Не для тебя

"Не плачь, прошу, Я тоже не вывожу..." Папин Олимпос - Тёмно-оранжевый закат

Димка сидел на кровати и бездумно таращился в стену, изредка делая короткий вдох. Женька уже час непрерывно наблюдал эту картину, никак не решаясь задать другу вопрос "Какого хера с ним происходит?". После того случая, как Миронов избил препода, по ВУЗу поползли шепотки. Кто-то предполагал, что Лесма спит с Райдером и изменяет Димке, кто-то опровергал это тем, что на самом деле физик просто влюбился в свою студентку, но та его послала и осталась с Димкой, а кто-то даже сплетничал, что у Лисовской давно есть третий, а Миронов и Райдер просто ослы, не способные никак поделить девчонку, которой на них насрать. И все они были по-своему правы. Димка игнорировать подобную фигню не мог, поэтому периодически ввязывался в драки, зачинщиком которых и был. Женька уже откровенно заколебался его вытаскивать из передряг. Но такова доля друга. К тому же Димка ничерта не объяснял, только отмахивался. И будь Власов менее терпеливым – давно бы разосрался с неадекватным другом, но, к несчастью, он был в курсе причины такого настроения блондинчика. Миронов беспокоился за Лесму. Девушка, действительно, выглядела плохо. В неё словно вселился Чужой и высасывал всю жизненную силу через трубочку. Женька ещё ни разу не видел Лисовскую настолько разбитой и осунувшейся. Казалось, можно на неё дунуть и упадёт. Миронов даже периодически вслух сокрушался, что она нихрена не жрёт, но тут же, словно опомнившись, затыкался, делая вид, что ничего подобного не произносил. Женька сам уже был на грани. Мало того, что его волновало состояние психики Димки, так ещё и с Валей в последнее время не ладилось. Девушка призналась во всём Райдеру, но стало только хуже. Она начала корить во всём себя, буквально поедом есть. Конечно, с одной стороны это было обоснованно, а с другой... разве она была виновата в том, что физик оказался идиотом и поверил в глупую подставу, а не словам влюблённой Лесмы? Валя тоже в последнюю неделю толком не ела, ходила сама не своя и лишь наедине с Женькой облегчённо выдыхала и ненадолго засыпала. Власов знал, что её терзают муки совести и ночные кошмары, даже видел, как она несколько раз тряслась ни с того ни с сего и плакала навзрыд. Но, к сожалению, ничего не мог с этим поделать. Единственное, в чём Женька был уверен наверняка, – не стоит рассказывать Валюше о беременности Лесмы, а то она вообще с ума сойдёт. Он слишком берёг её чувства и психику. Стоило только представить, какая реакция последует на эту новость, как парню хотелось моментально срываться с места и прятать все острые ножи, бритвы, верёвки и шарфы. Тема семьи была крайне болезненной для Денисовой, если бы она узнала, что стала причиной разрыва Райдера и беременной на тот момент Лесмы – не пережила бы. Гнёт той информации, которой Женька стал обладать не совсем по своей воле, тоже воздействовал на совесть не хуже небесного свода, давившего на плечи Атласа. В конце концов парень не выдержал. Это утро стало решающим. Буквально последней каплей. Димка откровенно начал съезжать с катушек и бормотал что-то себе под нос. Поэтому Женька быстро собрался, старательно не обращая внимания на задумчивого Миронова, сражающегося со своей невыносимой совестью, и вылетел в универ пораньше, чтобы застать физика до того, как у него начнётся пара. Слава Богу, что Райдеру в это утро тоже не спалось, и он пришёл на работу пораньше. На душе у Всеволода Игоревича уже неделю не заживала громадная чёрная дыра, оставленная там признанием Вали. Лучше бы он этого не знал, потому что теперь до взрыва мозга хотелось вымолить прощение у Лесмы, но, к сожалению, её мобильный был отключён, а в университете она не появлялась. Ненавидеть и ревновать её было гораздо проще, чем изнывать от тоски и собственной беспощадной глупости. Райдер понимал, что девушка переживает, но от этого делалось только больнее. Он сам не понимал, как вообще мог с ней поступить подобным подлым образом, и был готов ползать на коленях, хватать её за руки, целовать ноги, пойти на все мыслимые и немыслимые унижения, лишь бы заглушить терзающую душу вину. Но было страшно. Страшно войти в общежитие, пройти три этажа, остановиться напротив той самой комнаты, в которой девушка жила с самого первого курса, постучать в дверь и увидеть любимые снежные глаза. Увидеть и провалиться в них, замерзая в глыбу никому не нужного льда. Райдер понимал, что стоит ему просто взглянуть на неё – и всё, пиши пропало. Её ненависть он не выдержит. Как вообще можно простить такое? Он бы не простил... Неожиданный стук в дверь ассистенской и скрип петель отвлекли его от истязающей пустоты внутри. Он обернулся и столкнулся глазами с лохматым сердитым Власовым. – Здрасьте, – бодро поприветствовал Женька, оглядел помещение и, отметив, что кроме физика в кабинете никого нет, вошёл внутрь, прикрывая за собой дверь. Райдер изумлённо нахмурился, но парню было не до вежливости. – Я по поводу Лесмы! – точно строй барабанщиков в ушах прогремело прекрасное пламенное имя девушки. Лицо физика моментально ожесточилось, губы превратились в нить, левая рука спряталась в карман брюк, а правая с наложенной лонгетой повисла плетью. После своего взрыва и удара об стену – Райдер сломал лучевую кость и теперь был вынужден носить повязку. Но это было ерундой, по сравнению с тем, что сейчас собирался сказать Власов. Женька поправил волосы и, вцепившись в лямки рюкзака, набрал в грудь побольше воздуха. – Вам стоит с ней поговорить! – Зачем? – голос физика хриплым эхом повис в гнетущей атмосфере кабинета, – не думаю, что после всего мной сказанного, она захочет меня видеть. – Затем, что есть кое-что, что вам просто необходимо узнать. К сожалению, я дал слово молчать, поэтому вы должны спросить у неё сами! Женька был не намерен уступать, а Райдер напрягся. Он