Не для тебя

Killerpilze – Ich Kann Auch Ohne Dich*

Валя снова не сомкнула глаз, всю ночь старательно испепеляя соседнюю пустую кровать ненавидящим взором. Даже ровное сопение Алёнки не могло угомонить её взбешённые мысли. Она прекрасно знала, где пропадает Лисовская. Знала и буквально молила время двигаться быстрее, ведь то, что она задумала теперь однозначно можно будет исполнить утром. Главное, продумать всё до мелочей. Но всё равно девушка ещё колебалась, словно боясь решиться на столь отчаянный шаг. Тем более, насколько она теперь знала, есть человек, которому она небезразлична. Впервые кто-то заставил её посмотреть на свою жизнь под другим углом. Но проблема была в том, что отныне Валя боялась верить своему идиотскому сердцу, боялась чувствовать, потому что сейчас именно чувства сжирали её, безжалостно обгладывая кости, обсасывая нервы... Что бы Власов вчера ни говорил – Валя сомневалась в искренности. Чего же он тогда так тянул, если она ему нравилась столько лет? Это было откровенно сложно для её хрупкого мира грёз. Да и Власова вряд ли можно назвать героем хоть чьего-нибудь романа, скорее, героем ситкома про неудачников. А Валюше нужен был сильный, серьёзный, умный, красивый. Смысл размениваться на лохов? К тому же так дико похожих на Миронова, который провоцировал только желание поблевать, а никак не романтический настрой. Под утро всё-таки удалось задремать, но резкий хлопок дверью вынудил подскочить на месте, сгоняя остатки необходимого организму сна, и потереть кулаками глаза. Валя сонно уставила на замершую на пороге Лесму с раскрасневшимися от мороза щеками и подозрительно блестящими глазами. Точно выпила. Блондинка проигнорировала направленное на неё недовольное лицо бывшей лучшей подруги и целенаправленно приблизилась к своему шкафу, а Денисова легла обратно, накрываясь с головой одеялом и раздраженно сопя. Она постаралась снова уснуть, но нарастающая внутренняя дрожь ей это не позволила. Внутри словно всё вибрировало от неясно откуда взявшейся злости. Девушка повернулась набок и выглянула из своего укрытия, тут же натыкаясь на острые лопатки соседки. Та уже успела стянуть с себя серую объёмную толстовку, явно взятую из чужого гардероба. На оголенной шее из-за забранных в высокий пышный хвост волос яркими пятнами алели следы страстных поцелуев. В горле у Вали заклокотала обида. Она прекрасно понимала, откуда её соседка вернулась ни свет ни заря, когда на часах только-только обозначилось шесть. И так же прекрасно понимала, чья одежда была на Лесме. Отчего-то не хотелось думать о том, почему её бывшая лучшая подруга явилась от Райдера не в своей любимой блузке, в которой вчера была весь день. И так всё ясно. Обычно обожавшая поспать до двенадцати в выходные, Лесма сейчас была на удивление бодра и свежа. От неё за версту несло небывалой энергией счастья, которая бередила так и не затянувшиеся душевные рваные раны Вали. И даже неожиданная вчерашняя переписка с Женькой сейчас бы не смогла успокоить беснующееся сердце. Валя перекатилась к стене и вперилась в неё невидящим ничего взором. Где-то около макушки зашевелилась Алёнка, громко протяжно зевая. – Лисовская, – недовольно прохрипела шатенка, скрипнув застонавшей под тяжестью пышки кроватью, – ты чего так вламываешься с утра пораньше и грохочешь? Мы же спим. Укор в голосе Высоцкой не перекрывал явного любопытства. Валю затошнило. И снова всё внимание Лесме, чёрт бы её побрал. – Прости, – шепотом извинилась блондинка и, Денисова могла поклясться, наморщила носик. Она так всегда делала, когда извинялась или испытывала неловкость. Но сейчас эта привычка, которая раньше казалась до ужаса милой, провоцировала нервоз. Валя демонстративно шумно