Dazzling light

— Кто-то ещё пользуется бумажной почтой? — удивлённо мяучит Сан, вертя в руках продолговатый белый конверт. То внезапно открывается — видимо, сам по себе и представляет письмо. Лист бумаги исписан красиво, ровно, идеальная каллиграфия. Сан краснеет ушами, понимая, что сейчас читает чужое, может, личное, но со спины доносится воздушное: «Можешь посмотреть». Секретов нет, таинств и загадок нет. Доверить едва знакомому человеку читать свои письма — странный Кан Ёсан. Но Сан всё равно смотрит, недоумённо разговаривает со строчками, с красиво расписанными углами. Тот, кто это сотворил, старался над оформлением от руки. — Эм-м… Это приглашение. На встречу выпускников школы. — Понятно. — Ёсан показывается в дверном проёме. Он в безразмерной худи приятного коричневого цвета, оттеняя свою бледноликость; потёртые кремовые штаны, босой. Он чуть встопорщенный, совсем недавно вставший. На главной линии перебои с отоплением, и в квартире царит неприятная мерзлявость; Сан ёжится и тут замечает, что в руках у Ёсана широкий вязаный плед. С благодарностью принимает и кутается, проглатывая движение. — Что, даже не спросишь, где и когда? Остальное принесённое Сан складывает на столик в прихожей: здесь уже скопилась кипа газетёнок и буклетов. Ёсан, видимо, дожидается, пока стопка достигнет критической высоты, и лишь тогда выбрасывает. Что ж, его дом — его традиции. — Не спрошу. — Ёсан равнодушно принимает приглашение и, не открывая, убирает в кипу бумаг. — Я не хочу идти. Сан старается не лезть в личное. Старается. Опускает голову, ресницы-стрелки тени бросают на впалые щёки. Хочется спросить, почему, но хрусталь молчания оборачивается алмазом; Ёсан невозмутимо скрывается в комнате, за ним запахиваются по одной воздушные, как облака, незримые двери. Сан пока может лишь стучать в них и надеяться, что хоть створку приоткроют. Он ещё чужой. А Ёсан — странный. Ёсан делает всё, о чём его попросят, он покорный и лёгкий, как носимый ветром пух одуванчиков. Чистые, спокойные глаза, неплотно сжатые губы, движения размеренные и грациозные, и Сан до крови прокусывает щёку в задумчивости. Следует за соседом, останавливается в дверном проёме, наблюдая, как в высокую алюминиевую кастрюлю улетает две пачки рамёна — готовка по очереди, сегодня Ёсан, он надёжный сосед. Булькает вода, омываясь паром. Сан присоединяется, встаёт рядом; струя холодной воды из-под крана, мыльные пузыри на костяшках. Они хозяйничают молча — Ёсан готовит, Сан моет посуду. Но молчание не напрягает, нет в нём неловкости или злобы. Серебристый свет кухонного окна лениво накрывает белый в клетку пол и светлое дерево фурнитуры. На подоконнике в кадке вьётся стеблем крохотный упрямый виноград. — Мы учились вместе, — говорит Ёсан будто равнодушно. — И одногруппники будут спрашивать. Не хочу разговаривать с ними об этом. Очевидно, речь о его прошлом соседе. Партнёре. Парне. — …Мне жаль. — Сан чувствует себя идиотом и сволочью после собственных слов, что не может нормально поддержать. Скворбит в гортани, но Ёсан поворачивает лицо — отстранённое, но с проглядывающей толикой тепла, как в морозное утро прорезается первый весенний лучик. — Этого не изменить, — поводит плечом он. — Тебе, наверно, и со мной сложно упоминать. — Нет. Вовсе нет. Просто разговоры с толпой… утомляют. Они все были расстроены. Захотят обсудить его при жизни. Я устаю от такого. Слишком много разговоров. — Юноша возвращается к рамёну, помешивает ароматное варево. Кухня заполняется жизнью, противовес речам. — Я был на его похоронах, но там ко мне не подходили. А тут подойдут все. И всё же окружение подсказывает, Сана носом тычет, и он сдаётся, произнося: — Однако ты всё равно хочешь на эту встречу пойти? Ёсан слегка улыбается: — Ты проницательный, Сан-а. Хочу. Я мало общался с группой, но они неплохие люди. Мы часто обедали вместе в перерывах. И перед экзаменами готовились. Было весело. У него