In Reverse / В обратном направлении

За пределами Лендер, Вайоминг, 1996 год. Отсутствие боли даровало Дину возможность осознать окружающую обстановку. Хотя он не мог ничего контролировать, это было лучше, чем боль, пусть и доставляло неудобства. Дин также чувствовал усталость — от всего, что не мог контролировать, и о чём не мог перестать думать. Это чувство усталости, смешанное с невозможностью уснуть, было до некоторой степени знакомым. Тревожно знакомым, но не совсем таким, как прежде. Дин понял: это предвестник нервной дрожи, которая всегда обрушивалась на него всякий раз, когда он слишком долго бодрствовал, — той нервной дрожи, что появлялась, когда он толкал тело и разум дальше дозволенного. Дин задавался вопросом: действительно ли придёт нервная дрожь, позволит ли его тело минутную слабость, когда оно не допускает ничего другого, когда оно даже не даёт ему уснуть? Где папа? Вопрос без ответа приходил ему в голову снова и снова. Ничто из того, что он мог слышать, учуять или почувствовать, не давало ни малейшей подсказки. У него не было возможности понять, сколько времени прошло, кроме интуиции, которая подсказывала: уже далеко за полночь, если судить по ровному дыханию Сэма. Пока он думал об этом, дыхание Сэмми прервалось — и голова Дина пошла кругом. Он почувствовал вспышку страха, хватку на сердце, шок, вспыхнувший в сознании, и на мгновение его затошнило. Но Сэм снова положил голову Дину на плечо. Страх ушёл. Он опасно пульсировал в Дине, сердце колотилось так, что пальцы на ногах дрогнули. После этого Дин начал более буквальный подсчёт вдохов и выдохов Сэмми. Это было отвлечением. Что-нибудь милое, о чём можно думать и благодаря чему отмечать проходящие минуты. По прошествии сорока семи выдохов он так и не понял, где находится отец. Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один… В комнате всё ещё оставались только он и Сэмми. Дин мог слышать… всё. Но он не слышал папу. Пятьдесят два. Он пропустил пятьдесят один? Пятьдесят три… Отец мог быть где угодно. Сэм, скорее всего, знал. Папа, наверное, сказал ему. Дин должен был слышать такую информацию. Но он многое упустил во время прежнего тумана. И он не мог спросить. Или скоро Сэм проснётся и сам расскажет ему. Папа мог уехать в город. Или просто пошёл покататься. Дин быстро отбросил эти мысли — или не совсем отбросил, просто перестал думать о них, потому что по любому такому сценарию папа оставил бы их одних. А папа этого не сделал бы. Если бы Дин не спал, тогда отец мог уйти. Он уходил раньше. Много раз. Оставлял их одних и уезжал гораздо дальше, чем просто в город. Сколько Дин себя помнил, отец доверял сыновьям, зная, что они могут остаться одни. Или, скорее, «доверял» было слишком сильным словом. Слово «позволял» подходило больше. Отец исчезал, чтобы поохотиться или что-то в этом роде… пока Дин заботился о Сэме. Выполнял приказы папы. Надеялся на его скорое возвращение. Иногда он уезжал неожиданно, и их встречал только набор координат, нацарапанный на чистом листе бумаги и приклеенный к входной двери, когда они возвращались из школы. Иногда Джон добавлял количество дней, сколько, по его предположению, его не будет, иногда — имя и номер телефона кого-то из знакомых, кто был поблизости и кому нужно позвонить, если отца не будет слишком долго или им понадобится помощь. И Джон всегда возвращался. Дина всегда беспокоило, что однажды он, возможно, не вернётся. Но сейчас он даже подумать не мог о таком исходе — и ненавидел, что эти мысли вообще пришли ему в голову. Лишь дважды Джон оставлял их, когда один из его сыновей был болен. Оба раза это была чрезвычайная ситуация. И Дин был в сознании. Так что отец не стал бы