вздохнула, чтобы перестали трепаться, мол, неинтересно. Но само собой, как теперь было уснуть? Одно дело изображать крайнюю степень равнодушия и презрение, а другое реально бороться с переполняющими негативными эмоциями, которые отравляли день за днём. В последнюю неделю Валюша не жила, она чахла. Словно страдала от острой лучевой болезни, а ионизирующее излучение выдавало радиоактивное присутствие Лесмы. Ещё чуть-чуть и облучит Валю без шанса на спасение, и та просто подавится собственной яростью. Больше всего напрягало то, что счастье подруги уничтожало внутреннюю гармонию, принуждая захлёбываться в бессильной злобе. Лучше бы Лесма кричала и ругалась матом, тогда ненавидеть её было бы гораздо проще, но от блондинки исходила лишь вина, когда она случайно пересекалась с Валюшей глазами. Это жгло, стегало кнутом, распаляло до почернения души. Вчера Валя почти передумала, решила простить, отпустить... но как только попрощалась с Женькой – ярость вернулась. И стало противно от самой себя. Нет бы включить мозги, гордость... куда там, Валя разрушала себя самостоятельно, мазохистично, всё больше и больше вынуждая становиться хуже, чем она есть, вынуждая опускаться на дно цементного болота гнева, откуда пути наверх нет. Почему-то она не боялась потерять всё то, что у неё было. Больше нет... она наоборот жаждала всё потерять. В том числе и самоуважение. Она сдалась, перестала бороться. Единственной целью было уничтожить Лесму. Почему именно на несчастную голову подруги упали все комплексы и горести Вали – она и сама не знала. Просто потому что... потому что заслужила, кто как не Лисовская? Мы ведь всегда делаем больнее всего самым близким, а Лесма была порой даже ближе родной мамы, всегда поддерживала, искренне помогала, участвовала в жизни Валюши, никогда не обижала. Вот поэтому и заслужила... Наверное, поэтому. Даже не из-за Райдера, чёрт возьми. Валя завидовала Лесме. И теперь это признавала. Но стало только хуже. Даже ошибаясь, Лесма всё равно оставалась лучше отличницы и идеалистки Вали. На ступеньку выше. Успешнее, честнее, радостнее. Она не уничтожала себя лишней информацией, не грузила заботами об учебе, не боялась разочаровать. Лесма принимала жизнь, как подарок, а не как шанс реализоваться. Она наслаждалась, не упускала возможность быть счастливой, а Валя жила для других, забывая про себя. Но сегодня Денисова положит этому конец, чего бы ей это не стоило. Пока Лесма переодевалась, а Алёнка листала социальные сети в телефоне, срочно проверяя, что произошло в мире за время сна, Валюша поднялась с кровати, взяла щётку, пасту, полотенце, поджала в своей уже ставшей привычной манере брезгливо губы и отправилась умываться, избегая пересекаться глазами с Лисовской. Позорно сбежала, давая подругам обсудить события прошлой ночи. *** В университете было по-кладбищенски тихо. Только цокот острых каблучков нарушал благоговейное молчание и разрушал эхом царившую здесь пустоту. В семь утра здесь ещё никого не было, даже свет нигде не горел. Денисова ощущала себя преступницей, брошенной всеми своими подельниками. Миронов послал её ещё вчера ночью, сообщив в краткой смске, что он манал снова вляпываться в это дерьмо и посоветовал самой девушке туда не лезть. Предостерёг, блин... Сам великий Миронов внезапно стал оплотом благоразумия и смирения. Но Валю это только сильнее раззадорило. Ну и пусть её окружают одни враги и трусы, пусть... Валя справится сама. Никто ей больше не нужен. Блондинчик уже сыграл свою роль, большего от него и не требовалось. Да и не верила она во внезапно проснувшуюся совесть Димки. Только не у него. Как может человек, который ни в грош не ставил свои по всем фронтам "стабильные" отношения, вдруг так