Сложная семейная связь

      Руки тряслись. Неизвестно от чего: то ли от напряжения смешанным с волнением о предстоящем и возможном разговоре, то ли от страха быть отвергнутым по всем фронтам. Каждый раз, когда его ноги начинают подниматься в гору, тело пробивает внутренний ужас — а вдруг опоздал? Иной раз кажется, что он не был настолько потерян, когда только стал главой ордена, который нужно было поднимать с колен. Лёгкие как будто стали дрожать от холода, дыхание прервалось и не пыталось возобновиться. Неужели он здесь и задохнётся от накативших эмоций, не сказав все того, на что решался так долго? Нет. Ползти будет, но посмотрит в бесстыдные глаза Вей Усяня. Многое нужно высказать, многое нужно озвучить, на многое нужно решиться.       Расстояние до пещеры с каждым шагом уменьшалось как будто на ли. В голове била мысль развернуться и уйти в обратном направлении, но гонимая на все стороны света. Он долго молчал, долго терпел. Они братья, они друзья, они с детства вместе. Так почему Вей Усяню можно действовать, как он хочет, а Цзян Чен должен терпеть и делать всё по правилам? Не равноценно, но явно обычно. Сейчас он отдан самому себе, родителей нет в живых, шидзе выйдет скоро замуж, значит он может сделать это, вернуть брата в родной орден и если решиться сказать обо всём.       Вени боятся его и расходятся по сторонам, стараясь не смотреть не то что в глаза, а даже на него. Волновать его данный факт не должен, но где-то на задворках разума больно кольнуло. Вей Усянь точно не боится. Вей Усянь точно бесстыдно посмотрит прямо в глаза. Вон он, этот дурак, уже рукой машет, крича имя. Вроде, по небылицам и рассказам, должно потеплеть на сердце, только стало в разы холоднее. Сколько можно кидаться из крайности в крайность? — Цзян Чен, — в один прыжок оказался около него, держа это идиотское расстояние, — не ожидал, что ты сегодня зайдешь. Но я рад тебя видеть. «Ещё бы! Я твой родственник, в отличии от Лань Ванзцы.» — Век бы к тебе ещё не приходил, — бросил и пожалел разом. Он не за этим пришёл сюда, хотя отругать этого бездаря есть за что. Бросил косой взгляд. Совсем белым выглядит в этих грязных черно-красных одеждах, а губы слились с цветом лица; синяки под глазами ярче красного на одежде. — Что ты собираешься делать дальше? — Цзян Чен, — тихо позвал брат, из-под челки смотря, — мы же уже всё решили. — Ты вот так просто кинешь орден, шидзе и меня ради каких-то Веней?! — парень клялся, что будет сдерживать злость, но взять себя в руки категорически не мог. Было обидно, как в детстве, а может сильнее. Бесил факт, что ещё чуть-чуть и он готов будет разрыдаться от безысходности здесь, на глазах бесящего брата. — Я не могу по-другому, — по прежнему тихо. — Неужели ты так просто нарушишь своё обещание?! — ярость бурлила вместе с обидой. Он не должен сейчас на него срываться — это не правильно. Не за этим он сюда шёл. Его вела другая мысль, другие эмоции и чувства, которые не давали спокойно спать по ночам, углубляясь в душе. Они медленно и верно окутывали его сознание, чтобы не в нужный момент заиграть яркими красками, а до этого мучать мелкими деталями. — Если ты продолжишь здесь находиться вместе с ними, я не смогу тебя защитить! — Меня не надо защищать, я сказал тебе, что мои действия никак не влияют на орден, — взмах руки перед глазами был замедленным, Цзян Чен видел, как при малейшем изменении положения колыхались одежды рукавов, но он не заметил свою же хватку на запястье перед глазами. Он смотрел на руку, не видя ничего. Сжимал сильнее, чтобы поверить… — Цзян Чен, что ты?       