кукольно-красивое лицо и мягкие, трепетные движения. Изящество не покидает образ Ёсана даже тогда, когда он раскладывает еду по тарелкам и достаёт столовые приборы; он как фея, и ему действительно идёт заниматься цветами, душа к источнику тянется. Сан думает об этом, пока уплетает лапшу, а затем ловит ответный взгляд на себе — и давится. Кашляет до слезящихся глаз, смущённый, с горящими ушами запивает водой; обеспокоенный Ёсан протягивает ему салфетки, посматривает вопросительно. Они устроились друг напротив друга в зале, и некуда спрятаться от собственного стыда. Сан прочищает горло. — Куда спешу, никто ж не отберёт, — отшучивается он. — Ты в порядке? — Ёсан спрашивает так, словно его правда тревожит, не умрёт ли Сан от атаки рамёна. В его волнении — сквозная искренность. Он довольно замкнутый человек, возможно, но в то же время словно наивный чистый ребёнок. — Да… прости. — За что ты извиняешься? — Просто. — За что? Искристые глаза, и Сан не может им сопротивляться. Он смотрит куда угодно, лишь бы не на соседа, и не уверен, что не едет его крыша. Субстанции вокруг такие прозрачные, облегают подобно шёлку, и внутри этой квартиры собственный хрустально-атласный мир, где каждый вздох ощущается особенным. Сан не хочет загоняться здесь. Грустить не хочет. — За меня. — Почему ты извиняешься за себя? У Ёсана такое лицо, словно он правда силится понять. Если не ответить ему, он продолжит задавать один и тот же вопрос, пока не получит ответ, который по полноте и ясности бы его устроил, и Сана немного подбешивает это. И в то же время глубоко внутри кусочек сердца ликует, что кому-то есть до Сана хоть какое-то дело. — Я постоянно попадаю в такие ситуации. Неловкие и тупые. Ёсану хватает прозорливости понять, что они сейчас не о предательстве лапши. — Встреча со мной — тоже неловкая тупая ситуация? — уточняет он осторожно. Улыбается полувесело, словно в любую секунду готов перевести это в шутку, но всё же напрягаются хрупкие пальцы, судорожно сжимают палочки. Прошло всего ничего. Ёсан не должен был успеть привязаться. — Нет. Нет, — Сан мотает головой, лишь бы активнее показать. Ещё более стыдно становится. — Нет, ты очень славный… Ах, ну что я несу. Ты очень хороший, Ёсан-а, я бы хотел быть с тобой друзьями. — Ты мне тоже нравишься, — безоблачно улыбается фея, меняя настороженность на радость, прозрачную и непринуждённую. Он возвращается к еде. — Только не говори о себе так плохо, Сан-а. Мне кажется, тебе не только «не везёт». Случаются и хорошие вещи. — Ёсан словно выпадает из реальности на следующие минуты, а в конце трапезы вдруг сверкает лукавством его улыбка: — Раз мы теперь друзья, будешь другом, помоешь посуду? Сана сбивает с толку такая вспышка игривости, но ему смешно, и он сдаётся. В течение дня Ёсан словно развлекается с новым статусом, и заветное «будь другом» отзванивает в ушах Сана ещё раз пять — то пульт подай, то шторы сними с карниза, то включи стиральную машину. Эта новая сторона Ёсана — как он вредничает, выпрашивая в угоду своей лени активность от других, подначивает и при этом хихикает — кажется такой контрастной с его отстранённостью, что путает Сана и пульсирует в его запястьях. Делать сегодня нечего, и они проводят вечер вдвоём, впервые не занятые какими-то личными делами. Рассиживаются на диване, и Ёсан достаёт целую коробку масок для лица. Сану смешно и с того, насколько они стереотипные корейцы в этом американском мире, и с того, что на маске Ёсана нарисована тигриная моська, и в принципе ему легко и хорошо. Они включают «Нетфликс», ставят ситком и комментируют его всю продолжительность, и когда за окнами сгущаются по-суровому зимние сумерки, укрывают колени пледом, как будто лишь сейчас заметна прохлада квартиры. Диванная подушка на месте, где Сан сидит, промята, и он не хочет об этом думать; Ёсан хрустит заказанным попкорном и выдаёт перлы перлов касательно ситуаций в сериале, и может, Сан бы хотел