Dazzling light

Сочетание приглушённого и яркого, взъерошенные ветром волосы. Когда Уён бежит вдоль обрыва, капюшон ярко-красной худи подскакивает, точно живое продолжение тела; торчащая из-под алого белая футболка, светлые джинсы, брендовые кеды — подарок на прошлый день рождения. Уён скачет и прыгает, точно пятилетка, чудом не разбивший нос при столкновении с гравитацией, и активно машет руками. Яркое пятно среди едва заснувшего после тёплого лета берега. Ёсан жмурится: порывы прохладного сентябрьского ветра бьют его по зрачкам. Дикое солнце, выжегшее траву до солоноватого соломенного оттенка, оставив лишь редкие зелёные клочки, нещадно щекочет ресницы и мешает обзору, а рассыпчатая береговая земля так и норовит утянуть вниз по склону, а высота достаточная, чтобы носом пропахать грядку и заодно что-то да вывихнуть. Здесь всё Ёсану некомфортно: буйная предосенняя погода, продуваемость его ветровки. Но Уён здесь счастлив. Остальное не имеет значения. Кажется, Уён что-то кричит, но ветер уносит его слова прочь. Ветер — и грохот океана, раскинувшегося в нескольких метрах от них, отделённый лишь короткой линией песчаного пляжа. Ёсан жмурится сильнее, будто это поможет расслышать. Ветер и солнце атакуют его всеми силами, слепят, хлещут по щекам, кости продрогли, а идти неудобно, и у него уже все кроссовки в земле. Кому хочется в таких условиях носиться по обрыву близ пляжа? Сумасшедшим типа Уёна. Вон как улыбается — от уха до уха. Дурак. Ёсан проговаривает это одними губами, напрягать голос нет смысла. Уён, секунду назад крутившийся в окружении пожухлой осоки и аромата солёного течения, останавливается в возмущении: прочитал и с расстояния. Шутливо возмущённый, этот красочный ураган несётся на Ёсана, очевидно, норовя задать взбучку — кроссовок окончательно едет именно в этот момент. Над пастельно-розовой, как утреннее небо, головой проносятся силуэты птиц, чаячий крик откликается в ушах вместе с шумом прибоя; Ёсан валится в степную прогорклость, кубарем катится со склона. Травинки бьют по лицу, как кнуты, облака переворачиваются, погребённые песком, и крик Уёна сливается с птичьим. Когда падение останавливается, Ёсан обнаруживает, что Уён его таки догнал — и свалился с ним вместе, прокатившись худи по земле, запачкав джинсы на коленях, но крепко сжимая его, словно стоит отпустить — и Ёсана растворит то едкое солнце. Кашляя, сплёвывая грязь, юноши поднимаются, всё ещё сцепленные коленями. — Бог мой, Ёсан-и, ты в порядке?! — Уён заключает его лицо в ладони, натёртые, мозолистые и горячие, вертит, как у куклы, встревоженно рассматривая на наличие царапин. — Неуклюжий ты рукожоп! Смотреть под ноги надо! В его глазах можно потеряться; чёрные, как знойная летняя ночь, искрящиеся, как фейерверки за порогом школы. Ёсана поглощает это мерцание, то, как отливает оно бронзой в ореоле осеннего дня, как сыпучий песок стряхивается с кончиков прядей и падает вниз, на красный воротник. Ёсану так много нужно сказать, но он смотрит, как его встревоженный парень отряхивает ему капюшон, одёргивает рукава, гладит по голове. Он так пахнет солью, что трудно вдыхать. — Ён-а, я… Тёмно-солнечные глаза поднимаются на него, и Уён улыбается — от этого бросает в холод, потому что выглядит не так. Этой улыбки не было в воспоминаниях. Ёсан перестаёт существовать. Он снова лежит на кровати, которую забыл расстелить, в холодном белом свете из-за окна свернулся поверх покрывала, скомкал в сжатых кулаках воздух, колени поджал, и домашняя кофта болезненно колет шею, и ресницы сохнут льдинками. Он снова безучастно слушает, как за стенами шумит мегаполис, как сплетаются утренние пробки и скользят по свежевыпавшему снегу неприученные осенью ботинки, как люди продолжают жить. И Ёсан продолжает. Даже тогда, когда Уёна скрыла всепоглощающая душная тьма, огонь пожрал переломанные кости и изувечил остатки улыбки; когда