даже представить не мог, о чём его студент талдычит. – Я не понимаю, – Всеволод Игоревич растерянно моргнул. – Если у вас есть хоть капля совести и вам небезразлична её судьба – вы к ней сходите. Женька с чувством выполненного долга развернулся на пятках и потянулся к ручке двери, но внезапно голос Райдера заставил его оглянуться: – Кто ещё был замешан в той неприятной ситуации с подставой Лесмы кроме Денисовой? – Если вы намекаете на меня, то... Женька даже немного оскорбился, но физик отрицательно мотнул головой. – Я знаю, что это не ты. Но думаю, что подобные вещи в одного делать проблематично. Кто ещё? Миронов? Женька стиснул зубы и промолчал. – Значит, он... – верно заключил Всеволод Игоревич из его молчания и горько усмехнулся, ероша волосы здоровой рукой. Синяк на его лице почти сошёл, но всё равно напоминал о жёстком ударе Димки. – Лесма об этом знает? Женька сдавленно кивнул. Физик только покачал головой всё с той же непонятной усмешкой. – Ладно, иди. Я поговорю с ней. Власов почти радостно вырвался из кабинета и утёр рукавом вспотевшее от перенапряжения лицо. Принцип не лезть не в своё дело дал трещину и рассыпался пеплом. С каких пор Власов стал феей-крёстной для Лесмы – он не знал. Но почему-то ощущал, что поступил правильно. Ей нужна была помощь. Им всем нужна была помощь. Больше так продолжаться не может. Он направился по коридору в сторону аудитории, чувствуя как груз ответственности немного стал легче и дал возможность дышать. Жаль, что Димке и Вале от этого так же легче не стало. *** POV: Лесма Быть идеальной и соответствовать чужим ожиданиям невероятно легко, если стать циничной и бездушной стервой. Это так же легко, как ощущать собственную нужность, когда это вовсе не так. Никогда не понимала людей, которые занимаются самобичеванием, считала их как минимум чокнутыми, ведь если есть проблема – всегда можно её обсудить и найти выход. Но, как в таком случае быть сейчас, когда проблема есть, но о ней не то, что говорить, даже думать мучительно? Сегодня снова проклятый вторник. Девчонки ушли на пары, а я осталась дома, лежать на кровати, смотреть в потолок и дохнуть от беспомощности. Единственное, что держало ещё на плаву, это беременность. Мне требовалось быть сильной, подавлять негативные эмоции ради ребёнка, но пока ничерта не выходило. Любое воспоминание о Райдере отзывалось острой болью. Я даже не плакала в тот день, когда он так жёстко меня унизил. Просто не смогла себя заставить, как будто слёзные железы забились каменной крошкой и реветь было тупо нечем. Но разочарование и стыд тем не менее никуда не ушли и продолжали расцветать с каждым днём новыми яркими красками. Смотреть в глаза одногруппников было невыносимо, не говоря уже о глазах Райдера. О нём даже не хотелось слышать. Он просто разрушил мой мир, растоптал всякую надежду на лучшее. Если его недоверие я бы ещё могла хоть как-то оправдать тяжёлым таинственным прошлым, то случившуюся реакцию на паре даже представить в самом страшном сне не сумела. С чего ему было так беситься, как будто я ему должна была хоть что-то? Интересно, какие бы чувства он испытал, если бы узнал, что я ношу его ребёнка? Во рту появляется горький привкус осознания собственной никчёмности и словно в подтверждение грустных мыслей живот вдруг резко затянуло. Сажусь на кровати, старательно выравнивая дыхание и поглаживая напряжённые мышцы пресса, желая успокоить формирующееся за ними существо. Это стало повторяться с завидным постоянством. Схваткообразные боли начинали уже напрягать, наверное, стоило сходить к врачу. Приступ прошёл, но осадок остался. Моё настроение так чётко транслируется плоду, что уже даже можно проводить параллель между нервными срывами и болью. Не хватало ещё потерять последнее светлое, что у меня было. Ложусь обратно, сворачиваясь в клубочек. Так хотелось увидеть маму и всё ей рассказать, но она тут же бы донесла отцу, а тот просто пришёл бы в бешенство, поэтому жаловаться родителям и сбегать к семье в другой город было не выходом, а шагом безумия. Ужасно, что мне даже некуда идти. Я избегала в последнее время даже Димку и Алёнку. Про Валю вообще молчу. Она вроде пыталась извиниться в прошлый вторник сразу после пар, но я её даже не слышала. Вот уж чего мне меньше всего хотелось в тот момент – так это её извинений. Она столько натворила, что я больше вообще не воспринимала её как человека, скорее как бесплатное приложение к Власову. Кроме того из-за всего произошедшего я уже больше недели не могла заставить себя ходить в универ. Потому что представляла, какого обо мне теперь мнения каждый человек в этих грёбанных стенах. А чтобы никто не донимал звонками – отключила мобильник. Мало ли... вдруг Ржанкин опять решит вызвать к себе на ковёр. Сомневаюсь, что до него не дошли слухи об инциденте на информатике. Скорее всего, теперь я висела на волоске от отчисления, но спросить о своём статусе было не у кого, да и не собиралась я спрашивать. Отчего-то чем дольше я оставалась в одиночестве, тем больше было плевать и на учёбу и на будущее. Кажется, я тонула в унынии и тоскливом горе. И силам на борьбу с апатией тоже было неоткуда взяться, меня ничто не радовало. Димка каждый день заходил, приносил фрукты, которые просто гнили в холодильнике. От еды воротило пуще прежнего, Миронова беспокоила моя голодовка и он даже пытался кормить силком, но в ответ меня только рвало. И чёрт его знает виной тому был токсикоз или стресс. От запахов тоже нещадно тошнило, особенно от бензина и выхлопных газов, поэтому окна в нашей комнате перестали открываться от слова совсем, благо, была зима и мой негатив в сторону проветривания объяснять не приходилось. Изо дня в день я была вынуждена слушать тишину и проваливаться в свои мысли. Так много я ещё никогда не думала. Почему-то вспоминалось детство. Особо остро я реагировала на события десятилетней