Часть 9
25 ноября 2020 г., 21:19
За пределами Лендера, Вайоминг, 2006 г.
— Фотографии, — пробормотал Дин себе под нос, протянув босые ноги к плюшевому ковру и ощутив утренний холодок.
Он сидел на полу, прислонившись к стене гостевой спальни, в своей самой старой серой футболке и не слишком старых чёрных спортивных штанах, и читал документы при тусклом жёлтом свете, льющемся из открытой двери ванной. Он снова пролистал бесполезную кипу исследований — проводя двойную проверку имён и историй по подробному, но пёстрому списку, который Сэм составил для пропавших без вести и погибших.
— Нам нужны фотографии или кто-нибудь, кто сможет подробно объяснить, что именно с ними случилось той ночью. А поскольку этого не будет…
Дин бросил стопку бумаг рядом с собой и потёр усталые глаза. Руки словно налились свинцом — он не спал слишком долго. Гораздо дольше, чем следовало. Но уснуть он не мог. Что-то в его теле или в сознании просто отказывалось щёлкать выключателем. Ради Сэма он притворялся спящим, пока дыхание вечно наблюдательного младшего наконец не становилось медленным и ровным.
К концу их вечернего разговора Дин знал: Сэм подозревает, что старший брат что-то утаивает. И хотя Дин говорил не всё, он делал это лишь потому, что так было безопаснее. Для них обоих. Безопаснее по множеству причин, в которых ему никогда не убедить Сэма — даже при наличии подтверждённых постфактум результатов. Потому что, несмотря ни на что, Сэм никогда не смирится с тем, что считает двойными стандартами старшего брата. Но разве это не был двойной стандарт? Ведь Сэм тоже кое-что скрывал от Дина.
Что там его брат сказал во время той катавасии с Кровавой Мэри? «Ты мой брат, и я умру за тебя, но есть вещи, которые я должен оставить при себе». Да, точно. Дин был полностью готов швырнуть эти слова Сэму в лицо, если дойдёт до такого.
Дин моргнул, оглядывая в полумраке огромную кровать. Со своего места на полу он не видел Сэма, но слышал его дыхание. Глубокое и ровное. Сон брата казался мирным и безмятежным. Это успокоило что-то в душе Дина. Сэм в последнее время тоже спал плохо.
— Ты уверен, что никто другой не чувствовал… боли? — спросил Сэм, когда они оба ещё не спали, лёжа в темноте.
То, как Сэм замялся перед словом «боль», убедило Дина: уровень боли у брата был ничуть не меньше его собственного. А боль Дин всё ещё помнил отчётливо. Боль, которая вымотала его до нитки. Боль, которая хоть и прошла, но оставила после себя слабость и дрожь во всём теле. Боль прекратилась в тот самый миг, когда рука Сэма разжалась на его воротнике.
— Нет, — ответил Дин, не чувствуя ни капли вины за эту ложь. — Если бы кто-то испытал нечто подобное, он бы заговорил. — Кто угодно, кроме меня. Пусть Сэм довольствуется верой в то, что он был единственным. Это было важно.
В ту ночь в каньоне целью стал Сэм. После того как туман окутал всех, призрак мог дёргать, бить и таскать остальных, но в конце концов пошёл прямо на Сэма. Было ли это притяжением к экстрасенсорным способностям Сэма или чем-то иным — Дин не знал, да и плевать ему было. Но если это случилось однажды, может повториться снова. И призрак говорил с Сэмом, пытаясь убедить его, что Дин не поможет, пытаясь изолировать, разлучить их.
Если бы Сэм узнал, что Дину тоже было больно… Если бы он знал, что боль Дина исчезла в тот миг, когда Сэм отпустил воротник его рубашки…
Дин покачал головой и снова потёр глаза. Нельзя, чтобы Сэм колебался. Если младший брат окажется в беде, он начнёт раздумывать, стоит ли тянуться к Дину за помощью. Нельзя, чтобы Сэм думал, будто его прикосновение способно причинить старшему брату боль.
Если понадобится, Дин унесёт этот секрет в могилу.
Уперевшись руками в стену за спиной, Дин поднялся и на дрожащих ногах приблизился к брату — так же, как делал всю ночь. Сэм сменил позу, перекатившись на бок, но его лицо в тусклом лунном свете выглядело умиротворённым. Пока Дин игнорировал синяк на скуле и три крошечные царапины от веток на подбородке, брат казался нормальным.