пепел уже развеян над морем и не остаётся ни шанса слепить из него Уёна заново, как если бы он просто ставил себя на паузу… Скоро будет год со дня его смерти. Ёсан садится, потому что его начинает тошнить. Мир из горизонтального становится вертикальным, и тогда головы касается домашнее тепло: оно тает струйкой воздуха, на языке оседает привкусом чего-то знакомого и радостного. Пирог?.. Любопытство заставляет держать ушки на макушке, Ёсана так легко выманить из спальни — он выбирается из своей белой обители в остальную часть квартиры, сверкает глазами, рассматривая, как Сан в милом кухонном фартучке суетится на кухне, колдует над стародавней духовкой. Призраки — наслойка поверх реальности. Он тогда лежал. Много лежал, долго, либо наоборот — совсем мало. Наверно, спал, а может, и нет, скорее находился в неясном оцепенении. Вставал по утрам, ходил на учёбу, ходил на работу, возвращался и ложился на заправленную кровать, поджимая ноги, бездумно глядя в осколок неба за окном: серое-серое, с серыми тучами и белыми хлопьями снега. Потом вставал и шёл на учёбу, и так всё повторялось. Иногда в квартире был какой-то шум, но Ёсан не обращал внимания; пусть шумит, ничто в мире больше не нанесёт ему вреда. Когда ты не один, тебя легко запугать, но когда у тебя нет даже тебя самого, тебе не бывает страшно. Был Ёсан, и был этот снег — белый на сером, белый на сизом, отпечатки птичьих лап на бордюрах, скомканные брошюрки в подворотнях. Через неделю, а может, через месяц Ёсан пришёл в себя от густого, пышного аромата яблочного пирога. Медленно, недоверчиво, как дикий кот, он выступил из комнаты, остановился в дверях и долго наблюдал, как Сонхва готовит: заваривает чай, накрывает пирог вафельным полотенцем, чтобы постоял. Как Хонджун, сидя за столом, перебирает фотографии, распечатанные Уёном незадолго до смерти. Как они оба страшно постарели для своих двадцати четырех, как запали у обоих глаза и скулы, как искусаны губы Сонхва и опухли веки Хонджуна. В комнате чисто, воздух свежий, подушки взбиты, диван вычищен, на сушилке развешаны вещи. Ёсан стоял и смотрел, как его друзья пытаются выманить его хоть чем-то, сами едва держась на грани разрушения. Как Сонхва пробует пирог и говорит, что, может, этот получился неплохо и Ёсан всё же попробует хоть кусочек, он ведь вообще не ест; как Хонджун говорит, что и спит вряд ли. Как они замечают наблюдателя и замирают, точно застуканные за преступлением. Как у обоих начинают дрожать губы — нет, не у обоих, а у всех троих. А потом Ёсан перестал дышать: уже не мог от сдавившей горло боли, и он беспомощно разрыдался в руках мгновенно подскочившего Хонджуна, и он, наверно, много плакал, как испуганный загнанный ребёнок, лишившийся опоры и не знающий, куда идти теперь, но всё равно получающий заботу и тёплый яблочный пирог… Ему приходится часто заморгать, чтобы прогнать сон. — Хёны сказали про пирог? — спрашивает Ёсан с любопытством. Сан аж подскакивает, хватается за сердце с вытянувшимся лицом: — Господи, не пугай так! Что сказали?.. Да нет вроде, а что с ним? — …нет, ничего. Поделишься кусочком? — А ты мусор выкинул? — хмыкает Сан, но жестом предлагает присоединиться. Они нарезают ещё дымящееся тесто, сглатывая слюнки, ставят чайник, и рядом с Саном призраки тают, оставляя Ёсаново сердце в покое, как будто давая ему передохнуть. Давно ему не снились такие вещи. И не вспоминались. Должно быть, в том вина снегопадов, накрывших город сплошной волной. Они проводят день спокойно и по-домашнему. Ёсан рассказывает об учёбе — он обычно не фанат много языком трепать, но с Саном постоянно хочется говорить, такой он приветливый, благодарный слушатель, что себя остановить сложно. И Сан рассказывает про всё подряд. Про маленькую ферму у южного океана, про посиделки с друзьями до ночи и обещание на троих поступить в большой город в другой стране. Про