давности, когда моя старшая сестра погибла под колёсами автомобиля, за рулём которого был пьяный подросток. Негодяя оправдали, а отец на почве этого запил. Обычно суровый, строгий, всегда собранный, военный до мозга костей превратился в страдающего слабого человека. Длился запой недолго, ровно до того дня, когда мама, уставшая от отцовской агрессии и переживавшая свою боль иначе, заперлась в ванной и наелась антидепрессантов, а затем уснула в горячей воде. Если бы не совмещённый санузел и не переполненный от водки мочевой пузырь моего взбешенного папочки, кто знает, как бы всё обернулось. Он выломал с пьяного психу дверь и только тогда сумел оценить обстановку. Я вызывала скорую, в то время, как он вызывал у мамы рвоту, запихивая два пальца ей в рот. Картинка настолько чётко отпечаталась в мозгу, что забыть её было уже невозможно. Я никому не рассказывала об этом, но именно в тот день мне довелось ощутить то самое гнетущее чувство абсолютной ненужности от людей, в которых я нуждалась больше всего. Как будто я не переживала? Как будто если бы не стало этих двоих – кому-то стало легче. Конечно, после этого случая в моей семье возникло негласное табу никогда не вспоминать о произошедшем и никому об этому не рассказывать. Я стала центром пристального внимания и тотального контроля. Тирания отца возросла до немыслимых пределов, я даже сбегала из дома и начала получать по зубам, когда огрызалась. В пятнадцать я назло папочке впервые переспала со своим одноклассником. Но кроме отвращения к себе никакого удовлетворения не было. Тогда пришлось сдаться и жить по уставу с отбоем в девять и выходными на даче. В семнадцать протест повторился, когда мне ограничили выбор мест для дальнейшей учёбы. Я хотела быть ветеринаром, но отец остался непреклонен, ведь когда-то до своей гибели Амелия хотела поступать на программиста, а значит и я должна была. Как будто не существовало никакой Лесмы никогда, как будто жила только Амелия, любимая дочь и пример для подражания. Как будто это был мой долг. Тогда очередной бунт вылился в очередной секс с парнем, который был меня старше на несколько лет. Он был моим репетитором по химии, которую я собиралась втихую сдавать. И тогда нас застукал отец. Сашку в одних трусах спустили с лестницы, а меня отлупили солдатским ремнём и заперли дома. До сих пор помню жуткие багровые следы от пряжки на рёбрах и впервые услышанное в свой адрес "шлюха". Хорошо, что память обладает избирательностью и самые гнусные воспоминания притупляются, сглаживаются. Ну а после моего поступления и отъезда из дома было ещё много чего, в том числе и слёз, обид, ненависти. В какой-то момент вечно бунтующая Лесма замкнулась и приняла единственное спасительное решение жить иначе, поменять мировосприятие на сто восемьдесят градусов. Изо дня в день я училась улыбаться, радоваться жизни, искать хорошее, встретила отличных друзей, впервые по-настоящему влюбилась в Димку Миронова и покорно терпела все его закидоны несколько лет, пока... пока в моей жизни не появился Райдер и не толкнул снова в бочку, переполненную тёмным дёгтем прошлого. И снова в голове рождались безобразные мысли о том, что лучше бы пьяный мальчишка сбил меня, а не Амелию. Лучше бы умерла я. В какой-то момент начинало даже казаться, что Всеволод – единственный во всей Вселенной человек, способный понять и принять меня со всем моим нелицеприятным прошлым. Но я ошиблась. Снова. Как ошибалась всегда. Хоть на отца и мать злости не было, но теперь отчаянно возникало желание вернуться в отчий дом, покаяться во всём родителям и получить отрезвляющего ремня, как всегда получала в детстве за любой малейший проступок. Никогда не думала, что человек, которого я буду столь бескорыстно любить, позволит себе так меня унизить. Но ведь и отец, и Райдер, и Миронов... они все видели во мне только шлюху, только девочку для битья, распущенную и пустую. А я может и была глубже, просто стеснялась это открыто демонстрировать, боялась быть неуслышанной. Неужели приятнее видеть меня уничтоженной и разбитой, чем улыбчивой и счастливой? Неужели слёзы лучше нежности? Неужели моего ребёнка ждёт то же самое? Зажмуриваюсь, разгоняя призраков прошлого по углам. Это невыносимо и неполезно. Однажды я научусь жить, как надо. Я пойму, как это делать правильно, но а пока... пока необходимо перебороть гордость, слабость и вернуться на учёбу, чтобы у моего ребёнка была та жизнь, которой он заслуживает. И пусть его мать шлюха, пусть её никто не ценит и не любит. Пусть... но он никогда не узнает об этом. Для своего ребёнка я буду самой счастливой и лучшей матерью, чего бы мне это не стоило. Внезапно в дверь раздался громкий стук, от чего я невольно повернулась на звук и села, потирая покрасневшие от недосыпа глаза. На часах обозначилось почти четыре, девчонки должны были вернуться с минуты на минуту. А может, это и были они? Встаю с кровати и плетусь открывать, но как только дверь распахивается, сразу же её захлопываю в панике. Однако мешает нога в дорогом ботинке. Пришлось нехотя посторониться и пропустить нежеланного гостя. Он молча прошёл в комнату. Мрачное спокойствие оглушало. Всеволод был из тех людей, которые больше думают, чем говорят, поглощая своим присутствием звуки. И сейчас это крайне нервировало. Отворачиваюсь от него, кривя лицо. Почему-то стоило его увидеть и вернулось желание поблевать. Райдер развернулся на пятках и, спрятав кулаки в карманы, вопросительно перехватил мой взгляд, не отпуская его больше ни на секунду. Осматриваю его высокую фигуру, невольно отмечая лонгету на правой руке и желтые синяки под глазами. И когда только успел сломать руку и по морде получить? Неужели Димка постарался, когда физик меня оскорбил? Ладно, неинтересно. – Ну и зачем вы пришли? – облокачиваюсь на косяк, скрещивая на груди руки, стараясь изобразить крайнюю усталость, но