Он не был без сознания. Ему не было больно. Он не лежал неподвижно, не откликаясь на зов. Когда Сэм потерял сознание, Дин боялся, что придётся ждать несколько дней, пока брат вернётся к нему из мира тишины и боли.
Старший Винчестер сжал кулаки. Ему хотелось отчитать Сэма за то, что тот предположил: эти события как-то связаны с тем, что случилось в хижине в девяносто шестом. Это было глупо. Неужели они имеют дело с одним и тем же призраком — или призраками?
Дин покачал головой. Он отошёл от Сэма, приблизился к окну и попытался отогнать мысли о загадке «мужчина против женщины». Он и так уже достаточно сломал над этим голову. Вот зачем им нужны фотографии. Если бы он или Сэм смогли сопоставить увиденное со снимками пропавших без вести или погибших из исследовательского списка Сэма, они бы выяснили, кто их призрак. Может, поняли бы, связаны ли призраки между собой и как. Может, даже выяснили бы, почему они нацелились на Сэма.
Они. Он или она. Возможно, это поможет определить, сколько здесь призраков, или хотя бы доказать, был ли один из них неприкаянным.
С тихим стоном Дин лёг на диван и вытащил дневник отца. Он уже проверил его — дважды. Если в нём и было что-то, что подтверждало бы идею о призраке «два в одном», Дин этого не нашёл. Он сжал дневник в руках, прикусил губу, готовый вернуться к свету из ванной.
Откидная кровать заманчиво маячила перед ним. И всё же… Дин не мог заставить себя лечь на неё. Ему надо было поспать. Он действительно не мог бодрствовать всю ночь. К утру он в конечном итоге станет похож на ходячий труп, а Сэма будет невозможно успокоить, когда он увидит результаты.
Словно ему и правда нужен был ещё один повод для Сэмова беспокойства.
Сделав выбор, Дин забросил дневник обратно в сумку, подкрался к дверям, оглянулся на Сэма и бесшумно выскользнул из комнаты — собираясь взять газировки или ещё чего-нибудь, а может, просто пройтись. Ему нужно было двигаться, чтобы успокоиться.
А потом он попробует заснуть.
***
Выход из комнаты вывел Дина прямо на круглый крытый балкон, с которого открывался вид на тёмную гостиную внизу. Он коснулся рукой перил из тёмного дерева; глаза постепенно привыкали к темноте, пока он разглядывал верхний пролёт ближайшей винтовой лестницы. Спустившись вниз, Дин заметил тёмную фигуру, стоящую внизу — женщину. Он замер, адреналин пронзил конечности. Сукин сын… Почему он в последнее время всё время оказывается таким чертовски неподготовленным? Он подумал о своем ноже и оружии, о детекторе ЭМП и банке с солью — они бесполезно лежали в сумке в комнате. Слишком далеко, чтобы принести ему пользу сейчас. И пока он смотрел, фигура внизу качнулась и повернулась к нему. Дин мысленно пробормотал тысячу и одно извинение своему отсутствующему отцу, потому что, чёрт возьми, он должен был догадаться обо всём гораздо раньше.***
Потерявшись в мире грёз, Сэм видел не сон, а скорее воспоминание. И раз это было воспоминание, то не совсем кошмар, хотя после него он всегда просыпался в холодном поту от страха. Несмотря на то что воспоминание возвращалось к нему снова и снова, с каждым разом ему становилось всё хуже — хотя детали почему-то оставались прежними. Это было воспоминание о мгновении, когда страх за брата поразил его сильнее всего — во время сердечного приступа Дина. О том моменте, когда реальность проникла в сознание младшего Винчестера. Когда он понял: сердце брата действительно повреждено, и Дин… Дин может ускользнуть от него и уже не вернуться. Это была та самая ночь, когда Дин сбежал из больницы. Не отдавая себе в том отчёта, Сэм начал следить за братом в мотельной комнате всякий раз, когда тот двигался — хотя Дин вряд ли мог уйти быстро и далеко. Он всегда был рядом, поддерживал, готовый подхватить или удержать, если понадобится. Дин особо не говорил об этом, но старался минимизировать свои движения, не позволяя Сэму помогать. Он был саркастичен, но смиренно неподвижен, когда Сэм вышел закинуть вещи в машину, готовя их к адской поездке в Небраску, где Дин поправится и будет жить — потому что Сэм не мог представить другого