поездки, как чемодан колотил по лодыжкам при ходьбе, как напугал его первый в жизни снег. Ёсан понимает: снег — это страшно. Ёсан кивает — вещи могут быть очень тяжелыми, когда их силой вырываешь из привычной обстановки. Ёсан сочувствует — он не знает, почему, но чувствует, что о друзьях соседу говорить больно. Сана почему-то так легко чувствовать. Это проще, чем дышать, это яснее, чем окружающая прозрачность. Когда Сан улыбается, на его щеках проступают ямочки, а ещё он стесняется, когда говорит глупости, хотя в этом нет ничего плохого. У Сана на самом деле много талантов, и выпечка — определенно не единственный. Первый выходной они проводят порознь: Сан убегает на встречу с актерской труппой, в которой играет, Ёсан занимается учебой, наконец берясь за дипломную работу — не хочется затягивать до весны и потом бегать по раскаленным бумажным тропкам. Он ужинает уже остывшим пирогом, но яблоки вкусные даже холодными. Во сколько Сан встал, чтобы успеть все приготовить? Насколько легко ему дается забота о других, но при этом он не выглядит как кто-то, уделяющий внимание себе? Ёсан долго смотрит на пустующую кухню, а затем открывает приложение доставки. Если Сан вернётся поздно, он, скорее всего, не успеет нормально поесть. Тишина дома окрашивается насмешкой, когда Ёсан наполняет электронную корзину, но затем вновь обволакивается равнодушием, как и всё вокруг него — ступень за ступенью без направления и перепадов высоты. Ёсан оставляет дверь в свою комнату открытой, как будто приветствует посетителей, и не задумывается ни о чём, с головой погружаясь в учёбу. Умение концентрироваться всегда было его сильной стороной; «Он не талантливый, но очень усердный», — говорили учителя в школе. «Они придурки, а ты сокровище», — фыркал на это Уён. Уён вообще всегда злится за Ёсана — Ёсан, слишком мягкий и простодушный, быстро обиды забывает, а вот Уён нет, он обижается до последнего. На каждую машину, обрызгавшую куртку Ёсана грязью, на каждого вредного преподавателя, не желающего ставить Ёсану автомат за посещаемость, на каждого человека, не улыбнувшегося Ёсану на пути, как будто мир непременно вокруг Ёсана крутится и потому должен быть с ним любезен. «Ты перегибаешь палку», — говорит Ёсан. «Я тебя люблю», — говорит Уён. Звук проворачиваемого в замке ключа ощущается как брошенная в стекло кувалда — обломки разлетаются во все стороны и тают в скопившемся полумраке; Ёсан отрывается от учебника, часто моргая, пока перед глазами всё ещё плывут ряды отпечатанных букв, и наконец поднимается. Сомнения на миг колятся, точно проросшая под рёбрами хвоя, но Кан всё же плавно выдвигается из комнаты в коридор, наблюдая за тем, как открывается дверь и в квартиру вваливается солнечный свет. — Ой, Ёсан-а, привет! — Сан, пыхтя, затаскивает пугающего размера сумку. — Уже почти десять, да? Прости, что задержался; сначала мы репетировали, потом сходили в пиццерию, потом нужно было помочь костюмерам — тут, собственно, сам костюм… — Всё в порядке. Тебе не нужно отчитываться передо мной. — Ёсан со скрипом припоминает, как разговаривают нормальные люди, потому что интонация его явно сбивает соседа с толку: тот вжимает голову в плечи и робко поглядывает своими лисьими глазами, как будто встретился с каменной стеной там, где ожидал открытую дорогу. Ёсан плох в общении с людьми, всегда был. Ему приходится прилагать много усилий для поддержания практически любой социальной связи, он не Уён, мгновенно очаровывающий окружающих, и не Хонджун, способный заинтересовать собеседника за пять минут. Ёсан вздыхает. — Ты уже ел, но… может, голодный? Я заказал китайскую еду, и она ещё тёплая. На столе стоит. — Помираю с голоду, на самом деле. — Сан улыбается, ласково щурясь. Стежок за стежком расстёгивает куртку, вешает на своё место, стряхивает ботинки. — Спасибо большое. Ты сам-то будешь? Ёсан прикидывает, во сколько ел. На