голос предательски дрожит. Он продолжал молча буравить меня своими глазами. Судорожно сглатываю, но от стены не отлипаю, её твёрдость служит моим подкашивающимся ногам надёжной опорой. Под кожей у парня заходили желваки. Кажется, он злился. Но тем не менее я продолжаю смотреть ему прямо в глаза, даже не думая сдаваться. Интересно, кто не выдержит первым? – Зачем ты продолжаешь общаться с Мироновым? – наконец прохрипел парень, всё так же неотрывно глядя мне в глаза и не мигая. И это вместо "прости"? Вспыхиваю моментально, чудом удерживаясь, чтобы не кинуться и не влепить ему затрещину. Останавливают лишь вновь шевельнувшиеся после длительной комы бабочки внутри. Неужели несмотря на все его грубости я продолжала его любить? Даже когда меж рёбер ныло истерзанное сердце, а скулы лихорадочно алели, боясь представить, что в его голове и какого он обо мне теперь мнения? – А, простите, какое ваше дело? – небрежно дергаю плечом, но взгляд не отвожу. Даже знать не хочу, как он вообще попал в общагу и на кой чёрт припёрся. – Если спрашиваю, значит надо, – отрезал он, шумно вздыхая. Почему-то отчётливо складывалось впечатление, что он хотел сказать что-то другое, но отныне не могу его воспринимать иначе, чем человека, который уничтожил мою душу и втоптал репутацию в грязь. – В таком случае это вас не касается, – огрызаюсь в ответ. Парень хмурится. Видно, что ему тяжело сдерживаться. Если это ревность, то он немного опоздал. Да, я всё ещё наивно продолжаю видеть в нём своё спасение, но подпускать к себе ближе больше не намерена. Это бесчувственный камень, а не человек. Ему наплевать на мои чувства. Воспоминания сразу причиняют боль. Никогда не думала, что так тяжело слышать сухую, брошенную точно грязь, фразу: «Лесма, Вы мне неинтересны!». А осознавать, что он меня не уважает и принимает за уличный мусор, ещё мучительнее. Кажется, я начинаю его ненавидеть… Его холодность, отстранённость, безразличие. Он дал мне насладиться этим сполна, какого же хрена он припёрся сейчас сюда, почти в одно время с моими соседками? Если нас увидят вместе – разве это не послужит дополнительным поводом для сплетен? Разве его из-за этого не вытурят из аспирантуры? Зачем так рисковать? Может он боится, что я могу что-то ещё про него рассказать? Но рассказывать-то нечего, да и вообще… судя по всему он из тех людей, которые не боятся ничего, точнее, боятся, но способны этому противостоять. Раньше я думала, что он трус, а сейчас понимаю, что он просто самовлюблённый эгоист, использующий людей. Он не любит и не ценит меня. И никогда не любил и не ценил. Лишь пробовал и удовлетворял собственное эго. Не удивлюсь, если таких дурочек, как я, у него десятки. И каждая влюблена по уши. А может, он вообще уже давно занят и любит только одну – ту рыжую с фотки – а с остальными спит ради поднятия самооценки. И сейчас он здесь как раз для того, чтобы она не узнала об его похождениях. От этого делается ещё более мерзко, и тошнота усиливается. Не спасает даже ноющая боль в груди только при одном взгляде на любимые черты, взлохмаченные волосы и напряжённые губы. Бабочки затихают, даже переставая дёргаться в предсмертных судорогах. Вот так и умирают чувства. Тихо, не дыша, забивая себя до агонии. Тёмные глаза напротив нехорошо блеснули. Тишина давила круче, чем машинный пресс. – Вам пора, - всё же я сдалась первой и отвела взгляд. Но Всеволод всё так же продолжал буравить меня глазами. – Ты с ним всё-таки встречаешься, несмотря на то, что он последняя скотина? – внезапный вопрос поверг меня в ступор. Замираю и вновь уставляюсь на Райдера. Он так на меня смотрел, как будто мечтал, чтобы я сказала "нет". – С кем? – не поняла я. – С Мироновым, – вспыхивает он. Его голос срывается. Неожиданно хочется расхохотаться. Господи, опять двадцать пять. Да причём тут Миронов, ё-моё? Какая Райдеру вообще разница, с кем я встречаюсь и когда? У шлюх подобные вещи спрашивать – моветон. – Я же уже сказала, это вас не каса… Внезапно Райдер делает стремительный прыжок и прижимает меня к стене, крепко схватив за горло. – Задушишь! Пусти! – кряхчу я, пытаясь отцепить от себя его ладонь. В ужасе распахиваю глаза, взбрыкивая ногой, но мои колени блокируют точным вжатием в стену. Даже с одной здоровой рукой он всё равно способен меня задавить напором. Он немного ослабляет хватку и теперь почти касается своим носом моей шеи, протяжно впитывая мой запах. – Невыносима! – шипит он. Судорожно сглатываю, продолжая цепляться за его руку. Вдруг его лоб соприкасается с моим лбом. Всеволод шумно выдыхает сквозь зубы. Кажется, я слышу, как стучит его сердце. Или же это моё? От такой близости голова идёт кругом. Он же мне небезразличен, до душащего кома в горле, до закипающих слёз, до дикого крика внутри. Но это вот поведение просто выводит из равновесия. Я ничего не понимаю. Внезапно Райдер грустно хмыкает, точно чему-то своему, и вновь поднимает глаза, слегка от меня отстраняясь. Его взгляд гуляет по моему лицу, будто изучая каждую чёрточку. Горло освобождается, а ладонь, которая душила меня до этого, ни с того ни с сего скользит по моему подбородку, вверх, по щеке и аккуратно заправляет за ухо непослушную прядь волос. Райдер невероятно высок, но сейчас его рост ни капли меня не подавляет. Я как будто бы нахожусь наедине с хищником, который меня обнюхивает, присматривается, словно решает, как лучше напасть… Он так близко. Невольно взгляд задерживается на его губах. Красивый изгиб… Дыхание сбивается. Чёрт! И снова глаза в глаза. На дне его взора плещется неуловимое невиданное мной доныне чувство. Сложно описать. Он ведь так хорошо шифруется, и всё же… Неужели там сожаление? Нет, не может быть. Я не верю, что ему может быть стыдно! Секунда и его губы прижимаются к моим. Оторопело замираю, не в силах пошевелится, а Райдер тем временем запускает руку мне в волосы, собирая