сидеть так часами, лишь бы не вспоминать, что существует реальная жизнь. Ёсан начинает клевать носом где-то к полуночи, и его пушистая макушка касается плеча Сана, когда тот по-ребячьи сползает ниже и ниже, утягивая плед. Сану даже жаль, что идиллия прерывается, но он решительно отправляет Ёсана в его спальню и немного прибирается. «Будь другом», как говорится. Ёсан заступоривается в дверях, глядя, как новый сосед поправляет подушки, и вдруг не сонным совсем голосом произносит: — Я пойду на эту встречу. — А? Ладно… — Сан не уверен, что даже на правах друга можно, но уточняет: — Всё-таки хочешь туда? — Не знаю. Но мне нужно. Спокойной ночи, Сан-и. Белёсый силуэт скрывается в сердце дома, и Сан остаётся один — с погасшим телевизором, мягким ворсом ковра и тысячью мыслей, которым невозможно придать форму. Сан укрывает их пледом, просит быть потише, но тишины кругом и так достаточно — застоявшейся и шершавой, как кошачий язык, касающийся оголённых лодыжек. Ему хотелось бы оставаться здесь вечно, отгородиться и не думать ни о чём ином, дышать воздушным парфюмом Ёсана и смотреть на его следы на приснеженном асфальте; реальность такая чужая и выматывающая. Но напоминать о себе не забывает, и пауза Сана растворяется в течение. Минги звонит без предупреждения, и это совершенно не похоже на него. Сану даже стыдно, что другу приходится меняться; чувствительному, нежному Минги, который ни в чём не виноват, но огребает свою порцию боли. Так и видятся его раненые глаза, и поднимающиеся брови, и не успевающий слететь с губ вопрос — Минги тогда только голову опустил, промолчав, и его большие ладони, дрожа, сминали край толстовки. «Прости, что мы так с тобой обходимся. Ты здесь вообще не причём». «Всё нормально, Сан-и, я всё понимаю. Тебе не следует волноваться ещё и моих чувствах, ладно?» — …привет, — говорит Сан, замирая сердцем и артериями, когда на соединение устанавливается. С Юнхо говорить спокойнее, потому что с ним давно всё обговорили и решили, но Минги — Минги цветочек, который не хочется затоптать, но который робко цветёт у самых ног. — Хэй, бро, — гудит на том конце родной баритон. — Давай увидимся? На душе становится легче, потому что Минги — всё ещё Минги, он не сломался, он по-прежнему напрямую выражает желания и не размазывает гуашь мимо палитры. Они договариваются о встрече так же легко, как делали это сотни раз за годы дружбы, и на минуту диалога Сану почти кажется, будто ничего не было. Будто они по-прежнему звёздное трио, компания закадычных товарищей, будто ничего не ломалось. Сану снятся церковные колокола, мурашки на шее от касания холодного душа и обещания, которые приходится держать. На следующее утро солнечно до одури; свет прозрачный, как повышенная экспозиция на снимках, заливает всё кругом, проникает сквозь любые барьеры. Когда Сан выходит на улицу, его окружает сияние; холодный воздух окунает лицо, морозом щиплет за нос, он улыбается неясно чему — смешливо и искренне. В воздухе кружатся мелкие легчайшие снежинки, припорошенные за ночь автомобильные дороги контрастируют монохромом, следы от шин на белом пушистом ковре; Сан ступает мимо всего этого, не боясь ни солнца, ни холода. Возвращение на работу после недельного отпуска кажется благословением. — Как отдохнул? — спрашивает коллега с широкой улыбкой, явно представляя Сана на Мальдивах в окружении пальм и алкогольных коктейлей. Сан, повязывая фартук, отмахивается: — Дома сидел, в основном, и отсыпался. — Недалеко до затворника, берегись, Сан-а! Живя в Корее, Сан работал в школе тхэквондо у своего отца. При переезде пришлось многое пройти и освоиться, прежде чем удалось найти подработку на английском, не родном языке; повезло, что в пекарню требовался сотрудник на полставки, и хозяева оказались радушными и добрыми людьми. Первое время, совмещая университет и работу, Сан загибался, но к нему относились со всем терпением и добротой. И — он освоился. Когда