обед он заваривал лапшу — значит, около восьми часов назад. Сонхва бы ругался. Голова мотает из стороны в сторону, и Сан укоризненно хмурится, но ничего не говорит, только приглашающим жестом предлагает Ёсану пройти в зал первому. Еда пересолена. Ёсан жмурится, словно ему в глаза попадает порывистый ветер, а Сан меняет их порции местами и отказывается возвращать. Забота для него так естественна, что это даже не ощущается смущающим; Ёсан теряется и попросту забывает возмутиться, а новая порция уже не такая солёная. Нужно давать в ответ. Нельзя только получать. Но Сан не похож на принимающего, и Ёсан, надавливая на горло природной застенчивости, проговаривает: — У тебя есть планы на завтра? Сан удивлённо моргает: — Нет, а чего? — Хочешь сходить куда-нибудь? Может, есть место, где ты ещё не бывал. — Ёсан сам ёжится от того, насколько неловко звучат построенные фразы, но вслух уже произнесено, звук падает на ковёр и отскакивает прыгучим шариком. Сан улыбается — обрадованно и всё ещё словно не ожидал. — Давай! Было бы здорово, да! — Он тут же хмурится: — Не знаю, правда, куда… А у тебя нет такого места? Каталог в голове шелестит страницами. Это должно быть что-то простое, не требующее слишком близкого взаимодействия — в конце концов, они едва знакомы и ещё не ходили куда-то именно с целью потусить вместе. Ёсан ко всему подходит ответственно, для него любой выбор — причина хорошо пораскинуть мозгами, и Сан явно обеспокоен долгим молчанием в ответ, но терпеливо ждёт, пока не произносится: — Есть идея. На название места Сан с возрастающим энтузиазмом качает головой; он скрещивает ноги и упирается ладонями в ступни, покачиваясь, как заинтересованный ребёнок, и Ёсану остаётся лишь надеяться, что он не прогадал. Что Сану правда будет интересно. Ёсан, в конце концов, не очень интересный собеседник. С Уёном разговаривать проще, чем дышать; с хёнами не так, но они привыкли и не просят от Ёсана преломлений. Пара мельком появляющихся друзей привыкшие тоже. А вот Сан другой. Ёсан так давно не пытался ни с кем сблизиться, это ощущается как стояние на гвоздях — малейшее смещение веса может как принести колкую боль, так и обдать теплом. Они договариваются на полдень. Ёсан засыпает с непривычно жгущим рёбра предвкушением. К полудню они выбираются из дома. Сан мнётся, наконец, робко предлагая понести сумку Ёсана — тяжёлая и с неудобным ремнем, она неприятно оттягивает плечо, но Ёсан вежливо отказывается покачиванием головы: это ни к чему, и Сана отягощать вещами он не собирается. Мягкий лёгкий снежок вьётся вокруг, оттеняясь серым на фоне белого неба и белых сугробов, наметённых за ночь, и дворники расчистить успели лишь основные дороги, дворы же остаются укрыты по половину фундамента. Ноги вязнут в белизне и холоде, покалывая лодыжки, обмотанные слишком длинными шнурками ботинок; Сан дышит приоткрытым ртом, морща нос от навалившегося морозца, и срывающиеся с его тонких губ облачка растворяются аурой. Мегаполис и не думал замолкать, но его гомон Ёсана лишь обступает, не решаясь коснуться. В голове серебристый перезвон, Сан хрустит шагами немного позади, и Ёсан ведет его самостоятельно, чувствуя себя почти первопроходцем на безлюдной улочке. Идти недалеко, небольшой парк, оборудованный в соседнем квартале, приветливо улыбается деревьями, обвязанными пока выключенными светодиодными лентами. В центре парка зимой благодаря чаяниям горожан заливается свободный каток: неровный, припорошенный снегом лед в окружении пары скамеек для переобувания, притащенными неравнодушными любителями спорта, и парой металлических ограждений вместо полноценных бортиков. Здесь уже есть люди, утро субботы мотивирует детей бежать на улицу охотно, и вовсю снуют по скрипящей глади разноцветные курточки — кто-то более умело, кто-то нет. Сан оглядывается с восторгом, Ёсан ведёт его к скамьям, сразу бухаясь на свободное