резко изменить точку зрения и превратиться в адекватного человека? Ну смешно же... наверное, он просто забил, нашёл себе другую и переключил всё внимание на неё, подтверждая тем самым собственное равнодушие. Валя замерла перед большими дубовыми дверьми, ведущими в приёмную ректора Ржанкина. Это был правильный, справедливый человек, он всегда выслушивал обе стороны при возникновении споров, отстаивал своих студентов и преподавателей и никогда не давал в обиду. Но это было как раз на руку. Именно его обострённая честь и благоразумие могли сыграть ключевую роль и подмочить репутацию Райдера, выставив Лесму и его в невыгодном свете. Если от них отвернётся Ржанкин – не помогут даже прокуратура или родители. Он вышвернет обоих взашей, а Валюша вздохнёт свободно. А если и не вышвырнет, то эти патологические аморальные отношения пресекутся на корню. Валя подёргала на всякий случай ручку и присела на корточки, проталкивая в щель между полом и дверью белый конверт. Тот просочился туда, как родной. Отступать теперь было некуда, ведь даже если бы всего на секунду Валюша переосмыслила, что натворила, повернуть назад было уже нельзя. Она поднялась и лишний раз постаралась убедить себя, что поступает правильно. Что письмо и флешка будут неопровержимыми доказательствами её слов, точнее... слов Лесмы. Девушка злорадно осклабилась, но улыбка получилась вымученной и быстро стекла с хорошенького лица. В кого она превратилась? И снова блок на ужасающие мысли совести. Нет, не сейчас! Она подумает об этом потом. Когда-нибудь, может быть, но точно не сейчас. Валюша развернулась на пятках и понеслась к лестнице, по которой взлетела на нужный этаж так быстро, что даже не успела запыхаться. Осталось только подождать развитие событий, цепочку которых она только что запустила своими изящными аристократичными руками, способными на всё. *** POV: Всеволод. – Исходя из полученных данных, получим... – Миронов записал ответ и защёлкнул маркер, откладывая его в сторону. – Хорошо, – киваю, соглашаясь с ходом его мыслей, – садись, "отлично". Парень прошёл на место и плюхнулся за парту, позади Лесмы. Невольно взгляд цепляется за её задумчивое лицо и почему-то сердце ускоряется. Красивая. Девушка чувствует, что я за ней наблюдаю и смущённо краснеет, закусывая губу. А я прокашливаюсь, тут же пряча улыбку и восторженный взор. Она провоцирует внутри такой эмоциональный шторм, что я не в состоянии это скрывать. Вызываю следующего по списку человека, задаю вопрос и невнимательно слушаю корявый ответ. Пока парень распинается, то и дело стреляя глазами в учебник, я погружаюсь в воспоминания прошлой ночи, уже даже не сопротивляясь накатившей горячей дрожи. Лесма – первая из всех моих женщин, рядом с которой мне хочется улыбаться. Несмотря на то, что я довольно жадный на эмоции человек, с ней не получается вести себя иначе. Она приносит радость, не сравнимую ни с чем. И я почти готов поверить в то, что это взаимно. Впервые в моей жизни. Она как будто не умеет врать. Мне безумно хочется наплевать на все правила и нормы и просто довериться ей. Но внутренний червячок сомнений пока держит на коротком поводке. Что бы я ни чувствовал к ней сейчас – нельзя терять голову. Холодный рассудок логичнее обжигающей страсти. Но, кажется, сопротивляться долго я не смогу. Она слишком мне подходит. До встречи с ней я будто и не жил вовсе. Больше страдал. А сейчас... сейчас как будто задышал полной грудью, пропитываясь её потрясающим ароматом кокоса до мозгового вещества костей. Из мыслей меня вырывает звук звонка мобильного. Удивлённо хлопаю глазами, не сразу понимая, что это у меня. Извиняюсь у аудитории и беру телефон, на дисплее которого высвечивается имя ректора. Странно... на