разговорный английский стал вытеснять корейский, он уже стал хозяевам почти что родственником. — В этом году ты выпускаешься из универа, да? — коллега, замешивая тесто, насвистывает кей-поп, забавная привычка. — Наверно, времени совсем мало. — Да нет, у нас весь год практика и подготовка материала для дипломной, я всё успею, — отмахивается Сан. — Явный плюс технического направления. Теоретики типа Ёсана вынуждены отсиживать пары… — Ёсана? — А. Это мой новый… сосед. Брови коллеги вздымаются: — А как же твой парень? Вы не вместе с ним жили? Сана вовремя отвлекает кассирша, прибежавшая уточнить что-то по составу. Он не стал бы отвечать в любом случае, но сейчас хоть грубостью не назвать; слишком долго объяснять, как всё сложилось. Почему именно так. И без рассказов его голова забита тревогой от предстоящей встречи, хотя казалось бы — нервничать перед встречей с Минги, бред! В светлых тонах пекарни, под шум печи Сан почти ощущает его объятия, широченные и близкие сердцу. Ему не о чем волноваться. Это его лучший друг. И этот лучший друг вваливается в пекарню минута-в-минуту после завершения смены Сана; ровно обеденное время отмеряется на часах, как Сан стягивает фартук, переодевается, приводит себя в порядок и проходит к помещению для гостей. От заводской части здесь ничего; витрина с красиво выложенными булочками, кофемашинка, кассирша со светлыми кудряшками, круглые лазурные столики. За одним из них и сидит Минги; сердце Сана сжимается, раскидываясь болью, точно фонтан. Минги светло-рыжий, в огромном розовом свитере, сам по себе — огромный. Очки поблёскивают, он увлечённо играет во что-то на телефоне, и Сан — боже, как он соскучился. И друг явно тоже, потому что сгребает его своими ручищами в объятия, в которых влезло бы два Сана, и вопит: — Наконец-то! — Прошла всего неделя, — смеётся Сан, но тоже обнимает крепко-крепко. Минги пахнет чем-то душистым, и это навевает воспоминания. Кассирша улыбается, но с её места разговоры не слышно, и Сан может не стесняться. — Бесконечно долгая неделя, — вздыхает друг и усаживается на место, явно оставляя стул напротив Сану. Тот опускается с ровной спиной. У Сана куча изъянов во внешности, но осанка — не один из них, иначе папа бы шкуру с него спустил. Минги заминается, неловкость так и читается на лице, но всё же спрашивает: — Вы говорили с Юнхо? Сан кивает. — И… как оно? — Всё нормально, как же ещё. Мы ведь по-прежнему друзья. — Тут даже Сан понимает, как кривит его улыбка, то ли в сторону иронии, то ли сожаления. Друг выглядит совсем подавленным, и сжимаемое стыдом сердце отчаянно кричит: только посмотри, что ты натворил, это твоя вина, это из-за тебя между вами раскол! В пекарне тепло и уютно, снаружи валит мягкий, как пух на лапках котёнка, снег, и хотелось бы головой окунуться в холод — с разбегу, чтобы заложило уши, горло, глотку, чтобы всё оледенело и потеряло чувствительность. — Мне очень жаль, Минги-я. Что вот так случилось. И что ты тоже пострадал. — Не глупи, гора, — друг открыт и искренен, неумолимо прекрасная его черта. — Всякое бывает. Вы оба были ещё незрелыми детишками, а я вообще не при чём. — И теперь тебе неловко разговаривать и со мной, и с Юнхо. — Бирюзовая краска на стенах покачивает волнами, и Сану действительно хотелось бы быть где-то не здесь. Может, на пляже, ловить вихры океана лёгкими и смотреть на отражение облаков сквозь голубую гладь. Ему бы много чего хотелось — быть не собой, быть не здесь, чтобы Минги не тревожился, чтобы Юнхо не стыдился. Чтобы Ёсан больше улыбался. А. Ёсан. — В любом случае, — не глядя на Минги, лишь бы его обречённую потерянность не видеть, Сан кашляет в кулак. — Я тут съехался с одним интересным юношей. Точнее, я живу у него на квартире, но мы договорились скидываться за коммуналку, продукты и прочее такое. Он занятный человек… работает в цветочном, учится на биологическом… Мы недавно ездили за едой, и знаешь… Минги слушает с