Сейчас — Пошли, — продолжительный взгляд в серые глаза, а потом быстрый на губы. Черт. Не здесь уж точно. Пальцы сжали чужое запястье ещё сильнее, ощущая холодность тела и кажется медленное биение пульса. Слишком медленного для человека. Что, черт возьми, с собой творит Вей Ин? В пещере всё было завалено, как когда-то в комнате в Пристани Лотоса. — Цзян Чен, постой. — Вей Усянь остановился, тормозя пятками по камню пещеры. Его пугала резкая смена настроения шиди, который повёл его внутрь пещеры. Но было ясно, что глава ордена Цзян хотел поговорить, а лишних ушей он никогда не терпел. Только… Они ведь всё обсудили поединком в последнюю встречу. Старейшина не думал, что брат не отступит и всё равно будет пытаться его вернуть. — Что-то случилось? — Да.       Ты и наши годы проведённые вместе. — Я тебя терпеть не могу. — Хах, — ухмылка на белом лице. — Я знаю, Цзян Чен. — Ни черта ты не знаешь.       Ты гений для других, а по отношению к самому себе ещё тот кусок дебила. — Ты просто представить не можешь, как я тебя ненавижу.       Неужели боль промелькнула в глазах напротив? Или он настолько отчаялся, что мозг сам себе подаёт каплю надежды? Тело Вей Усяня задрожало, а голова повернулась в бок, скрывая лицо. — Прости, это всё я виноват, если бы тогда не… — голос к концу совсем стих, кажется, Вей Ин потерял все силы разом. По его лицу скатилась слеза, которая упала с подбородка на ткань рукавов. Руки сами мяли себя, выдавая, как он нервничал. Он боялся, потому что ему знакомо чувство приближающейся истерики. Став тёмным заклинателем, Вей Ин ярко запомнил это чувство беспомощности и обречённости. — Да, виноват ты.        Он не сдержался и поднял глаза на названного брата, который стоял непоколебимой скалой, прожигая его взглядом. Старейшина вздрогнул, страшась правильности услышанного. Шиди ещё тогда обвинил его в нападении на Пристань Лотоса, но думалось, что это было сказано под сильным отчаянием, овладевшим Цзян Ченом. Он продолжал смотреть на брата, моргая, отчего слёзы текли по лицу. Как быстро его довели до слёз!       Заклинатель подошёл к нему, поднимая руку. Руки непроизвольно поднялись, готовые прикрывать голову от удара.       Такой печальный с нотками страха взгляд Вей Ина ещё больше всколыхнул всю сущность. Это было жестко, но по-другому… Но по-другому он просто не умел. Чувства всегда были для него слабым местом, за которые можно задеть. Поддавшись порыву (пока здравый смысл спал и не мог отговорить), он шагнул вперёд, приподнимая руку. Не укрылось то, что Вей Усянь сжался от его действий. Быстрее, пока рассудок не отговорил. Ладонь легла на скулу брата, поворачивая того к себе лицом полностью. Глаза зажмурены — готовиться к удару. Ему бы хотелось ударить, да не сможет.       Губы были такие же холодные, как и руки. Покусанные, шершавые. Цзян Чен не смог сдержать порыв (да не собирался этого делать, чтобы не прийти в себя), поэтому облизал, желая выровнять и почувствовать их. Тело в его руках вздрогнуло, а серые глаза открылись в непонимании происходящего. Лучше долго не смотреть. Он закрывает глаза, откидывая последний зов разума и мысли, углубляет поцелуй, пожелав запомнить на всю жизнь эти ощущения и, что перед ним Вей Усянь и никто другой. Руки сами хватают за тонкую талию, удержав на месте, когда тёмный заклинатель попытался дёрнуться. Цзян Чен один раз в жизни хочет себя повести бесстыдно и бессовестно, хоть второе маловероятно. Совесть все-таки он имеет и стыд тоже.       Отрываться от губ было страшно — это момент, когда может произойти всё невозможное: шисюн одумается и оттолкнёт, или он придёт в себя. Такого счастья ему не надо. Один раз, только один раз сделать то, чего хочется и отдаться омуту желаний. Столько лет хранить это чувство в себе, столько лет и не догадываться о нём. Чертовы Облачные Глубины и их второй нефрит. Пропади оно всё пропадом.       