часах всего десять, пара почти закончена, что он хочет? Оставляю студентов на пять минут и выхожу в коридор, чтобы ответить. – Райдер! – рявкают как-то недобро в трубку, – живо ко мне! Сейчас! Я даже не успеваю ничего сказать, как Ржанкин сбрасывает звонок. Удивлённо моргаю, но нахожу в себе силы сохранить самообладание, вернуться в класс и дать задание студентам на двадцать оставшихся минут. *** Захожу в светлую приёмную, где молоденькая секретарь, не глядя нажимает на селектор и объявляет ректору о моём приходе. – Вас ждут, – коротко оповещает она через секунду. Двигаюсь в соседний просторный кабинет, заставленный книжными шкафами. За большим столом из красного дерева под высоким окном сидит хмурый седой мужчина в прямоугольных очках. – Здравствуйте, Валерий Михайлович, – начинаю с порога, но он обрывает без всяких церемоний, не давая договорить: – Дверь закрой и садись. Судя по его тону, меня собираются четвертовать, потому что обычно уравновешенный и улыбчивый профессор сейчас как минимум кипит от гнева, о чём свидетельствуют его резкие движения и постоянное перекладывание одних и тех же листов бумаги из стопки в стопку, точно места им никак найти не может. Но понятия не имею, за что. Прохожу и сажусь напротив него, вопросительно поднимая бровь. – Что-то случилось? Он судорожно вздыхает и откладывает стопку листов в сторону, сцепляя пальцы в замок и поднимая на меня усталые карие глаза с лучиками глубоких морщинок. – Всеволод Игоревич, вы же у нас вроде аспирант, не так ли? И сейчас временно преподаёте информатику? Подтверждаю вопрос согласным кивком. – Как у вас обстоят дела со студентами? – он пытается сохранять спокойствие, но низкий голос звенит от напряжения, что выдаёт его эмоции. Он в бешенстве, если не сказать хуже... – Да, нормально вроде, – не понимаю, к чему он клонит. – То есть нареканий нет ни с чьей стороны? – уточняет он и вдруг переводит взгляд на монитор, стоящего перед ним компьютера, принимаясь щёлкать мышкой. – Э-э... да вроде всё отлично. Что-то произошло? Кто-то пожаловался? Обычное дело по сути говоря среди студентов, но я что-то не припомню, чтобы кого-то обижал оценкой и не давал возможности пересдать. – Тогда как вы можете объяснить мне это?! – мои вопросы остаются без ответа и повисают в воздухе. Валерий Михайлович разворачивает ко мне экран и запускает видео. С первых секунд мрачнею, понимая, что вляпался в дерьмо, от которого не отмыться. И картинка, чёрт возьми, слишком уж чёткая, цветная. Внутри всё обрывается. На видео я и Лесма вчера в кабинете информатики, где я позволил себе потерять контроль и поддаться влечению. Она красиво изгибается в моих руках, я усаживаю её на парту, жадно целуя и задирая юбку, оглаживаю бёдра, вжимаясь в неё. В груди разрастается ком непонимания, злости и отчаяния. Кто мог это снять? У нас ведь не работают камеры, да и если бы даже работали, угол обзора был совсем другой, не со стороны компьютера, как здесь. Видео короткое, но ёмкое. На нём можно узнать обоих и разглядеть все подробности. Оно заканчивается как раз негромким стоном Лесмы. Класс... Шумно выдыхаю, мрачнея ещё больше. Представляю, какие проблемы теперь будут у Лисовской. Про себя вообще молчу. Почему-то волнует больше её судьба, чем моя. Ректор отворачивает монитор и вопросительно глядит на меня, ожидая как минимум объяснений и криков, что это подстава чистой воды. Видеомонтаж. Но я обречённо откидываюсь на спинку стула, практически принимая поражения. Мне нечего сказать. Ректор понимает моё молчание по своему. Расценивает, как стыд или смущение. Даже смешно. – Вы хоть понимаете, какой это скандал? Что скажут родители девушки? И потом... а если это видео попадёт в сеть? Это