последние в кулак на затылке, максимально притягивая к себе. От него пахнет мятой, свежим одеколоном с древесными нотками и им… Сердце забилось как ошалевшее… глаза сами собой закрылись, а губы ответили на поцелуй. Хоть сознание и противостояло, и вопило, срываясь на писк, мол, совсем гордости нет, отпихни, пошли к чёрту... Но руки самопроизвольно заскользили по его груди, вопреки разуму. Пальцы сомкнулись на вороте рубашки. Райдер на миг оторвался от меня, опять усмехнулся своим только ему одному известным мыслям и снова накрыл рот поцелуем. Его язык скользнул внутрь и сплёлся с моим. Боже… в ушах зашумело. Так же нельзя! Он недостоин быть рядом! Сама не понимаю, как с ресниц срываются горячие капли. Впервые за эту неделю. Мне до ужаса противно, больно, гадко. Он опять пришёл, чтобы самоутвердиться, чтобы использовать, чтобы подчинить и напомнить, кто мой хозяин. Но я же не вещь, чёрт возьми! А он... он даже не извинился. Даже не попытался тупо попросить прощения! О чём речь вообще? Из последних остатков благоразумия вяло отпихиваю его, ощущая, что ещё немного и случится истерика. Ещё немного и я выложу ему всё, включая беременность и то, что это не я его подставила. Он же ничерта не знает! Так зачем же здесь? Может... может, ему кто-то рассказал, что это не моя вина? Может, Димка? Но... нет, слишком хорошо знаю Миронова. Он бы ни за что не сделал подобного. Ему невыгодно. Он же сейчас герой-спаситель несчастной Лесмы, мать его. Он никогда не пойдёт против себя. Райдер чувствует моё сопротивление, мои слёзы, его дыхание немного сбивается, но он только усиливает контакт, словно стараясь выдавить из меня всё то плохое, что причинил. Но разве подобное можно забыть? Если бы я его не знала – подумала бы, что его терзает вина. Но это Райдер, бесчувственное, самовлюблённое, эгоцентричное создание. Он понятия не имеет, что такое прощение и покаяние. Я всё ещё в шоке. Не могу понять, что происходит, но и противостоять не в силах. Живот невыносимо тянет, чувствую, как внутри всё закручивается в упругий узел, но трудно сказать, что это – возбуждение или очередной спазм. Я почти готова в эту секунду всё ему рассказать. Сбивают с толку только его нежные пальцы, утирающие бережно слёзы, и глубокое дыхание, такое успокаивающее и прерывистое в своей безнадёжности. Жаль, что я не умею читать мысли. Жаль, что не умею контролировать себя и поддаюсь, из раза в раз, забивая на собственное достоинство, на то, что всё внутри противится такому влиянию. Неужели моя душа всё ещё надеется на счастливый финал? Вдруг в дверь раздаётся очередной стук… Настойчивый голос Миронова требует его впустить, потому что он знает, что я дома. Райдер тут же приходит в себя и прерывает поцелуй, болезненно морщась. Он всё еще прижимается ко мне и поглаживает пальцами скулу, избегая смотреть в глаза. Его грудь тяжело вздымается, кожа пылает. Он упирается лбом мне в губы и пытается отдышаться, а я… Я смотрю на это всё и проклинаю чёртового Миронова, который так не вовремя припёрся. Димка ещё некоторое время подолбился в дверь и ушёл, только тогда Всеволод соизволил отстранится. Молчание вновь воцарилось в этих стенах. Мой вопрос во взгляде остался без ответа. Всеволод снова замкнулся и отвернулся от меня, зарываясь фалангами в свои волосы. Я было потянулась к нему, но тут же себя остановила, мигом ожесточаясь. Мне нечего ему сказать. Больше нечего. Пусть проваливает. Одергиваю слегка задравшуюся футболку и быстро, чтобы больше даже случайно не попасть в плен его тёмного поглощающего всё вокруг взора, крутанула в замке ключ и ретировалась из комнаты, оставляя Райдера одного. Пусть уматывает к чёртовой матери. Видеть его не могу. Не знаю, сколько я планировала просидеть в кабинке туалета, но пореветь мне требовалось сто процентов. Наконец-то было чем. Как только я оказалась вне досягаемости его глаз, тут же сползла по стене на пол и, зажав рукой рот, громко всхлипнула. Твою-то мать. *** Когда я вернулась в комнату, опустошённая и осипшая – за окном расцвела ночь, девчонки уже сидели за столом с учебниками, а Райдера и след простыл. Будто и не было его тут вовсе. Как у него это получается? Ворваться, перевернуть всё с ног на голову и спокойненько смотать удочки, мол ловить в этом водоёме сегодня больше нечего, вернусь через недельку. И опять по новой. Я так уже не могу. Что это? Игра? Издевка? Проверка на прочность? Как только я забываю о нём, как только удаётся переварить обиду, смириться с болью и жить с ней в симбиозе – он врывается в мою жизнь, разрушает вновь отстроенные руины моего бумажного сердца, сжигает своими поцелуями остатки самообладания, а потом исчезает и всё повторяется в бесконечном калейдоскопе. Порочный, мать его, круг. Я только приняла решение вернуться на учёбу, научиться терпеть его взгляды и справляться с жестокими воспоминаниями, как он ворвался в комнату и всё испортил. Хуже всего то, что я даже не поняла причины его появления. Ну вот как это называется? Хочется в первые в жизни напиться и подраться. И желательно, чтобы вмазали мне. Так вмазали, чтобы память потеряла. Валя, завидев меня, переглядывается с Алёнкой и они, словно по сигналу, резво собираются и уходят в душ, не сказав ни слова. Понятия не имею, что это было, но оно к лучшему. Долблю яростно по выключателю, погружаясь в темноту, которая сливается с внутренней мглой и переплетается с ней в тесный узел. Теперь я как будто и не существую больше. Лишь мрак и тишина. Нет больше ни Лесмы, ни её проблем. Скриплю зубами от злости и падаю на свою кровать, уставляясь в потолок. На нём засветились неоновые жёлтые звезды, наклеенные пьяной Аленкой в прошлом году. И эти звезды из дешевого супермаркета так похожи на меня, чёрт возьми. Светятся только ночью и видят их лишь те, кому охота присмотреться. Что они есть, что их нет. Райдер тоже видит меня