место. Поверхность промерзла, на дерево наслоился лед, и бёдра сразу недовольно покалывает; сумка опускается рядом. — Ох, у меня даже коньков нет, — сокрушённо протягивает Сан. — Не подготовился… — Я взял две пары. — Ёсан расстёгивает сумку, достаёт жесткость с лезвиями. — Если ты не побрезгуешь уёновыми. — …а это точно нормально? — Осторожность в его тоне заставляет краешек души Ёсана дрогнуть. — Конечно. Уёну они больше не понадобятся, а продать я забыл. Пусть исполняют свой коньковый долг. — Ёсан протягивает первую пару спутнику. Тот с коньками словно здоровается: едва заметно оглаживает колодку, цепляет кончиками пальцев металл, потягивает шнурки. Он всегда аккуратно обращается с вещами, точно относясь к ним как к одушевоенным, он и дома так с обстановкой знакомился. Чудной. Но не в плохом смысле. Сан зашнуровывается шустро, закончив с приготовлениями тогда, когда Ёсан ещё завязки одного конька не одолел: он привык работать с хрупкими чувствительными цветами, и прикладывать силу к небольшим движениям практически отучился. Шнурки никак не желают затягиваться плотно, и Ёсан с раздражённым вздохом откидывается назад, созерцая печальные результаты труда: кажется, он больше перепутал, чем завязал. Впрочем, чего чего, а усердия Ёсану не занимать, и он просто попробует снова — так он думает до тех пор, пока перед ним на одно колено, упираясь в лед, не опускается Сан. — Я научился кататься только после переезда, — рассказывает он весело. Лицо наклоняет, и пушистая чёрная челка скрывает черты. — Кажется, проводил часы на катке, мы обычно выбирались на большой за городом. Там, где ещё сухая раздевалка и автоматы с кофе есть. Но у таких катков, конечно, особенный вайб. Немного напоминает мультфильмы вроде «Холодного сердца», не знаю, почему. Пока он говорит, его пальцы ловко подтягивают и завязывают шнурки, от Ёсана требуется лишь упереться коньком в лед и не давать ноге ездить; закончив с первым и пошатав его для проверки, что щиколотка не выбивается, Сан удовлетворённо хмыкает и переходит на следующий, подтягивая за лодыжку к себе. От холода его руки чуть покраснели, нескрытые шапкой уши тоже. — Вот так, отлично. — Закончив, он довольно ловко поднимается, отряхивая штанину, и смотрит на Ёсана с полуулыбкой: — Можешь встать? Ёсан покорно отрывается от скамьи, к которой практически примерз, и мир сразу пошатывается; цепляясь за услужливо подставленное предплечье, Ёсан привыкает к новому распределению веса и наконец переступает с ноги на ногу. Он не самый аккуратный человек, и связь с землей в виде лишь двух тонких полосок металла тому не способствует, но это ведь катания. Пусть и плоховато, зато увлекательно. — Я давно не катался, — говорит Ёсан. Сан рассказал про себя, и стоит ответить взаимностью. — Прошлой зимой не было настроения. А позапрошлой была сложная зимняя сессия и практика и не хватило времени. — Можем наверстать за эту, — подмигивает Сан и спиной вперед неспешно смещается в сторону основной части катка, позволяя Ёсану по-прежнему держаться за свою руку. У Ёсана сердце останавливается при одном представлении, как в них врезаются шаловливые дети, стоящие на лезвиях немногим увереннее взрослых, однако первые пару метров всё проходит спокойно: Сан, развернувшись лицом к Ёсану и держа его за обе руки, неспешно и аккуратно скользит спиной вперёд, позволяя суматошно хвататься за него как за последнюю тростинку. Понемногу нервная судорога в коленях отпускает, и Ёсан, выдыхая сдавленный мороз, наконец распрямляется. Сан подбадривает его без тени издёвки: — Вот так! Ну Ёсан-а, ну фигурист! — Молчи уж, — фырчит Ёсан как недовольный пони, но не сердито. Покрытие под коньками неровное — не слишком хорошо ухаживают за катком — и уже припорошено снежком, так что при движениях кругом расходятся короткие искристые брызги. Светлое небо подтемняет трещины во льду, покорёженные