же... – Как оно вообще оказалось у вас? – перебиваю его сетования. Он замолкает, скрещивая по моему примеру руки. А мне хочется знать правду. Чёрт возьми, это же кто-то снял, кто-то принёс, кто-то стуканул! Без шантажа и издёвки. Сразу в лоб, на поражение. Я не мог никому так насолить, кроме... Ржанкиной? Интересно, её муж в курсе, что после столь пикантного эпизода на видео его жена откровенно меня клеила? Или не стоит его разочаровывать? А что если это её рук дело? Конечно же её, она завкафедры, доступ к моему кабинету есть всегда! Да и больше некому! – Сегодня утром кто-то подсунул под дверь приёмной конверт с флешкой, – наконец, не выдерживает мужчина, проясняя события произошедшие не так давно, – я, конечно, всё понимаю, вы молодой привлекательный преподаватель, сам был когда-то таким же, но зачем так подставляться? Вы хоть представляете, чем вам это грозит? – Представляю, – киваю, вдруг моментально теряя всяческую панику и больше не переживая о будущем. Да и хер с ним с этим будущим, Лесма мне стала почему-то намного важнее, – всё было по обоюдному согласию, не трогайте только девушку, она не причём... Профессор неожиданно грустно хмыкает, даже будто удивляясь, и лезет куда-то в стол, открывая выдвижной ящик. – В конверте было ещё кое-что, я, конечно, не должен бы давать его вам из этических соображений, но что-то мне подсказывает, что всё не так просто, как кажется на первый взгляд, – уточняет он и достаёт сложенный втрое лист бумаги. Изумлённо моргаю. – Это что? – Прочтите, – он протягивает письмо. Что? Покорно беру его, чувствуя, как во рту противно пересыхает, а сердце ухает вниз и замирает где-то в районе пяток. Разворачиваю бумагу, за доли секунд покрываясь липким потом. Внутри разрастается знакомое, но давно забытое ощущение пустоты и утраты. Облизываю губы и пробегаю по хорошо изученным за последние дни буквам, почти теряя реальность, ощущение времени и пространства. "Здравствуйте, Валерий Михайлович. Мне нужна ваша помощь, потому что я в отчаянии и не знаю, куда мне ещё обратиться. Боюсь, что мне никто не поверит, поэтому прикладываю видео. У нас появился новый преподаватель информатики и физики – Райдер Всеволод Игоревич. Несмотря на то, что я готовлюсь к каждому семинару, читаю и пишу конспекты, с самого начала у него ко мне предвзятое отношение. Я единственная со всей группы получаю у него одни неуды. Несколько лет назад между нами было небольшое недопонимание, которое он помнит до сих пор, уже не являясь студентом. Со стороны Всеволода Игоревича с первого занятия поступают довольно прямые намёки на то, что закрыть отработки и войти в сессию я смогу, только если буду с ним спать. Сейчас я в безвыходном положении и если дальше буду получать столько двоек, то не успеваю исправить все долги до конца семестра, поэтому была вынуждена согласиться на его условия, но это ужасно. Я больше так не могу. Прошу, примите меры, переведите меня в другую группу, разрешите заниматься у кого-нибудь другого, потому что я больше не выдержу подобного отношения с его стороны. Он регулярно домогается, грязно пристает, пошло шутит. Мне очень стыдно, но я действительно не справляюсь. Лесма Лисовская." Скомкано, но предельно ясно. Меня резко замутило, а перед глазами проплыло и разбилось всё то тёплое и нежное, что я испытывал к этой лицемерке. Даже не смотрю в сторону ректора, отдаю ему стремительно письмо, стараясь поскорее от него избавиться, и пытаюсь переварить прочитанное. Но нихрена не получается. То есть всё, что было между нами, ложь? Лицемерная ложь? Как она могла? Улыбалась, спала со мной, поддавалась на каждое прикосновение, а потом исподтишка нанесла удар... Кем надо быть, чтобы сделать такое??? Я