только, когда ему охота присмотреться. Это же ненормально? Зачем было приходить? В следующий раз если сунется – тресну дверью, чтобы помимо руки ещё и нос себе сломал. Надоел. Зачем было опять приходить, молчать, в чём-то будто обвинять, целовать и тут же об этом сожалеть, если нахер отношения со мной не упали? Может, он испытывает меня на прочность? Пытается понять, насколько хватит внутреннего энергетического потенциала, прежде чем сигану с крыши? Ну почему бабы такие дуры? Господи, прости… Устало закрываю глаза, чувствуя, как их режет от выплаканных слёз. Завтра будет лучше, определенно… *** Утро следующего дня наступило внезапно, грубо выдернуло из-под одеяла на зябкий холодный пол, привычно погнало в туалет с приступом обыденной тошноты. Вот только всё равно кое-что изменилось. Живот болел, не так как обычно, а гораздо сильнее и дольше. С горем пополам я заставила себя одеться и выйти на улицу. Я даже дошла до универа, но на самом крыльце поняла, что больше и шагу не смогу ступить. Как назло, я решила упереться без вечно прыгающего вокруг озабоченного Димки, да ещё и телефон дома забыла, о чём сейчас несказанно жалела. В такую рань даже людей-то вокруг не было. Выровняв дыхание я спустилась вниз и медленно поковыляла в сторону общаги. Почему-то казалось, что в стенах комнаты мне сразу станет легче, но этому не суждено было случиться. – Лисовская! – ох, чёрт, только не сейчас. Громкий окрик отразился от стенок черепа и вонзился раскалённой стрелой в мозг, словно включая дополнительные силы. Не хочу корчиться от боли перед Райдером, который так не вовремя рано утром решил прийти в универ, хотя обычно настолько пунктуален, что даже никогда не торопится. Но некогда любимый до дрожи голос догоняет меня быстрее, чем успеваю свернуть за угол. Понимаю, что если задержит, то рухну прямо здесь и сейчас. Прямо перед ним. Жалкая и замученная. Живот тянет просто адски, отдаёт в спину. И чувствую, как быстро нарастает в теле слабость, голова уже еле соображает. – Лисовская, стой! Райдер догоняет и рывком разворачивает к себе за локоть, пристально всматриваясь в глаза. Почему-то его лицо начинает расплываться, уши закладывает. И тошнит как-то чересчур сильно. Нутром ощущаю, что это не очень нормальная реакция на препода. С горем пополам фокусируюсь на нём. – Что? – с трудом разлепляю пересохшие губы, – давайте потом поговорим. Я спешу. Он делает шумный раздражённый вдох, но потом выражение как-то меняется на подозрительно взволнованное. – Ты в порядке? – озабоченно интересуется он, вглядываясь в моё лицо. – Да, – выдавливаю из себя, перебарывая новую вспышку дурноты. На миг перед глазами темнеет, от чего опускаюсь на ограду вокруг газона, шумно выдыхая с хриплым стоном и складываясь пополам. – Лесма? – его голос до нелогичности напуган. Он садится передо мной на корточки, пытаясь заглянуть в покрытое испариной лицо. Но я сейчас не в состоянии его успокоить. Меня несказанно волнует то, что внутри. А там происходит что-то странное, понимаю, что при беременности не должно так болеть. И, кажется, чувствую, как по бедрам начинает течь что-то горячее. Нехорошее предположение даже как-то в чувство приводит. Но сил подняться нет. – Я вызываю скорую, тебе явно херово, вся белая, – констатирует Райдер в ответ на моё молчание. Внутри где-то глубоко всколыхнулось протестное «нет», но разум подавил эту идиотскую мысль. Сейчас скорая действительно требовалось. Райдер отходит от меня буквально на пару метров, что-то быстро и нервно говорит в трубку, а меня теперь выворачивает прямо на газон ещё и от того, что он ничерта так и не знает. Ни о ребенке, ни обо мне… Хочется выть. А ещё страшно. Просто до безумия. Я ведь уже смирилась, свыклась, даже начала немного думать над именем. И, кажется, любить. Это ведь маленькое, родное существо. И пусть я не была готова к ребенку, но осознанно приняла решение рожать. Сколько бы не убеждала себя в том, что я ненавижу Райдера, всё-таки это было ложью. И его ребенок, как бы противно и сентиментально это не звучало, теперь был для меня всем. Даже смешно от того, насколько иронично… Меня немного отпустило, когда на тротуар заехала большая белая газель. Дверь с пассажирской стороны открылась и оттуда показался высокий молодой мужчина. Райдер подошёл к нему, озабоченно указывая в мою сторону. Я только кисло посмотрела в их сторону, неотрывно следя за тем, как отъезжает в сторону ещё одна дверь. Из салона выпрыгнула девушка, отдаленно кого-то мне напоминающая. Она тоже опешила и практически остолбенела. – Лесма? – «синий костюм» тут же подлетел ко мне и подозрительно знакомым голосом Ульяны окутал с головой, – что случилось? – Так, Вишневская, давай помогай, – не успеваю ответить, как холодный чужой мужской тенор возвращает на землю. Уля закатывает глаза и помогает мне встать. Как-то резко темнеет перед глазами, ноги подкашиваются. Повисаю на хрупкой фигурке девушки и если бы не крепкие руки Райдера, то я бы уже распласталась на шатенке, придавив её к асфальту. Меня затаскивают в кабину, оставляя Райдера за дверью. Парень садится в кресло, а Уля помогает мне лечь на носилки, снять верхнюю одежду и передать паспорт своему коллеге. – Давление, сахар, сатурация, – быстро командует парень. Ульяна достаёт оранжевый ящик, громко щёлкает и начинает в нём рыться. Затем мне на руку водружается манжета тонометра, девушка опускается на скамью рядом и, кинув на меня обеспокоенный взгляд, принимается качать. – Восемьдесят пять на пятьдесят, – наконец заключает она, спуская воздух. – Давай ноги повыше, перемеряем через пять минут и потом кубиталку и физ, – бросают, не отрываясь от бумаг, – раньше обмороки были? – уточняет он. – Нет, – голос как-то глух и скрипуч. – Что-то сейчас беспокоит? – Живот болит. Ульяна настороженно косится в мою сторону и снова садится рядом, беря мою руку и делая