Chocolate

      Комната растворяется.       Не медленно – взрывом. Стены, пол, воздух – все размазывается, как акварель под дождем. Запах кофе, еще недавно теплый и привычный, вдруг становится сладковато тошнотворным, точно гниющая плоть. Звуки – то глухие, как под водой, то режущие, как скрежет ногтей по стеклу. Цвета пульсируют: желтый превращается в фиолетовый, черный – в ядовито-розовый. Реальность ломается, как дешевая маска, и под ней – он.       Тот, кто всегда ждал в темноте за углом сознания.       Эррор не может пошевелиться. Он чувствует себя мухой, увязнувшей в смоле. Его держит что-то теплое, влажное, гибкое, как живые тени. Оно обвивает ребра, шею, запястья, вытягивая из него все: волю, голос, даже право дышать.       И над всем этим – глаз. Один. Огромный. Яркий, как раскаленный уголь. Ни злобы в нем, ни страсти – только голый, ледяной интерес. Как у ученого, наблюдающего за мучениями жука под линзой.       «Ты ведь не против?» - звучит в голове, хотя никто не говорит.       «Ты же сам подошел. Ты же молчал. Значит, хотел».       Эррор пытается закричать, но горло сжато. Пытается бежать, но ноги связаны. Он падает внутрь себя, в ту самую ночь, которую годами вычеркивал из памяти, как будто если не думать о ней, она перестанет быть правдой.       Внезапный стук в дверь. Мягкий, но настойчивый. Он возвращает в реальность.       Дверь приоткрывается. На пороге стоит Гриллби, в руках он держит бумажный стаканчик и пакет с пирожными. Он смотрит на сидящего на полу дрожащего Эррора, на широко раскрытые глазницы.       - Ты не ответил на звонок, - говорит он тихо. - Я подумал… может, тебе нужно просто, чтобы кто-то был рядом.       Эррор не отвечает. Гриллби не ждёт ответа. Он заходит, ставит шоколад рядом с пятном - намеренно, - и садится на пол в паре шагов, спиной к стене.       - Ты не обязан убирать то, что тебя ломает.       Молчание. Но оно уже не пустое. Оно заполнено присутствием.       Это молчание погружает Эррора в невеселые воспоминания. Хотя он бы назвал их кошмарами – такими далекими, нереальными, но тем, что снова и снова заставляет чувствовать себя грязным и жалким. Уже много лет он твердит себе: «Ничего страшного тогда не произошло». Но чем громче он это повторяет, тем глубже закапывает себя под слоями сарказма, грубости и молчания.       А теперь… этот кошмар выполз наружу.       - Он… - голос срывается, хриплый, почти неузнаваемый. – Он тогда сказал… что это нормально. Что я сам… сам этого хотел.       Гриллби не поворачивается. Не смотрит. Просто сидит.       - Найтмер? – спрашивает он без осуждения. Просто констатирует.       Эррор вздрагивает. Он не произносил это имя вслух уже… Сколько? Год? Два? Он даже в мыслях старался обходить его стороной, как будто слово может снова вызвать те щупальца из темноты.       - Д-да, - шепчет он.       - Ты не хотел.       - Я… я не кричал. Не оттолкнул. Я просто… замер.       - Это не значит, что ты согласился.       Эррор сжимает челюсти так сильно, что кости хрустят. Глазницы пульсируют пустотой, но внутри – огонь. Стыд. Ярость.       - Он до сих пор пишет. «Как дела?», «Скучаю», «Ты ведь знаешь, я всегда рад за тебя». Как будто… как будто я должен быть благодарен за то, что он не сломал меня окончательно.       Гриллби наконец поворачивается. В его взгляде нет жалости или шока. Только знание.       - Ты не обязан отвечать. Ты не обязан даже помнить его имя, - он берет пакет с пирожными, кладет одно на пол между ними. – Но ты имеешь право злиться, плакать, не прощать.       Эррор смотрит на пирожное. Потом – на кофейное пятно. На то место, где когда-то разбилась чашка, которую он уронил, когда Найтмер в последний раз приходил «поговорить по-дружески».       И вдруг все возвращается.       Не как воспоминание. Как удар.       Грудная клетка сжимается, будто ее стягивает железный обруч. Воздуха не хватает – не потому что его нет, а потому что легкие отказываются работать. Сердце – нет, душа – бьется где-то в горле, бешено, беспорядочно, как птица в клетке. Ребра трещат под собственным напряжением. Перед глазами снова тот глаз. Снова щупальца. Снова голос: «Ты ведь не против?»       - Н-нет… - выдыхает он, цепляясь за край футболки. – Не сейчас…       Но «сейчас» уже здесь. Его пальцы впиваются в пол. Все тело дрожит, как будто пытается встряхнуться, вырваться из собственной шкуры. Он пытается говорить, но из горла вырываются только обрывки, хрипы, почти плач:       - Я… я не… н-не сломанный… я не…       Это не просьба. Это мольба самому себе.       Гриллби не бросается к нему. Не трогает. Он просто говорит спокойно, четко:       - Ты не сломан, Эррор. Ты пережил. Это не одно и то же.       Но чернокостный уже не слышит. Или не может позволить себе услышать. Он проваливается все глубже и глубже - туда, где боль превращается в немоту. И все, что остается от него – дрожащие кости на полу и прерывистое дыхание.