следы чьих-то движений — отпечатки за каждым; Ёсан покашливает в шарф. — Не стоит со мной возиться, покатайся и сам. — Я не вожусь, — тут же отзывается Сан легко и весело. — И вообще, мне нравится вот так ездить. — Спиной вперёд со скоростью черепахи? — Ёсан надеется, что его тон звучит достаточно саркастично. Сан хихикает и кивает, вынуждая закатить глаза: — Давай, катись отсюда, встретимся на твоём следующем круге! Сан подмигивает и отпускает его руки, но не отодвигается, проверяя, что Ёсан держится на коньках самостоятельно. Лишь тогда немного отъезжает, перемещая ноги «ёлочкой», оглядывается по сторонам и разворачивается. Он двигается крайне уверенно; спокойно разгоняется, острое лицо его выражает всплеск азарта — Ёсану ещё не доводилось видеть Сана вне комфортных обстановок вроде дома и магазина, и он впервые видит Сана таким бодрым. Похоже, ему нравятся активные развлечения, потому что на коньках тот едва ли не танцует; плавно огибает ещё учащихся с помощью стоячек-пингвинок малышей, лихо входит в повороты, без малейших усилий тормозит рядом с Ёсаном, взволнованно дыша. Его грудь вздымается и опускается, а очерченные скулы румянятся. — На каждый паркур — одна элегантность, — сообщает тот деловито и протягивает Ёсану руку. Ёсан, вообще-то, и сам может двигаться; будь тут хёны, он бы возмутился, что его обхаживают и считают беспомощным, но это Сан — Ёсан, в принципе, не против немного за него придержаться. Ему ведь не хочется расквасить нос об лёд. Пальцы Сана тёплые, перчатки он благополучно забыл дома. Варежки Ёсана у него в карманах, забытые за смещением фокуса. Сан держит крепко, но не настойчиво, и Ёсан понемногу расслабляется. — Я люблю спортивные штуки, — вздыхает он, позволяя Сану начать медленно везти себя по льду и привыкая отталкиваться самостоятельно. — Просто я, ну… немного неуклюжий. И долго адаптируюсь. — Это не «долго», не переживай, — хмыкает Сан. — Ты вообще-то очень уверенно стоишь на коньках для того, кто не вставал пару лет. — Обычно дольше настраиваюсь. Уён меня за шкирку отцеплял от бортиков, я просто не мог сдвинуться с места. — О, когда я впервые на них встал, я споткнулся на первом же повороте, влетел в ограждение лбом и расплакался. Это был такой позор, Юн… друзья угорали надо мной ещё с месяц! — Сан запрокидывает голову, выражая крайнее возмущение. На заливистое посмеивание, слетающее непроизвольно с губ Ёсана, он с игривой обидой ворчит: — И ты туда же, ай-ай! Ёсану так смешно, что он не замечает разворота и почти повторяет историю спутника, но Сан вовремя замечает и уводит их в сторону. Зима поскрипывает под ногами, рассекаясь по дуге; стайка детишек, щебечущих, как попугайчики, проносится мимо, обдавая яркостью — Ёсан вздрагивает, шарахается в сторону и благополучно таки врезается в Сана, заставляя экстренно перехватить себя за талию в попытке удержать; стукается опускаемой головой о подбородок Сана — тот ойкает и впечатывается спиной в хлипкую ограду, отчего та с недовольным звоном гудит. — Ох, прости! — Ёсана ошпаривает, как омара, он замирает: движения могут сейчас только навредить. Да уж, аккуратности ему не занимать, но стоило хотя бы не пугаться столь близко проезжавшую ораву. — Всё в порядке, — бормочет Сана, морщась, но благородно продолжая придерживать Ёсана, вцепившись ему в куртку. Он отлипает от бортика, с оханьем потирая свободной рукой поясницу, и на пристальный взгляд сразу обеспокоенно поясняет: — Всё хорошо, правда! Извини, это я недосмотрел, нужно было сдвинуться — они маленькие, им сложнее быть внимательными. — Ты точно не ушибся? — Пустяки. Зато мы не упали! — Лицо Сана расцветает ямочками, и вздымавшаяся сизая волна в груди Ёсана с выдохом укладывается, возвращаясь в чуть рябистое волнящееся марево. Соль ершится краями ветров. Трава спрятана под снегом, Ёсану до неё не догрести. Схема получается простая: