брат Симон лицезрел всё происходившее с ледяным спокойствием, точно бы ничего в сей сцене не могло поколебать его решительности. В правой руке он держал булаву, а в левой колокольчик, исходящийся светом.              — С-с-с-си-и-и-м-м-м-о-о-н! — пискляво заверещал младенец, периодически изрыгая остатки непереваренной матки. — Я-я обрё-о-л бес-су-ме-р-ти-е! — его писк звучал страстно, полный наслаждения и неги.              — Нет, старый друг… — Фина не узнала тона своего друга. Железный, без малейшего намёка на хоть какую бы то ни было эмоцию. — Ты стал чудовищем.              В следующий миг раздалось неприятное хлюпанье. Симон с чудовищным спокойствием, сильно не напрягая мускулов, ударил уродливого младенца наискосок в голову. Новорождённое отродье отлетело на несколько локтей и шлёпнулось невидящим ликом в одну из колонн. Прежде чем существо успело подняться или хотя бы развернуться, над ним уже стоял клирик, подняв руку в замахе.              — Ни-е-ет! Сьто ты делаесь?! — замурчал, закукарекал, замычал, запищал младенец на все животное лады, пятясь в сторону от священника, однако дробящее оружие не замерло и даже не помедлило. На этот раз булава раскроила отродью глазницу, с куском вырвав из его тела сизоватое глазное яблоко. Младенец забился на полу в агонии, неистово вереща и хрюкая. — Ни-ет! Нет! Ни-е-ет! Позялуйста! Прекрати-и! Прекрати-и! Прошу! Молю! Си-имо-он!              Но брат Симон не останавливался, но продолжал упорно и рутинно взводить холодное оружие и опускать его. Противное хлюпанье, треск мягких костей новорожденного заполонили помещение. Отродье плакало и стонало, молило о пощаде, только священнослужитель оставался непреклонен.              — Э-это зи я! Кайл! Кайл! Ни-ет! Прошу! Прошу! Больно! Больно! Больно! Больно! Больно! Больно!              Новый удар, а за ним второй.              — Я зи воспитал тебя! Вырастил как сына! Милый! Родной! Ни-ет! Умоляю!              На сей раз амплитуда атаки увеличилась, что сказалось на почти оторванном щупальце.              — Больно! Больно-о! Гы-ах! Я никого… не!.. Я никого не убивал! Эта та дифчонка! Позялуйста! Ни-ит! Больно-о-о-о! Ах-грх!              Постепенно туловище ребёнка превращалось в густую, бордовую кашу. С каждым разом становилось сложнее отличить, где какая часть тела. Одна голова непонятно как уцелела. Да и само существо, несмотря на мученические стенания, до сих пор не отдало Нито душу, жалобно плача и моля о пощаде.              — Я сделаю сьто угодно! Клянусь! Я никого не трону! Я уйду! Я заплачу! Я буду твоим рабом навеки! Прошу! Прошу-прошу-прошу-прошу! Остановись! Мне очень больно! Мне больно-о! Я не чувствую тела! Я ничего не вижу! Я ничего не слышу! Только боль… боль! Как же больно! Милый, родной! Кто-нибудь! Симо-он! Больно-о-о!              Брат Симон придавил сапогом горло несчастного и перехватил булаву по удобнее, после чего с тем же пугающим безразличием продолжил месить полуживые останки, покуда не кончился плач и кроме приевшегося, вездесущего хлюпанья не осталось никаких звуков во всём мире. Наконец, убедившись, что младенец более не подаёт каких-либо признаков жизни, клирик снова взялся за колокольчик. Сверкнула золотая молния, разрывая электрическим зарядом воздух, и мясной фарш едва родившегося создания разлетелся во все стороны. У колонны по-прежнему стоял Симон и ровно глядел на обугленные останки. Грохот от удара молнии оказался столь велик, что с потолка с шумом свалилась люстра.              Забрызганный кровью священник обернулся к застывшей девушке и лучезарно улыбнулся.              — Всё кончено... — сказал он равнодушно и сплюнул на то место, где минуту назад бился в предсмертных конвульсиях монстр. — Делай с ней что хочешь… — и кивнул головой в сторону стены, где в тени притаилась дубовая дверь. — Однако вам более здесь не место.              Если прислушаться, то из-за двери доносился чей-то тихий, безрадостный стон. Полный безумия, но такой знакомый.