пути. Когда он вернулся внутрь, Дин уже не сидел в кресле, на котором Сэм его оставил. Глаза Сэма быстро обежали комнату в страхе, что брат рухнул где-то за кроватью, и именно тогда он услышал звук воды в ванной. Он подошёл к закрытой двери, прислушиваясь к тихим всплескам, но больше ничего не разобрал. Спустя мгновение он постучал. — Дин? Ты в порядке? Ответа не последовало, и Сэм не стал ждать. Он напрягся, готовясь вышибить дверь, но обнаружил, что Дин не запер её. Старший брат стоял в ванной, опершись бедрами о тумбу, побелевшими руками упираясь по обе стороны раковины и тревожно глядя на себя в зеркало. Он дрожал, а тени под его глазами — и без того ужасные — стали еще глубже. — Дин? — позвал Сэм чуть дрогнувшим голосом, сам не зная, о чём спрашивает. На лице брата застыло какое-то выражение, которого он раньше никогда не видел, и оно ему не нравилось. Медленно он двинулся к Дину, осторожно обхватил его за талию, чтобы поддержать, и сразу почувствовал дрожь брата даже сквозь ткань толстовки. Но не это его удивило. А то, как Дин резко откинулся назад, врезавшись в Сэма в тот самый миг, когда тот его обнял. Голова Дина откинулась на плечо Сэма, и младший Винчестер вздрогнул, когда ледяной лоб брата коснулся его челюсти. Сэм не был готов выдержать такую тяжесть. Он слегка споткнулся, обхватил Дина руками, иррационально боясь коснуться его сердца, опасаясь, что причинит вред, если каким-то образом сожмёт слишком сильно… Сэм вздрогнул и посмотрел в зеркало, встретив свой встревоженный взгляд. Он моргнул. Глаза защипало, но он не хотел плакать. Это было бы похоже на признание поражения. Мгновение прошло, и ему показалось, будто он смотрит через пропасть — словно видит незнакомца в собственном лице. Его взгляд переместился с собственного отражения на Дина, и он пожалел, что не сделал этого раньше, потому что сразу заметил, насколько бледен брат, — эту бледность ещё подчёркивало то, как его голова покоилась на плече Сэма. Младший Винчестер видел, как Дин сглотнул, видел, как пульсирует жилка на шее, и постепенно осознал: стук сердца слишком медленный, едва ощутимый в груди Дина. Это был пугающий контраст с его собственным сильным сердцебиением. Глаза Дина были закрыты. Сэм не любил, когда Дин закрывал глаза. Всё ещё опасаясь сжать брата слишком сильно, Сэм крепче прижал его к себе, наклонил голову набок, чтобы острее чувствовать прохладную кожу Дина на своей шее. Он посмотрел на них обоих в зеркало, пытаясь не обращать внимания на крошечный голос внутри, который шептал: «Смотри на брата в последний раз, запомни этот миг… потому что это может… он может…» — Просто голова закружилась, — выдохнул Дин Сэму в ухо. — Просто головокружение. У Сэма перехватило дыхание. — Дин? — позвал он неуверенно, и ему было всё равно, что голос звучит испуганно. Дин открыл глаза. Призрачный взгляд упал на него в зеркале — глаза брата смотрели так, словно Дин не был настоящим или вообще здесь не присутствовал. Словно братья на самом деле не стояли вместе, будто что-то уже разлучило их через эту пропасть, а вес Дина в его руках был всего лишь иллюзией. Их взгляды задержались — молчаливые, долгие, пристальные. — Это пройдёт, — прошептал Дин, всё ещё глядя на Сэма в отражении. Это длилось лишь мгновение, но Сэм уловил короткое сардоническое выражение на лице Дина. Момент, когда его надежда покачнулась. — Это пройдёт. Сэм знал: в этот миг ни один из них в это не верил.***
За пределами Лендера, Вайоминг, 1996 г. В возрасте от восьми до двенадцати лет Дин страдал от мигреней. И когда она накатывала, ничто не помогало. Свет, звуки, даже шёпот — всё усиливало боль. В конце концов он избегал всех, даже Сэма и отца, запирался в ванной, выключал свет, сворачивался клубком и пытался очистить разум ото всего. Иногда он раскачивался в мягком ритме, который каким-то образом сдерживал боль. И, чтобы сохранить ритм, он считал снова и снова: один, два, три, четыре… один, два, три, четыре… один, два, три, четыре. Или иногда он повторял слова песни. И обычно это была та самая песня, которую мать пела ему и