Вей Ин не мог понять многое, но действия своего шиди сейчас уж точно. Не успел он прийти в себя от поцелуя в губы, от которого ноги сделались ватными, и тело подалось назад, — как горячие губы спустились по шее, касаясь кадыка. Тело ещё раз вздрогнула от укуса. — Цзян Чен, ч-что ты д-де… ах! — парень уже переставал соображать, что происходит вокруг и где он. Равновесие терялось, поэтому руки рефлекторно схватились за ворот фиолетового ханьфу. Цзян облизал кадык, отстраняясь. Юноша громко выдохнул. — Что ты делаешь? — Просто молчи, — тихо и хрипло произнёс Ваньин прямо в губы брату. Ему надоело ждать особенно после этих рваных выдохов со стороны ненавистного шисюна. Пояс чёрных одежд подался не сразу, но одежды уже немного съехали, позволяя расцеловывать грудь и плечи. Очередной шумный выдох раздался над ухом, когда пальцы коснулись сосков. — Цзян Чен… — тихо, срываясь на стон, позвал друга Вей Ин. Его трясло и подкидывало в крепких руках. Он не знал, что происходит и к чему это такое поведение, но всё вызывало странный трепет во всем теле. Вей обвил руками шею брата, притягивая к себе. Хочется вновь почувствовать чужие губы на своих, тёплый язык, проходящий по губам. Ему стыдно за стон в грубые губы, которые мнут его. Ему будет стыдно перед Цзян Ченом и Лань Чжанем, но сейчас только шиди и трепет во всём теле, подгоняемый пеленой разума.

***

— Вей Ин, — справа доносится тихий голос. Голова своевольно оборачивается, ловя взгляд золотых глаз. Лань Чжань смотрит с беспокойством, поддавшись вперёд, — всё хорошо? — Не беспокойся, Лань Чжань, — Вей Ин отмахивается от воспоминаний того дня, который изменил многое в его жизни. Приход Цзян Чена перевернул обычный уклад жизни на горе с ног на голову и обратно, потому что Старейшина Илин ещё много дней пытался понять поступок друга и мысли, которые овладели тогда им. Это всё настолько странным и неправильным казалось тогда: любить одного, а носить ребёнка от другого. Также его разрывали похожие чувства к двум людям, которые, как он думал, не ответят взаимностью и даже начнут больше презирать. Сейчас всё более-менее решено — он сидит вместе с Лань Ванзцы, наблюдая за главой Гу Су Лань, который сражался с Цзян Ли и Цзинь Лином. Хоть детей было и двое, но было видно, что они хорошо держатся против такого сильного противника. Было заметно, что ребятня узнавала многие атаки клана Лань, поэтому легко уворачивались или блокировали атаку, съезжая с места, ведь запас духовных сил у Цзэу Цзюня был огромен. — Я просто вспомнил первую жизнь. Они и правда хорошо держатся. — Мгм. Брат часто с ними занимается, — произнёс второй нефрит, переводя взгляд на поле для тренировок, где брат и сестра решили вновь попробовать совместную атаку. Они не первый раз сражаются с главой Лань, поскольку только так их можно загнать на полигон. Да, глава ордена Цзян всегда настаивал, чтобы воспитанники сражались с более сильным противником, потому что по-другому никак нахвататься опыта и повысить свои навыки. Мужчина видел успехи дочери и племянника, гордясь и радуясь за них. Каждая их победа — это его успех и личная победа над многими вещами. Лань Сичень часто говорил, что дети делали грозного, хмурого Ваньина добрее: во взгляде появлялись светлые блики излучающие тепло, а губы переставали поджиматься от ярости и нервов. — Глава ордена Лань, — позвала мужчину Лилит, отражая один удар мечом. Тело пригнулось, наклоняясь в правую сторону, пока Цзинь Лин намеревался прыгнуть сзади. Это тактика была очень лёгкой, поэтому на неё надежды не было никакой, а уж тем более против опытного