любопытством, у Минги — глаза-щёлочки, глаза-улыбки. Может быть, Сан неправильного представления о нём, полагая, что тот слаб. Но на деле всегда оказывается, что Минги сильнее их с Юнхо вместе взятых, что Минги — из тех, кто никогда не бежит от ответственности, но всегда защищает, и ему не важно, от чего — лишь бы с близкими всё было в порядке. Он всегда такой. Сан чувствует, как его надколотое сердце восстанавливает первый из двух кусочков. Они проводят вечер так, как делали много раз, учась ещё на первом курсе: посещают кинотеатр, запрыгивают на последний ряд с необъятным попкорном и шутками по поводу и без. Их двое, не трое ещё-пока-уже, и оба стараются об этом не думать. Вспышки цвета на экранах, гул из высоких динамиков. Отдалённые смешки в уголках темноты, спрашивающие, сколько честности в улыбках окружающих, о чём они думают, пока им преподносят уже обдуманное. Сообщение приходит ровно в ту секунду, когда друзья выходят из кинозала. Минги выбрасывает пустую упаковку из-под попкорна, сетует на несправедливый финал, а у Сана — короткий текст на экране смартфона. Просто адрес. Сердце будто одновременно и проваливается, и перекрывает горло. Всего лишь адрес, и может, он слишком много воображает, но в пустом мерцании пикселей отчаянно молчит: «Забери меня отсюда». Сан оглядывается в панике на друга, пытается вымолвить верное, но тот вдруг улыбается совсем иначе — как-то особенно мягко, родительски. — Это Ёсан? — только и спрашивает он. — Да… Эм-м, ему, вроде, нужна моя помощь. — Так лети, чего встал! — Минги огревает его по лопаткам до оханья, впечатывая ткань в продрогшие кости, подпинывая делать за шагом шаг. Сан машет рукой, что-то договаривает, а сам уже мчит дальше от кинотеатра, на ходу выискивая такси. Это важно. Сан не знает, почему, но будто невидимая алмазная нить натягивается, тащит его в своём направлении, и каждый метр становится драгоценнее, пока приближает к сути. Странная связь, искусственная, но ощущаемая душой на всех её уровнях. Сан знает, что ему нужно быть там. Жёлтый автомобиль, кожаный салон, запах пластиковой ёлки и привкус карамели на языке. Сан выскакивает аккурат напротив входа в хорошенький ресторанчик китайской кухни; бамбуковые украшения, бумажные красные фонарики, неоновый дракон вдоль стёкол. На пороге — одинокий силуэт в тёмно-зелёной парке, со снегом на воротнике, сжимающий в дрожащей красной ладони телефон в кремовом чехле. Будто всё должно быть именно таким. Будто эта картинка была нарисована памятью Сана ещё до того, как он тут оказался. Снег падает широкими хлопьями, как порванная пуховая подушка. Между ними вырастает сугроб — незримый и не холодный, трепещущий, от любого дуновения ветерка готовый развеяться, открывая взгляду всё припорошенное, всё ещё кровоточащее. — Ты приехал, — Ёсан говорит это удивлённо, но ровно. — Ты же попросил, — улыбается Сан. — Я только адрес написал… — начинает Ёсан, но голос его стихает. Он опускает лицо, чёлка прячет глаза. Он всё так же не двигается, но рука сжимает телефон ещё сильнее, на грани преломления, и костяшки от холода уже почти белые. Сан смотрит на них — и на куртку, и на джинсы, и на высветленные волосы, и — его призраки кричат со всех сторон. Минги в его пушистом свитере, болезненные осколки в глазах. Юнхо с щенячьей мордашкой, просящий отпить колы. Жизнь Сана — вся такая неказистая и неловкая, словно богиня, плетущая судьбы, наспех собирала его судьбу из остатков других ниток, не заморачиваясь, кое-как подвязывая концы. За Саном столько лишнего полотна волочется. Сан стольких уже ранил. Он сам виноват, что остался один. И Ёсан остался один, но его вины в этом нет. И людей, которые явно расспрашивали весь вечер про почившего партнёра, тоже, и хёнов, которые просто хотели поддержать Ёсана хоть как-то, даже если потребуется встроить в его будни нового человека. Сан тоже не виноват, что Ёсан, такой воспитанный и спокойный, не может