Сэмми перед сном. Слова были простыми, вернее — это был просто ритм. Хотя Дин не столько пел про себя, сколько шептал: «Маленькая птичка, маленькая птичка, на коричном дереве. Маленькая птичка, маленькая птичка, ты поёшь для меня?» И сейчас Дин делал это — пытался сдержать боль словами, — только слегка раздражённый, потому что не мог притоптывать в такт словам. И его ещё больше злило, когда голоса отца и брата раздавались слишком близко, и их нельзя было заглушить, как он ни старался. «Ты принесла мне весточку от тех, кого я знаю? Маленькая птичка, маленькая птичка. Я так люблю её, маленькая птичка, маленькая птичка. Я должен знать. Маленькая птичка, маленькая птичка». — Но когда мы в мотеле, я всегда сплю с Дином! — послышался голос Сэмми. «Под этим деревом…» — Я знаю, Сэмми. Только не сегодня вечером, хорошо, малыш? У тебя будет своя кровать. Тебе нужно хорошенько выспаться, а я хочу, чтобы Дин был рядом на случай, если ему что-то понадобится. «Этим коричным деревом…» — Я сам могу сказать, если ему что-то нужно. «Мы научились любить…» — Не сегодня, Сэмми, — голос Джона прозвучал громче. «Мы научились плакать…» Дин задался вопросом, как долго они уже спорят, и подумал, не перестал ли он вовсе их слышать. Он знал, что не спал — потому что вряд ли мог уснуть, — но резкость в голосе отца подсказала ему: Сэмми уже несколько раз сказали, почему он не может спать с Дином. «Ибо здесь мы встретились…» — Но, папа… «И вот мы поцеловались…» — Сэмми, в кровать! «И вот одной холодной и безлунной ночью мы простились…» — Да, сэр, — голос Сэмми был едва слышен, но так резок, что Дин его уловил. Возможно, ему было жаль Сэмми, возможно, он был тронут тем, что брат не хочет спать без него, но боль нарастала, и он внезапно не мог её заглушить. Хуже того — он застрял на песне. Не мог вспомнить второй куплет. Птичка, птичка? Или он начинался так же, как первый? Дин услышал шелест простыней — отец укрыл младшего сына, хотя Сэму было двенадцать и отец уже давно не делал ничего подобного. Были и другие звуки, которых Дин не понимал и не мог распознать. Он пытался их игнорировать. Пытался вернуться к песне. Пытался вспомнить голос матери — и не мог, и это его бесило. Как же начинался этот глупый второй куплет? И тут к нему вернулось прикосновение — тяжёлая рука на одном плече, другая на груди. Отсутствие боли было таким непривычным и внезапным, что он ахнул — услышал собственный вздох — и понял: его мозг потратит половину ночи, пытаясь повторить это снова. Руки отца на нём замерли. — Дин? — прошептал Джон, и его голос донёсся откуда-то сверху. «Папа, — подумал Дин. — Папа». Отец провёл кулаком по его грудине — сильно — словно медик, проверяющий реакцию пострадавшего на боль. И в миллионный раз Дин пожалел об этом. Его отец вздохнул — громко, побеждённо. Руки на нём переместились, и на этот раз Дин действительно приготовился к боли. Это было глупо, но он не мог вернуться к боли, не мог с ней справиться — не без второго куплета. Но руки отца не покинули его. К удивлению Дина, они скользнули вокруг него и под ним, приподнимая. Кровать скрипнула, матрас качнулся, и Дина отодвинули назад, положив на грудь отца. «Нет боли, — радовался Дин. — Нет боли». Сильная рука обняла его, легла на сердце, а другая рука прошлась по макушке, приглаживая волосы. Отец иногда обнимал его — когда возвращался с охоты, в дни рождения, быстрое пожатие плеча здесь или там, случайно ласковое прикосновение, — но… Дин не получал такой физической нежности от Джона Винчестера уже долгие годы. И, к ещё большему удивлению Дина, Джон Винчестер начал мычать в знакомом ровном ритме, одновременно проводя рукой по голове старшего сына. Через мгновение мычание перешло в бормотание слов. И ещё через миг Дин понял: отец пел второй куплет. "Маленькая птичка, маленькая птичка, О, сжалься надо мной, Верни её мне сейчас же Под коричным деревом, Я ждал слишком долго. Маленькая птичка, маленькая птичка, Пожалуйста, лети, пожалуйста, уходи, Маленькая птичка, маленькая птичка, И скажи ей об этом". Маленькая птичка, маленькая птичка.