этого делать сейчас. Он не ушёл бы. Сэмми внезапно очень громко вздохнул, качая головой, но не поднимая её с плеча старшего брата. Дин подождал, затем снова начал считать — своё собственное дыхание, так же как и дыхание Сэма. Вероятно, это было всего лишь его воображением, но ему показалось, что они дышат одинаково. И снова он не мог объяснить, почему это имело значение. Громкое жужжание перекрыло звук их тихого дыхания — это открылась вентиляционная труба. Папа мог быть снаружи, в грузовике, и заниматься исследованиями. Это был очевидный ответ. Дин не знал, почему не подумал об этом раньше. Отец будет там, где сможет читать, писать и исследовать, не рискуя разбудить его и Сэмми — или сейчас только Сэмми. Папа раньше часто возвращался к машине: это была привычка, рождённая ограниченным и тесным общим пространством. «Импала» долгие годы служила офисом и автомобилем, прежде чем четыре месяца назад им пришлось оставить её на складе в Южной Дакоте. Джон всё время говорил Дину, что они скоро передохнут от охоты, чтобы вдвоём починить машину. Восстановить её. Вернуть на дорогу. Дин начал волноваться, сделают ли они это когда-нибудь. Отец редко сидел на улице в грузовике. Дин не был уверен почему — может, грузовик был просто не таким удобным или что-то в этом роде, — но представил своего отца сейчас там. Как он сгорбился на переднем сиденье, делая записи в дневнике, а книги стопкой лежат на пассажирском сиденье. Это было правильно. И это было лучше, чем думать, что его отец где-то ещё. Дыхание Сэма стало глубже, о чём свидетельствовали случайные свистящие звуки из его носа. Дин всегда хотел записать это, потому что Сэм никогда ему не верил. «Нормальные люди храпят. Сэм Винчестер насвистывает», — дразнил Дин его чуть больше месяца назад. Обычно Сэмми быстро попадался на удочку, и Дин был удивлён, когда брат вместо этого проигнорировал его, став решительным и замкнутым после его комментария. Замкнулся так, как никогда раньше не делал с Дином. Позже Дин пришёл к выводу: возможно, это задело Сэма — ведь двенадцать лет не совсем тот возраст, когда дети воспринимают уникальность. А у их семьи была пиковая уникальность. Сэмми не нужно было больше бороться. Дин был другим, по крайней мере, со своими сверстниками. Их одобрение никогда не имело для него такого большого значения, из-за чего над ним попеременно насмехались и отвергали. Он становился то отшельником, которому сверстники завидовали, то тем, к кому стремились приблизиться, — иногда и то и другое. Для него это не имело значения. Если он не думал об этом. Но это имело значение для Сэма. Свист из носа во сне — какой бы незначительной причудой это ни было — имел значение для Сэма. И почему он сейчас об этом думает? Свист продолжался. Дин считал теперь его, а не вдохи, пока Сэм не качнул головой влево и не затих. Где папа? Вдали послышалось тяжёлое шарканье — шаги по тротуару. За шарканьем последовал низкий голос отца. Голос был приглушённым, звучал далеко, но не слишком. Дин попытался представить, откуда он исходит, и без особых усилий вообразил, как отец шагает у передних окон небольшой арендованной хижины. Он не слышал второго голоса и понял, что Джон, вероятно, протянул шнур под дверью и разговаривает по телефону. Он попытался отфильтровать дыхание Сэма и уловить слова отца, но смог различить лишь обрывки разговора — когда отец либо разворачивался, либо подходил к окнам. Судя по тому, что Дин действительно уловил, он был почти уверен: речь шла о нём. «…Меньше суток… Я знаю, но вдруг мы ошибаемся… Ты ошибаешься… он проснулся раньше срока… Должно быть больше… может, Дин… Я не мог не…» Эти слова были сказаны таким взволнованным голосом, что