болезненный укол в безымянный палец. Но даже скривится не могу. Настолько дерьмово… – Где болит? – доктор наконец соизволил подойти ко мне и наклонился, самостоятельно оголяя живот и помогая согнуть ноги в коленях. Показываю на низ. Его рука надавливает в нескольких точках. Больно, но не настолько, чтобы орать. – Беременность исключаем? – как в душу заглянул и наизнанку вывернул. Отрицательно стыдливо качаю головой. Вслух это произносить сложно. – Сколько недель? – Шестая, – шепчу и чувствую, что куда-то проваливаюсь, – кажется, кровит. Чувствую, по ногам течет. Последнее еле слышно. Уже не до смущения. Страх затапливает всё естество. Ведь если кровь, значит, всё действительно чересчур серьёзно. – Уль, давай капельницу и погнали. Игорь, СГУ включи, – кричит куда-то в сторону. Пока Ульяна с чем-то возится надо мной, дверь машины отъезжает в сторону и внутрь врывается уличная прохлада. – Что-то серьёзное? – боже, Райдер… Уйди! Пожалуйста! На душе скребут коты. – Да, едем в гинекологию, вы – родственник? – Муж, еду с вами, – коротко, ёмко, сказал, как отрезал. Кто? Муж? Я даже попёрхиваюсь и осторожно прокашливаюсь, морщась от того, как напрягаются мышцы живота, провоцируя дополнительную вспышку боли. Даже злиться уже сил нет. Ульяна выразительно изгибает бровь. – Муж, значит? – хмыкает шёпотом, – ой, Лисовская… Скажи спасибо за существование врачебной тайны. Считай, что я этого не слышала, и наш физик просто оговорился. Еле заметно вымученно улыбаюсь, изображая вежливое непонимание. Я сейчас не в том состоянии, чтобы протестовать и что-то кому-то доказывать. Даже смешно. Уля качает головой и затягивает жгут. Через мгновение и лёгкую боль в моей вене уже красуется какое-то необычное устройство, которое девушка крепко обматывает лентой пластыря и подключает капельницу. – Готово, можем ехать, – шатенка даёт отмашку куда-то вперёд. Ей приходится посторониться, потому что внутрь забирается Райдер и плюхается на место Ульяны. Но лучше бы он этого не делал. Видеть его не хочется от слова совсем. Дверь захлопывается. Машина начинает сдавать назад. Прикрываю глаза, чувствуя, что чьи-то горячие пальцы стискиваю мою ледяную руку. Райдер пытается её согреть своим касанием, но сейчас от всего этого больше воротит. Лучше бы он вообще не приходил, чем демонстрировал столь неприкрытое беспокойство, хотя на деле его вообще ничерта не колышет. Он же потрясающе маскирует и изображает любые чувства. Словно по щелчку. – Беременность первая? – уточняют вдруг всё тем же незнакомым мужским голосом. На этом вопросе Райдер так резко сжимает мою кисть, что она почти хрустит. Ну, вот… узнал! Даже разочарование какое-то, чёрт возьми. Я-то планировала от него всё скрыть. Не удалось. – Первая. – На учёт встали. Бессильно киваю, не в силах открыть глаза, но потом доходит, что меня не видно и приходится выдавить тихое «да». Машину встряхивает и вдруг округу пронзает чуть приглушенный звук сирены. А сирена-то зачем? Я же не умираю, или нет? Удивительно, что Райдер не сказал ни слова. И почти уверена, что сейчас на его лице впервые нет непроницаемой маски, настолько он в шоке. Доезжаем мы довольно быстро. Ульяна отключает капельницу, перемеряет давление. Кажется, уже немного легче. Даже удаётся открыть глаза и осмотреться. – Сто на шестьдесят, – заключает девушка, – сейчас привезу сидячку. Она куда-то умчалась, резвой козочкой выскакивая из машины, но вместо её лица материализуется моментально Райдеровское. Какое-то чересчур эмоциональное. Там и ярость, и изумление, и страх. – Нам очень о многом надо поговорить, не считаешь? – зло процеживает он и до онемения стискивает мою руку. А чего злится собственно? Отрицательно фыркаю, полностью концентрируясь на тянущей боли внизу. Она несколько притупилась, но всё равно ощутима. Если он считает, что после всего произошедшего я буду с ним хоть что-то обсуждать – пусть идёт сразу нахрен. Такое не прощают. Ульяна слишком долго не возвращается, а меня обстановка уже начинает накалять. На самом деле Райдер так сопит, что невольно хочется сдохнуть или куда-нибудь провалиться. Сейчас даже воздух рябит от переполняющих его чувств. И куда только все маски подевались? Наконец, девушка открывает дверь и приглашает на выход. Не без помощи физика выбираюсь из машины и падаю в кресло-каталку. Неуютно, но понимаю, что как только встала на ноги – снова поплохело, голова закружилось и затошнило. Райдер берётся за ручки сам, хотя, уверена, что с лонгетой это довольно проблематично, Уля придерживает дверь в то время как её «начальник» быстрым шагом идёт к стойке регистратуры или как оно там называется. – Двадцать лет, маточное кровотечение, угроза прерывания, пять полных недель. Срочно гинеколога. За стеклом раздаётся ленивое: «давайте документы». Пока они регулируют бумажные вопросы, дают информированное согласие, Райдер нервно стучит носком ботинка по кафелю и это уже начинает бесить. Почему всё так долго? А если из-за этого ребенка уже не удастся спасти? Но покорно жду приговора, стараясь совсем не думать об этом. Наконец Уля укатывает меня в палату с надписью «женская смотровая», а следом за ней заходит рыженькая девушка в розовом хирургическом костюме. – Здравствуйте, стоять и раздеться сможете? – уточняет милое создание. Согласно киваю. Уля уходит, закрывая за собой дверь, а я с горем пополам беру себя в руки, раздеваюсь, подтверждая визуально кровотечение. Стыдливо вытираю кожу бёдер предложенной салфеткой и залезаю на кресло, где девушка проводит унизительный по всем параметрам осмотр. Затем она снимает перчатки и уходит за ширму, давая мне возможность одеться. Когда выхожу к ней – она с непроницаемым лицом протягивает мне направление на УЗИ. – Сейчас в срочном порядке вот в этот кабинет, потом вас поднимут в отделение. – Что-то не так с ребенком, да? – решаюсь всё-таки спросить, внутренне