заклинателя, повидавшего войну. — Почему вы не прихватили Лань Сычжуя и Лань Цзинъ И? — Когда я отправлялся навстречу к брату и господину Вею, они только вернулись с ночной охоты, — ответил Лань Сичень, уходя от удара в спину от наследника Цзинь. Мужчине пришлось сразу ставить блок от летящего на него талисмана, который направлялся со стороны девушки. Вот это уж точно было от Старейшины Илин, который прославился своими разработками и талантами. — Куда ты их постоянно прячешь? — Цзинь Лин глянул на сестру, перехватив меч поудобнее. Его преследовал личный азарт, который хотел одолеть главу ордена Лань, добавив себе почестей, хоть и вместе с сестрой. Он никогда не принижал успехи А-Ли серьёзно, ведь большую часть тренировок и занятий проводили вместе и следили за друг другом. Парень хорошо видел, что кое-какие занятия наследнице Цзян даются легче, чем ему. Но на удивление это в серьёз не обижало и не трогало, ведь сестра всегда выделяла успехи Ланей и его, а господин Лань относился к ним одинаково, разве что более смело прикасался к Лилит, чем к Жуланю. — Свои таланты нельзя раскрывать, — хитро-гаденькая ухмылка появилась на юном лице, заставляя наследника Цзинь закатить глаза, а старшего Ланя улыбнуться. Когда эти двое начинали друг друга поддевать, его окутывало ощущения тепла, нежности и радости. Он связывал их с домом. Здесь главу Лань ждали и готовы были принять в любое время, какие бы трудности не посетили Пристань Лотоса. Звон — Чёрт, — наследник Лань Лин Цзинь. — Ну почти, — Лилит топнула ногой, отходя от Лань Сиченя, который удивлённо озирался. Если бы не инстинкты и годы практики вместе с опытом войны, то он бы не смог вовремя среагировать, отразив Суйбянь Шоюэ. Два клинка столкнулись лезвиями, производя звон. — Я тебе говорил, что нужно ещё было что-то сказать, — Цзинь Лин скрестил руки на груди, держа свой меч. — Ну мы и так долго исполняли план, ещё немного и я бы забыла свои слова, — немного возмущенно протянула Цзян, поворачиваясь к брату. Её руки вздёрнулись вверх и в тот же момент опустились вниз, задевая колокольчик. — Тебе давно говорю: «Сходи к лекарю. Травку попей», — Жуланю пришлось сразу же убегать, после сказанного. Он вечно подшучивал над памятью сестры, которая свои же идеи и планы забывала полностью, а вот почти все правила Гу Су Лань может рассказать от зубок посреди ночи и не разу не ошибиться. Она помнит всех девушек, которые приходили на смотрины к главе ордена Цзян, но иногда забывает титул второго нефрита. — Это ты у меня травку попьешь от длинного и острого языка! — Ты просто завидуешь моей гениальности! — Ахаха! — Вей Усянь заливался смехом от всей ситуации. У него скоро живот лопнет от такого безудержного смеха. Он уже давно повалился на Лань Чжаня, держась за живот и содрогаясь в конвульсиях. Его точно слышала вся Пристань Лотоса, как не больше, потому что взяв последние годы прошлой жизни, он никогда так громко не смеялся. — Что тут происходит? — грозный глава ордена Цзян появился на полигоне, осматривая суматоху. Видимо услышал громкий смех шисюна из кабинета и сразу пошёл сюда, желая разобраться в происходящем. Но Вей Ину было слишком смешно, чтобы хоть как-то взять в себя в руки, даже тихое поглаживание по руке Лань Чжаня не помогало. Он наслаждался моментом и своим смехом. Смех — это его фишка, которая потерялась в последние годы первой жизни, затерялась в пропасти адской боли, печали по утратам и глупым поступкам и в мимолётной, светлой радости, когда маленькая Лилит тянула ручки к его лицу, ярко улыбаясь. Не знав, что её окружает.       Он поднимает глаза на шиди. Ему вспоминается вновь тот день и рождение дочери. Смех затихает. — Счастье