же ни к чему её не принуждал! Никогда! Меня выворачивает наизнанку. Глотку дерёт. К подобному я не был готов и мог подозревать кого угодно, но только не её. Пока я витал в облаках, она установила камеру и всё сняла. Пока я влюблялся, как мальчишка, она писала грёбанное письмо. Её почерк я узнаю среди любого другого с первого взгляда. Это просто... – Я понимаю, что, возможно, девушка преувеличивает и вы её ни к чему не принуждали, тем более, что проблемы с оценками у неё не только по вашим предметам, но тем не менее я должен принять меры. Вижу, что вы неплохой человек и для вас это стало откровенным шоком. Честно говоря, я не впервые сталкиваюсь с отношениями между студентами и преподавателями, но никогда не было ничего подобного. Я в растерянности... Поднимаю на него потухшие глаза и криво усмехаюсь. – Что бы я вам сейчас не сказал – это не изменит вашего мнения, ведь так? – А вы попробуйте, – пытается мужчина выйти на контакт, даже поддержать, что ли, мгновенно теряя всякую злость, – вы слишком перспективный молодой специалист, но поймите правильно, это не даёт вам право заставлять своих студентов с вами... – Я и не заставлял, – нервно потираю виски не в силах больше маскировать своё волнение, не сейчас, – всё было по взаимному согласию. Кроме всего прочего это было даже больше чем просто секс. – Вы хотите сказать, что влюбились в свою студентку? – он изумлённо снимает и протирает стёкла очков. – Какая уже разница? – только обречённо отмахиваюсь, чувствуя, как уничтоженные в животе бабочки разрывают внутренние органы осколками острых крыльев в судорожной агонии. Мне так тошно, что не хочется жить. Вообще ничего не хочется. Особенно видеть Лесму и её лживые глаза. Как она могла, я просто не понимаю? Это ведь даже не предательство! Это гнусная низость, это выстрел в упор! Это настолько хорошая актёрская игра, что невольно вызывает восхищение и наравне с ним отвращение. Сука! Какая же она сука!!! Валерий Михайлович прокашливается и осуждающе качает головой. – В общем вашу точку зрения я услышал, теперь хотел бы поговорить с самой девушкой. – Да, пожалуйста, но без меня. Видеть её не могу, – всё-таки поддаюсь душащим меня эмоциям и подскакиваю с места, желая только одного – уйти, – я могу идти? Профессор останавливает на мне напряжённый обеспокоенный взгляд. Он не уверен в моей адекватности, не уверен, что я не натворю херни. А я натворю, но позже... сейчас даже подходить к Лисовской по-человечески противно. – Пока идите, - разрешает он, – но я скоро вас вызову. Срываюсь с места, не прощаясь и вылетая из проклятого кабинета и приёмной со скоростью пули. Несусь в ближайший туалет, где обливаю лицо ледяной водой, стискивая побелевшими пальцами края раковины. Меня колотит, как в лихорадке. Не могу никак отдышаться. В груди зияет сосущая дыра непонимания. Даже разбитое Маяковской сердце ныло не так. Лиля сказала честно, не тая, избегая сделать больно, не уничтожая за глаза. Она поступила благородно. А Лесма... Господи, какая же тварь. До сих пор не могу никак принять того факта, что буквально двадцать минут назад всё было хорошо. До сих пор не отпускает. До сих пор вижу её серебристые переполненные желанием глаза, в которых столько надежды. Как так можно открыто демонстрировать необходимость во мне, стонать подо мной, шептать моё имя и одновременно планировать такое??? Закручиваю кран, безумно желая закурить. Но сил нет даже выйти из туалета и подняться в кабинет. Через какое-то время заставляю себя собраться, взять волю в кулак и вернуться к студентам. Отпускаю их прямо с порога, сразу же отворачиваясь лицом к доске и принимаясь стирать написанные маркером формулы. Лопатками ощущаю её тяжёлый непонимающий взгляд. Но