Дин почувствовал панику. Какой срок? Был крайний срок? Был ли у него крайний срок? Что это значило? Что ему нужно делать? Его отец никогда не выражал такого беспокойства, будучи твёрдо убеждённым: решения нужно принимать с ясной головой. У спокойных лидеров будут спокойные солдаты. Но сейчас папа волновался. Спокойствия не было. И с кем разговаривал отец? С пастором Джимом? «Я должен был заставить его взять машину и уехать… Я должен был заставить его убраться к чёрту… Я знаю… ты сказал, что это не имеет значения… Я знаю… но что, если он этого не сделает?» Сэмми повернул голову. До этого Дин не осознавал, как изменилось дыхание брата; за этим последовала небольшая дрожь. Сэм проснулся и слушал. Сначала он оставался неподвижным, затем переместился. Кровать задрожала, когда Сэм перевернулся — предположительно лёг на живот, потому что его подбородок впился старшему брату в ребра. Дин мысленно представил себе тёмные глаза Сэмми, которые смотрели сквозь тени на силуэт отца, сидящего на корточках, как солдат в окопе, надеющийся остаться незамеченным врагом. На мгновение образ стал настолько реальным, что Дин подумал: открыты ли у него глаза? И хотя он всё ещё не мог пошевелиться, он всё равно мог представить эту картину — и ненавидел беспокойство, которое было в глазах Сэма. И как доказательство этого, брат вцепился в футболку Дина, а его подбородок чуть сильнее впился в рёбра. Дин ничего не мог с этим поделать. Не мог убедить Сэма, что он будет в порядке и проснётся, как первоначально сказал им папа. Так же, как Сэм не мог убедить Дина, что он или папа останутся с ним, пока он не проснётся. Сэм не мог обещать остаться и держать его в настоящем, чтобы боль утихла. Как он мог, когда не знал, что делает это? Когда ни один из них не знал? Как Дин мог обещать, что всё будет хорошо, если он не мог даже моргнуть? Дверь хижины тихо приоткрылась. Ни скрипа, ни звука задвижки, ни кодового слова. Отец действительно был снаружи. Дин слушал, следя за тихими шагами, когда Джон вошёл и украдкой стал ходить по комнате. Сэм повернул голову набок, изображая сон. Шаги приблизились. Дин почувствовал мягкую хватку на руке — папа проверял капельницу. За этим последовала знакомая тяжесть ладони на его груди. Несмотря на тревогу в этом жесте, Дин ощутил, как в него просачивается дополнительное спокойствие, когда Джон вздохнул. Потом ладонь исчезла. Вслед за этим раздался скрип дерева по ковру — отец подвинул стул. Шорох ткани, погребённый под звуком скрипа, сказал ему, что отец сел поблизости от них. Дин снова почувствовал, как рука легла ему на плечо, провела по уху, переместилась ко лбу и снова пригладила волосы. Отец гладил его по голове снова и снова, и в этом плавном ритме был страх. Дин ощущал это — и чувствовал себя виноватым и благодарным за то, что папа здесь. Рука Джона вернулась ко лбу Дина, тишина и эмоции тянулись за этим жестом. Затем Джон снова начал напевать мамину песню, как раньше. «Странно слышать, как папа поёт», — подумал Дин. Но он не был против, и он опасался, что если ему удастся пошевелиться — если он сможет пошевелиться, — пение затихнет. Так что, хотя всё остальное было полным отстоем, Дин наслаждался этой частью, цепляясь за редкий опыт, как за золото. Сэмми замер. Он слушал, лёжа тихонько рядом, так же извлекая что-то из редкого опыта. И тогда Дин задался вопросом: чего же стоило его младшему брату, когда он прекратил притворяться спящим и через некоторое время нерешительно прошептал: — Папа? Этим он показал, что не спит и у него на уме что-то достаточно важное, чтобы рискнуть сломать этот редкий момент. Внезапно пение прекратилось. — Да, малыш? — Ты беспокоишься за Дина? Дин