Сан провозит Ёсана, затем наворачивает кружок сам и по новой; к третьему разу Ёсан держится достаточно уверенно, чтобы просто скользить рядом, изредка на поворотах цепляясь за любезно предлагаемый локоть, а в остальное время Сан контролирует, чтобы они успевали объезжать потенциально опасные группки и не сбили кого-нибудь сами ненароком. Похоже, Ёсан привёл сюда соседа для того, чтобы тот его покатал — однако, наблюдая скрытно, Ёсан не замечает в том ни грамма недовольства. наоборот, Сан сияет, как начищенная монетка, и выглядит крайне довольным. Это хорошо. Ёсану нравится, когда он улыбается. Хотелось бы провести так весь день, но уже через час непривыкшие к подобному виду нагрузки ноги начинают поднывать. Ёсан об этом не говорит, но Сан, возможно, догадывается сам либо сам же устаёт, потому что предлагает отправиться передохнуть. До дома ещё топать и топать, но рядом стоит круглосуточный магазинчик с дешёвым барахлящим кофейным автоматом — напитки в нём мерзейшие обычно, но сейчас кажутся вкуснее любого блюда из мишленовского ресторана. Химозный горячий шоколад обжигает язык, Ёсан с хихиканьем наблюдает за тем, как Сан фырчит со слезами от своей порции. Порядком онемевшие руки начинает бить дрожь, и ребята устраиваются за маленьким столиком у выхода, теснясь, как два айсберга в крошечном заливе, и упираясь плечами друг в друга. — Спасибо, что позвал, — застенчиво начинает Сан, пряча розовеющее лицо в дымке от шоколада. — Мне было очень весело. — Мне тоже. — Ёсан кивает. Инициатива. Сонхва постоянно журит его отсутствием инициативы, и хотя это не то, с чем Ёсану легко справиться, он правда готов постараться. — Ты был бы не против… ну… иногда проводить так время? — Конкретно на катке или вообще? — уточняет Сан, его лисьи глаза сужаются ещё сильнее, а ямочки становятся глубже. На красноречивый взгляд хихикает: — Да-да, вообще! Я был бы очень «за», Ёсан-а! Мне нравится проводить время с тобой. Эм. Да. Было бы здорово выбираться куда-нибудь… иногда? Если ты не против. Было бы замечательно, если бы ты был не против временами тусоваться, вот. О чём хёны думали, селя вместе двух людей, которые едва могут слова между собой склеивать? Ёсан улыбается: — О, я буду рад тусоваться с тобой, Сан-а. Где-то в сверкающей бесконечности призрак Уёна показывает ему оттопыренные большие пальцы. Он бы точно гордился Ёсаном. Говорить напрямую не сложно, а вот подступиться к разговору подобно средневековым пыткам, и Ёсан искренне собою доволен. Сегодня он ни в чём не облажался, кроме пары мелких огрех, включая впечатывание Сана в бортик, да и то Сан вроде остался довольным. Либо он хорошо притворяется, но точно Ёсан сказать не может — он всегда плохо разбирался в человеческих эмоциях. Это Уён или Сонхва всё считывают налету. Ёсан опирается лишь на то, что видит, а видит он всегда довольно неразборчивое скопление красок. Но Сан кажется милым и приятным, с ним рядом спокойно, его присутствие не заставляет Ёсана нервно ежиться, как большая часть социальных контактов, когда хочется просто сбежать и заныкаться в дальний угол. И Ёсан очень давно не заводил друзей. По сути, он никогда особо и не пытался, это все за них обоих делал Уен. Соль на губах, теплый аромат пирога, поскрипывание лезвий о лед и устойчивая опора. Наблюдая, как в такт дыханию покачивается дымка над горячими напитками, Ёсан ни о чем не вспоминает — ему просто хорошо и все еще остаточно весело, и дома, наверно, тоже будет славно. Интересно, когда Сонхва говорил, что Ёсану надо взбодриться, он имел ввиду именно присутствие какого-то другого человека или было важно, чтобы этим человеком стал Сан? И если так, то что, в свою очередь, нужно Сану такого, чего он не сумел обрести в этом заснеженном высоточном городе? По крайней мере, теперь они друзья. А значит, однажды — когда Ёсан наберется смелости — он сможет спросить об этом сам.