поорать, когда зол. И — не виноват Уён. — Пойдём домой? — Сан улыбается, убирая руки в карманы. — По пути будет классный вьетнамский тэйк-эвэй. Ты любишь фо бо? Ёсан поднимает взгляд, тёмный, как завалявшийся под вуалью сапфир. Кивает. И спускается по ступеням, разнося кругом ошмётки холода. Под белёсым светом, ненаправленным и глухим, под сходящимися под острыми углами крышами домов они бредут через снега, раскидывая обувью будущих снеговиков и не успевая замети за собой следы. Оба молчат, но Ёсан хоть руки спрятал; он не смотрит на Сана, а Сан — смотрит вперёд, боясь, что проснётся, если станет по сторонам глазеть. Пока они вдвоём вот так идут, ощущение сна прячет всё остальное. Смех Минги, разбитое сердце, усталость в голове. — Они только о нём и говорили, — произносит Ёсан угрюмо, себе под ноги, словно пинает каждое слово. — Об… Уёне? Смущающе говорить о том, кого Сан не застал, но кто был столь важным звеном в Ёсановой жизни. Права нет. Страшно причинить боль своими расспросами, любым движением губ. Однако — Ёсан говорит без тяжести, буднично, и в его искренности Сан чувствует — он не заставляет себя. Ёсану вовсе не трудно говорить об Уёне. Эта уязвимая открытость — одна из самых странных черт его характера. — Мы с ним встречались со старших классов. Шесть лет. Съехались сразу при поступлении в универ, и учились вместе. Нас всегда только вдвоём видели, наверно. Даже если я куда-то не хотел, он таскал меня с собой, как талисман. Ужасно надоедливый. И яркий. Его все запоминали. И меня запомнили. Для них теперь странно — что его нет, а я остался. Наверно, ощущается, будто оно просто отошёл руки помыть или подоставать очередного интроверта. Ворчание всё равно не злое. У Сана щемит сердце. Хотя Ёсан не говорит возвышенных и трогательных вещей, в каждой ноет его тона светится неколебимая, чистая нежность. — Они даже спрашивали, что он говорил перед смертью. Идиотский вопрос, не находишь? Насмотрелись фильмов со смертью главного героя и думают, что тот обязательно задвигает речь перед издыханием. Уён вообще-то хотел бы так, это я точно знаю. Он любил устраивать шоу, фанат внимания и всяких привлекающих его штук. Но спрашивать об этом — нормально? — Ёсан подрагивает, как в бешенстве, несмотря на отстранённое выражение на лице. — Не говорил он ничего. Я даже не видел, как он умер, только в больнице сообщили. И ничего геройского не было. Его машина сбила на переходе. Занесло из-за снега. Уён просто домой шёл. Вот и вся история. Сероватые углы перекрёстков гнетуще жмурятся, Сан слушает, Ёсан — шагает, сердитый то ли на однокурсников, то ли на весь мир. Спрашивать, скучает ли Ёсан, кажется самым тупыми из произносимого, поэтому Сан молчит. Ёсан получает вопрос интуитивно, ёжится, словно мороз касается плеч под тёплой курткой; нос покрасневший, скулы румяные, и он всё ещё зол — но уже стабильнее, даже глаза перестали выглядеть такими чёрными. — Я думал, мы с ним проживём всю жизнь вместе и умрём в один день, — тихо, но не для себя говорит Ёсан. — А он в итоге поторопился. Всегда таким был. Постоянно куда-то спешил. На светофоре загорается зелёный, и Ёсан делает первый шаг; Сан хватает его под руку на автомате, не задумываясь, давясь облаком собственного дыхания и ничего не успевая понять; только новый друг оборачивается, удивлённый, не ступив на полосу трассы, и вдруг улыбается. Очень солнечно и очень по-детски. — Не бойся. Я не умру. — С той же светлой улыбкой Ёсан оглядывается по сторонам, проверяя, нет ли лихих водителей в округе, и тянет Сана за собой на другую сторону улицы, откуда до дома будет ближе. — Спасибо, что приехал, Сан-и. Я правда благодарен. То, что ты здесь, делает меня сильнее. Фары обрамляют полосы на переходе, как наложенную на асфальт решётку, и Ёсан скачет по ним, не переставая улыбаться. Сан остаётся лишь быть рядом, будто ему не хочется плакать. Сан бы хотел, чтобы однажды его так же сильно любили.