услышал, как отец сглотнул, и внезапно задержал дыхание. «Не начинайте снова ссориться», — подумал Дин. — «Пожалуйста, не начинайте снова ссориться». — Да, Сэмми, я беспокоюсь за Дина. «Не ругайтесь». — Я тоже, — сказал Сэм тихим голосом, словно пытаясь понять отца. — Я знаю. Часть напряжения в голове Дина утихла. — Но ты всё ещё думаешь… Ты всё ещё думаешь, что он проснётся? — Сэмми снова звучал как маленький мальчик. Дин догадался, что дело в возрасте: с тех пор, как ему исполнилось двенадцать, Сэмми мог превратиться из взрослого в маленького мальчика быстрее, чем Дин успевал моргнуть. Отец переместился, и поглаживание по голове Дина началось снова. — Он проснётся, Сэм, но… я всё ещё волнуюсь. Дин почувствовал, что напряжение улеглось ещё больше. В голосе отца было беспокойство, но уверенность. Это закончится. Он проснётся. Это закончится. Но он… У него был крайний срок? Должен ли он что-то сделать, чтобы проснуться до его истечения? Когда был крайний срок? — Хорошо, — тихо ответил Сэм. Потом наступила тишина. — Папа? — Да? — Я не ненавижу тебя. Дин слушал, как Джон снова сглотнул, и когда он наконец ответил, в его голосе были эмоции, которых Дин никогда раньше не слышал и никогда не сможет описать позже. — Я знаю, малыш. Я знаю.

***

За пределами Лендер, Вайоминг, 2006 год. Несмотря на то, что Чарли сказал Сэму, он забрал домой не только Гаррета, но и всех, кроме Ким, которая осталась на тот случай, если Сэму что-то понадобится или что-то изменится в состоянии Дина. И Джек тоже остался. Остальным не было особого смысла оставаться в больнице, поэтому у Гаррета не было причин гнать фургон обратно. Они ничего не могли сделать, и в конечном итоге от них было бы больше пользы, если бы они хоть немного поспали. Чарли знал, что не сможет заснуть, но другие могли попробовать — должны были попробовать. Он решил отвезти всех домой, оставить фургон, чтобы они могли вернуться утром, затем взять машину Сэма и ждать вместе с ним в больнице. Это было немного, но это было что-то. Во время обратного пути в хижину никто не разговаривал. Нечего было сказать. Мысли Чарли блуждали, пока он вёл машину, и он невольно думал о том, какие это были странные несколько дней. Когда они столкнулись с Сэмом и его братом в закусочной, Чарли показалось, что Сэм ушёл от них навсегда, — и в то же время он чувствовал, словно разговаривал с Сэмом только вчера, стоя в библиотеке Стэнфорда, и они оба беспокоились об оценке профессора Форда. Забавно, как жизнь, которую бросает в тебя судьба, никогда не оправдывает ожиданий. Как бы мрачно это ни казалось, Чарли не мог не думать, что за этим стояла какая-то цель. Потому что было забавно, куда может завести жизнь, как легко пересекаются пути. Может быть, им было предназначено столкнуться с Сэмом — они должны были оказаться там, чтобы, несмотря на всё, через что Сэм прошёл, ему не нужно было оставаться одному. Чарли не знал, что он думает о Боге и обо всём этом, но в любом случае он был рад, что они приехали сюда, а не в Мексику, как планировали вначале. И Джеку здесь тоже было хорошо. Донна говорила, что в Чарли живёт оптимист, но она смотрела на него и слушала, а не высмеивала его мысли, согласна она с ними или нет. Кроме того, у неё были собственные представления об удаче и семье. Когда они подъехали к хижине, Чарли увидел, что Блейк шагает перед домом, явно обеспокоенный или раздражённый тем, что вернулся и обнаружил: все ушли. Увидев его, Чарли больше почувствовал, чем увидел, как Донна нахмурилась рядом. Он не был на кухне и не знал, что привело к драке Дина и Блейка, и не спрашивал Донну об этом. Но у него было ощущение, что он что-то упустил. Хотя, учитывая всё