холодея и практически умирая от быстро колотящегося сердца. Девушка поджимает губы. – Скорее всего, придётся делать выскабливание. – Что? – кажется, ослышалась. – Кровит давно? – Не знаю… – растерянность неподдельная. Разве это важно? Она устало вздыхает. – Сделаем УЗИ для проформы. Но… у вас высокий тонус матки. Скорее всего, выкидыш, слишком уж обильная кровопотеря для угрозы. И вот именно сейчас мир рухнул. Не покачнулся, а именно раскрошился в пыль. И это было ужаснее всего. Просто за секунду... Не когда меня подставили друзья, не когда Райдер от меня отвернулся, не когда он же меня унизил и растоптал, и даже не в тот в день, когда я узнала о беременности. Именно сейчас… Чёрт. Слёзы подступили к горлу и безжалостно разрослись внутри опухолевидным комком, нос защипало, но разреветься не удалось. – Вы не переживайте так, возможно, плод был с генетическим дефектом, организм просто от него избавился. Так бывает. Но не успокоило. В помещении стало слишком душно, как будто моя боль накалила атмосферу до предела. Хотелось орать, биться в истерике, что-нибудь разбить, например, лицо Райдера. Но… Но я просто взяла бумажку и на ватных ногах выползла в коридор, ощутив наконец на своих пылающих щеках прохладу. Райдер сразу подскочил со своего места. Тут же была и обеспокоенная Ульяна. – Вы ещё не уехали? – стараюсь, чтобы голос не дрожал, обращаясь к скорячке. Девушка отрицательно качнула головой. – У нас всё равно пересменка, я решила подождать тебя. Как ты? – тихо спросила она, мгновенно всё понимая по моему лицу. – В порядке, – я постаралась вымученно улыбнуться, но она сразу просекла ложь. – Вишневская! – голос её первого номера привёл в чувство. Уля виновато улыбнулась, обняла на прощанье и побежала к своему доктору. Тот привычно сердито нахмурился, но при одном коротком взгляде на Ульяну что-то в его лице выдало иное, более глубокое и тёплое. Как будто он старался скрыть свои истинные чувства. А шатенка-то не промах. Закадрила такого железного человека. В том, что между ними была химия, не оставалось сомнений. Когда-то так же было между мной и… перевожу взор на мрачного Райдера и тут же хочу его ударить. Ещё сильнее, чем до этого хотела в смотровой. Кажется, я даже готова его убить. Это ведь всё только его вина!!! Только его!!! – Что сказал врач? – голос такой убийственно тихий, как будто из него выкачали всю радость. И вид отстранённо непредсказуемый. А в чёрных глазах плещется надежда и боль… – Что ты можешь идти домой, я тут надолго, – выдаю, слегка морща нос, на удивление ровным голосом. – Лисовская! – уже угрожающе. Ещё чуть-чуть и взорвётся. А мне его невыносимо видеть. Ну никак. Не сейчас. Как он не поймёт, что лучше сейчас отвалить, а не лезть в душу??? – Проваливай, Райдер, – сухо, по факту, безжизненно. Я ещё ни разу его не отталкивала и не прогоняла. Просто сейчас внутри меня кратер пустоты. Я умерла. В душе, глубоко-глубоко. Там, где никто не достанет мою боль и горе от утраты. Беру свою сумку со скамейки, закидываю её на плечо и ковыляю в соседний кабинет. Надеюсь, он оставит меня в покое. Но как бы не так. Райдер плетётся следом. Над кабинетом горит оранжевое «не входить». Значит, занято. Ладно, подожду. Куда уже спешить? Прикладываю руку к животу и закусываю губу, чтобы не разныться. К сожалению, смерть исправить нельзя. – Что сказал врач? – уже мягче, – Лесма? Ну почему тебе срочно надо всё знать??? Неужели сложно оставить меня одну? Хотя бы сейчас проявить милосердие? Хотя бы раз… – Лесма, ответь… прошу. Пожалуйста. Мне показалось или я действительно услышала в его голосе мольбу? Кошусь на Райдера, а он разбит. И ему тоже дерьмово. Наверное, ждёт, что я его успокою, скажу, что ребенок был от другого. Но сейчас я не хочу облегчать его страдания. Пусть мучается. Ну или хотя бы узнает правду. – Что ты хочешь от меня услышать? Твой это был ребенок или нет? А какая уже разница? Избегаю смотреть на него, поэтому гляжу прямо, впериваясь в белую дверь и прожигая в ней зияющее отверстие пустоты. – Мне важно это знать. Горько усмехаюсь, невольно осознавая, сколько проблем можно было избежать, поверь он мне, когда это требовалось. – Зачем? – наконец, пересекаюсь с ним глазами, – разве не ты сказал, что я шлюха? Разве не ты оттолкнул, послал на все четыре стороны и дал ясно понять, что я тебе неинтересна? Райдер, меня тошнит от тебя и твоего присутствия! Воротит от твоих закидонов и презрения! Хочешь знать чей это был ребенок? А я сама не знаю! Такой тебя ответ устроит? Я же шлюха, мать её. Мне неизвестны имена всех, с кем я сплю. Хотя знаешь, нет, я скажу… это был твой ребенок! Твой! Я ведь была только с тобой! И никогда тебе не изменяла! Но ты же умный, ты не веришь никому кроме себя, так что продолжай жить дальше и наслаждаться жизнью. А знаешь почему мне теперь насрать на то, что ты думаешь? Потому что теперь ты мне не нужен! Я прекрасно бы справилась одна. Но, к сожалению, судьба распорядилась иначе. Хотя может наоборот, к счастью, ведь теперь нас точно больше ничего не связывает. Райдер, такое не прощают. Научись доверять хотя бы себе, а потом уже требуй этого от других. Прощай, надеюсь, мы больше никогда с тобой не увидимся. Я выплёвываю это дерьмо с таким саркастичным лицом, что сама себе поражаюсь. Откуда только силы взялись. Но попала в самую цель. Точно выстрелила в упор. Его лицо кривится. Он даже вздохнуть не может, потому что больно. Впервые вижу, что ему настолько больно. Но не верю. Не верю ни единому слову, взгляду, действию. Ненавижу. Он не успевает переварить и ответить, потому что дверь кабинета УЗИ открывается, а я не собираюсь ждать, когда ему полегчает. Молча встаю, забирая свои вещи и захожу внутрь, оставляя его наедине с собой и своими мыслями. Пусть валит. Теперь уже навсегда. Я отпускаю его, надеясь, что забуду и больше не увижу никогда. Конец POV: Лесма