видеть её сейчас выше лимита моей непоколебимости. Я не готов. Не уверен, что не убью её на месте, не уверен, что не упаду перед ней на колени с безумным "почему?". Почему, Лесма? Почему? Почему-почему-почему!!! Аудитория пустеет. Остаётся только зудящее чувство от её ртутных радужек посреди моей спины. – Всё в порядке? – осведомляется она, приближаясь ко мне. Нос тут же улавливает тонкий шлейф кокоса, от которого разъедает глаза и щиплет в носу, словно взорвала передо мной снаряд, наполненный отравляющими боевыми веществами. Глубоко втягиваю воздух, игнорируя, как её запах заполняет каждую мою клетку, отзываясь резкой болью во всём теле. – Вас просил зайти ректор, сейчас! – выдавливаю из себя, стараясь окатить волной безразличия, но так и не рискуя повернуться. Трусливо прячусь от неё, потому что боюсь увидеть удовлетворение и злорадство. Она ведь уничтожила меня. Раздавила. Опустила на дно. Смешала в дерьмом. Но в голосе Лесмы только смятение. – Ректор? Но зачем? – она обескуражена, – что-то произошло? А то ты не знаешь? И до сих пор изображает святую простоту! Не надоело ведь. Я бы сейчас влепил ей такую затрещину, чтобы привести в чувство и выбить признание в собственном проступке, но только стискиваю беспомощно кулаки, отчётливо осознавая, что никогда не смогу причинить ей вреда. Я ведь не играл. Мои чувства были реальны. – Выполняйте, что вам говорят! – звучит грубо, отрезвляюще, как пощёчина, задевшая гордость, но это вынуждает Лесму вспыхнуть и тут же убраться вон, хлопнув напоследок дверью. Только сейчас выдыхаю с некоторым облегчением, стекая безвольно на стул. Идиот. Нет, просто кретин! Ведь знал, чем жертвую и рискую. Знал, чем всё обернётся! И всё равно поверил!!! Утыкаюсь лбом в кулаки и рычу, выплёскивая наружу всю свою накопившуюся боль. Конечно, лучше проорать вслух, чтобы полопались стёкла, лучше что-нибудь разбить или кому-нибудь вмазать. Лучше, напиться и трахнуть какую-нибудь похожую на Лесму дуру. Лучше, но легче не станет. Никогда... *** Отпускаю на сегодня последнюю группу и принимаюсь мыть в сотый раз за день доску, практически стирая белое глянцевой покрытие до дыр. Сегодня только слепой бы не заметил, насколько я на взводе. Но это напускное, пройдёт, стоит лишь оказаться за стенами треклятого университета. Быстро собираю все методички в отдельную стопку и сажусь заполнять журнал, чтобы хоть немного отвлечься от мыслей. Но этому не суждено было произойти, потому что слышу скрип двери. Тут же отрываюсь от писанины и сталкиваюсь с серебряным льдистым взором, погрязая в нём по самую макушку. – Отработки сегодня не будет, – собравшись с мыслями, рявкаю злее, чем хотелось бы. Но Лесма проходит внутрь, прикрывая за собой дверь. – Сев, мне ректор всё рассказал, – горько ухмыляюсь. Потрясающий спектакль и как только не наскучит, – это не я писала. Я ему попыталась объяснить, но он, кажется, мне не поверил. – Угу... – ставлю красивую двойку напротив фамилии Лисицин и тут же чертыхаюсь сквозь зубы, понимая, что сассоциировал несчастного второкурсника с Лесмой. Блин... лезу в стол за замазкой, улавливая краем уха лёгкие, почти невесомые шаги. – Сев... – Всеволод Игоревич, Лисовская! Для вас я только Всеволод Игоревич, – обрываю её, – мне неинтересно ничего, что вы скажете. И вы мне тоже неинтересны! Вижу, как она дёргается от последней фразы, словно хлестнул изо всех сил. Её глаза как-то странно отблёскивают, а губы дрожат. Всего на миг теряю всякую злость, практически поддаваясь порыву кинуться к ней, прижать к себе и утешить. Всего на миг верю в то, что это не она, её подставили. Но потом всплывают ядовитые строчки, написанные сто процентов любимой рукой со слишком характерными буквами "в" и "т". Никто не будет заморачиваться таким образом, подделывать почерк, да и смысл? Кто мы такие, чтобы ради нас так извращаться, усложнять? Проще уж было отправить ректору письмо на электронную почту, чтобы абсолютно замести следы. Лесма недалёкая, она бы не додумалась воспользоваться интернетом, а вот письмо в её стиле, ещё и вежливо подписалась... Где-то внутри понимаю, что необоснованно считаю её тупой. Но это гасится вернувшейся ненавистью. Ведь прекрасно знает, что я без ума от неё. Но быть с ней сейчас в одном помещении равносильно самоубийству. Слишком свежи воспоминания о нашей ночи и одновременно об её подставе. – У вас что-то ещё? – игнорирую заломленные руки и умоляющие глаза. – Почему ты мне не веришь? – как-то подозрительно слишком отчаянно. – Потому что только ты знала про то, что было между нами два года назад. Потому что твоим почерком было написано грёбанное письмо. Потому что я действительно валил тебя. Потому что установить камеру в кабинете, где ты потом бросишься на меня с поцелуями, тоже могла только ты... – Это я бросалась на тебя с поцелуями? – зацепилась она только за эту фразу, ошеломлённо распахивая свои потрясающие глубокие глаза. – А я поддавался! Но больше подобного не будет! Оставьте меня в покое раз и навсегда! Я больше не буду ставить вам отработки и так же буду настаивать, чтобы мне дали другую группу вместо вашей, во избежание подобного рода казусов. Лесма хватает ртом воздух, будто не знает, что сказать, с чего начать. С оправданий или обвинений. Но я не желаю ничего слушать. Хватаю со стола журнал и направляюсь на выход. Когда прохожу мимо неё, задерживая дыхание, она тормозит меня за рукав, словно давая последний шанс одуматься. Но каким нужно быть идиотом, чтобы поверить девчонке, с которой обжимался всего неделю? Тем более после такого? Не знаю, чего она добивается, но больше ни единого слова из её уст не смогу воспринять иначе, чем ложь. Меня ведь никто никогда не любил, с чего я взял, что что-то могло измениться с течением времени? С чего я взял, что ей нужен? И почему чувствую себя абсолютно нелогично натуральным дебилом? Неужели я хочу ей верить? – Сев, я ведь люблю тебя, знаешь? Видно, что слова эти даются ей неимоверно тяжело. Но кто полюбит всего за неделю? Так не бывает! И всё же её враньё отзывается внутри настоящим щемящим оглушающим пожаром. Прикусываю язык, чтобы не ляпнуть "Я тебя тоже!". Она не достойна моих чувств. Просто играет. Точно играет... Очередная вспышка гнева перекрывает возродившуюся на миг нежность. Эта девчонка не "та самая". Она пустая и никчёмная! И с чего я решил, что в ней есть что-то стоящее? Потому что идиот, за своими чувствами снова не вижу реальных вещей! Уже было, проходили! Больше ни за что... Только не снова на те же грабли! – Мне плевать, Лисовская! Разбирайся со своими проблемами самостоятельно. Если тебя кто-то и подставил – докажи. Не думаю, что у тебя что-то выйдет. До тех же пор не приближайся ко мне! Рывком дёргаюсь из тонких пальцев и избегаю больше смотреть в её глаза. Потому что если хоть ещё на секунду пересекусь с ней взглядами – наплюю на разум и поверю. Поверю, как последний придурок. Как олень, которого охмурили и бросили умирать. На её месте я бы послушался и свалил от греха подальше. Надеюсь, она так и сделает. В ассистентской швыряю журнал в стену. Следом летит вольтметр, микроскоп, сметаю всё со стола и со всей дури луплю кулаком по стене, разбивая до саднящей боли, до алой крови, до крупных ссадин костяшки. Сука! "Я ведь люблю тебя!" Сука! А я тебя ненавижу! Думал, маски не носит, не обманывает, всегда всё на лице прописано, а на деле... Сука!... Как ты могла, Лесма?! Как ты могла?! Конец POV: Всеволод