произошедшее, он был уверен, что это уже не имеет значения. Но Донна явно думала иначе. — Куда вы, чёрт возьми, ушли? — рявкнул Блейк. — В клинику, — ответила Донна, и в её ответе не хватало терпения. — Что? Почему? Усталый голос Сары прозвучал раньше, чем грубость Донны стала проблемой. — После того, как ты ушёл, брат Сэма потерял сознание. Он не просыпался, поэтому, — Сара махнула рукой на Чарли, — Чарли и Джек отвезли его в клинику. Мы последовали за ними. — Да, — добавил Чарли. — На самом деле, я удивлён, что мы не проехали мимо тебя — ведь ехали достаточно быстро. — Я поехал другим путём, к смотровой площадке, чтобы осмотреться. Врачи знают, что с ним? — Ещё нет. Но Сэм сказал, что недавно у Дина были проблемы с сердцем, — вставил Гаррет. — Но мы на самом деле ничего не знаем. Он просто… он не проснулся. Сэм всё ещё там. Остальные из нас… мы ничего не могли сделать, кроме как ждать. Чарли посмотрел в лицо Блейку, не понимая, что ищет. Взгляд, который он увидел, был нечитаемым. — Ким осталась на случай, если Сэму что-то понадобится. И я возвращаюсь туда. Я сказал Сэму, что пригоню машину его брата. Блейк выглядел так, словно размышлял. — Я могу отвезти машину, — вызвался он через мгновение, оглядывая остальных, прежде чем его взгляд остановился на Чарли. — Сэм должен знать… Я всё равно хочу поговорить с ним. — Он протянул руку за ключами, которых у Чарли не было. — Извини, чувак, я обещал Сэму, что сделаю это сам, — сказал Чарли, отступая. — Сэму всё равно. И было бы легче, если бы я сделал это. Ты мог бы остаться здесь и немного отдохнуть с другими, приедешь в больницу утром. Нет смысла всем нам быть там. — Может быть, — пожал плечами Чарли. Это прозвучало логично, но… — Но я пообещал, и Сэм был в некоторой степени взволнован по этому поводу. Я не хочу давать ему лишний повод для беспокойства. — Кроме того, Чарли не успокоится, если останется, — сказала Донна. Её тон был спокойным, и Чарли оценил понимающий взгляд, который она послала в его сторону. — Да… да, ладно, — согласился Блейк, опустив руку. — Я должен идти, — сказал Чарли. Донна поднялась на крыльцо и открыла парадную дверь, чтобы остальные прошли внутрь. Чарли пробежал мимо неё, поднялся прямо по лестнице и нашёл ключи и куртку Дина. Куртку легко было заметить: она висела на спинке стула возле стола. Он дважды проверил ключи в кармане и решил, что принесёт и то и другое. Закинув куртку на плечо, Чарли огляделся в поисках чего-нибудь ещё, что могло понадобиться Сэму, но ничего не увидел. Он почти дошёл до двери, когда его остановил тихий писк. Сначала он не мог определить, откуда это исходит, но, оглядевшись, заметил сумку, из которой доносился звук. Он подошёл к ней, чтобы всё рассмотреть. Маленькое, непонятное электронное устройство лежало в чёрной сумке на комоде у двери. У него была антенна, как у радиоприёмника, и он отдалённо напоминал старый плеер. И хотя музыка не исходила из него, он продолжал потрескивать и гудеть. Пока Чарли его осматривал, ряд крошечных огней наверху вспыхивал и гас каждые несколько секунд. Чарли осторожно поднял устройство, повертел в руках, пытаясь найти кнопку выключения. Но её не было. Это было странно. Чарли пожал плечами, сдаваясь, и осторожно вернул устройство на место. Донна ждала у подножия лестницы, когда он спустился обратно; остальные уже исчезли в разных спальнях. — Позвони нам, если тебе что-нибудь понадобится или что-нибудь изменится, — сказала она, шагая рядом с ним к входной двери. — Хорошо, — согласился он, быстро чмокнул её, и объятие длилось чуть дольше обычного. — Выспись, ладно? Я позвоню. Её пальцы на мгновение прошлись по его затылку, прежде чем она отошла и кивнула.