Не для тебя

Время сожжёт мосты, сигареты докурятся. Уставшие комнаты встретят восходы Луны. Только сожжённое солнце над городом С телом прострелянным будет грустить о любви. Не умирай во мне, моя любовь... ИСАЙЯ – Сожжённое солнце

POV: Всеволод Ирония жизни такова, что то, чего ты боишься больше всего, презираешь, отрицаешь – обязательно тебя настигнет, когда ты к этому будешь меньше всего готов. И, чёрт возьми, я – прямое тому доказательство. Пронизывающий ледяной ветер продувает до костей, но прятаться от него не хочется. Я абсолютно не представляю, что теперь делать. Сил хватило только выйти из больницы на крыльцо и сесть на корточки, чтобы хоть как-то сгладить подступающую панику. Шесть лет, как бросил курить и вот снова. Не могу уже месяц успокоиться без сигареты, поэтому понемногу скуриваю незаконченную пачку, оставленную на чёрный день. Глубоко затягиваюсь, обжигаю дымом глотку и моментально слабею, осознавая, что чёрный день всё-таки настал. Самый чёрный из всех чёрных дней. Настолько непроглядный, что уже кажется не выбраться из этой дёгтеподобной бездны никогда. Гадство. Даже смешно от того, насколько всё по-идиотски складывается. Влюбиться в свою ученицу… Это же невозможно, правда? Так же, как Виктор однажды влюбился в Маяковскую. И это тоже было невозможно. Но сейчас… блин… даже пальцы дрожат от ярости и одновременно страха. Что же делать теперь? Я ведь сказал, что она мне неинтересна. Сказал и почти уверен, что сломал что-то внутри её души, повесив сверху ярлык шлюхи. Ну почему я не умею вести себя адекватно рядом с теми, от кого схожу с ума? Она меня уничтожила. Раздавила. Опустила на дно. Она ушла. Перед глазами всё ещё стоит её абсолютно ничего не выражающее лицо, которое прежде было полно жизни и эмоций. Такое лицо просто не может принадлежать живому человеку. Значит, Лесма умерла? Умерла глубоко внутри. Она больше никогда не станет прежней. Никогда не простит. Дверь кабинета закрылась, словно навсегда отрезая её хрупкую фигуру от моего существования. Твою мать… А ведь я пытался сегодня помириться, как только заметил её замершую на крыльце университета. Пытался, но только окончательно всё разрушил. Вчера мне не хватило духу вымолить у неё прощение, и это был последний шанс всё исправить. Но уже поздно... Откуда не возьмись на меня накатывает неконтролируемая злость, такая бессильно отупляющая, разрушающая разумные пределы адекватности. И злость эта не только на себя, свою слабохарактерность и трусость, злость эта распространяется на Лесму. Будь она сейчас рядом – щупальца сжирающей заживо ярости впились бы в её горло и задушили. Почему она не сказала сразу? Почему смолчала? Опять решила всё за меня! Сама! Как будто я был чем-то лишним! Оставила ребенка… молодец. И потеряла… Утыкаюсь лицом в колени. Внутри всё переворачивается. В горле саднит. Так дерьмово мне не было никогда. Даже не представляю, какого ей. И сейчас, и было после того, как я от неё отмахнулся. Пять недель. Пять грёбанных недель она скрывала от меня то, что просто не имела права скрывать. Но разве моя гордыня позволила бы ей поверить? Разве она позволяла верить хоть однажды? Вот почему Лесма была замученная и осунувшаяся в последние дни. Вот почему, ей было так хреново после моей реакции. Её не просто вымотали переживания, её высушило отчаяние. Она, блин, оставила ребенка. Моего ребенка! Приняла такое важное для себя решение без посторонней помощи и поддержки. Не будь я таким козлом, всё могло сложиться иначе. Если бы я только её выслушал. Если бы я только ей поверил. Если бы я знал, если бы я понял сразу… но «если бы» никогда не работает. Ведь она в последнее время замкнулась. Ей было так плохо. Я же замечал! Так почему не поинтересовался её состоянием? Боялся за себя? Ждал, когда закончится аспирантура? Прикрывал свою задницу, жертвуя интересами Лесмы? «– Меня тошнит от тебя и твоего присутствия!» Она всё-таки ушла… а я всё-таки люблю. И снова можно от этого сдохнуть. Ведь моё существование реально всё только портит. И я уже не вывожу. Никак. Лесма абсолютно не похожа на Лилю. Она своевольная, гордая, дерзкая. Она с другой планеты, не такая восторженно ранимая, как Маяковская. Лесма иная, она такая пылкая, такая, что выводит из себя одним своим фырканьем. Такая, что не могу отвести от неё глаз. И эти её вьющиеся лёгкими волнами русые волосы до лопаток, и отвратительно прекрасные серые глаза. Точно грозовые хрустальные тучи. А родинка около уголка верхней губы и небольшая очаровательная диастема, которую видно, когда она смеётся или улыбается. Я потерял голову сразу, как подросток. Но до конца боялся признаться в своих чувствах. Меня давно так не накрывало, и от того становится ещё страшнее принять факт того, что я всё просрал. Ведь я прекрасно помнил, чем всё закончилось в прошлый раз. Так почему позволил снова себе ошибиться??? Яростно стискиваю недокуренную сигарету в кулаке, от чего она вплавляется в ладонь. Шиплю от боли, рефлекторно разжимая пальцы и оглядываю ожог. Болит. Болит, как и душа, которую только-только перестали терзать чувства к одной и затопила любовь к единственному подходящему мне по всем параметрам человеку. Она словно была создана для меня. Но снова на те же грабли. Виктор тоже ошибся однажды, а я повторил его безмозглый поступок. Только мой грех в миллионы раз непростительнее. Я стал тем, кого презирал и ненавидел столько лет. Я стал тем, кого осуждал и хотел убить. Боже… Теперь понимаю фразу «не суди – да не судим будешь». У жизни отвратное чувство юмора. Мрачно вглядываюсь в тёмную тучу, надвигающуюся с юга на город. Если я потеряю Лесму – буду полнейшим кретином, какие только могут быть в мире. С ней иначе, чем с Маяковской. С ней я понимаю, что нужен, что она горит в моих руках и не только от бешенства. И если с Лилей я затянул, опоздал, не распознал сразу, что чувствую, то с Лесмой я не имею права затупить так же сильно. Пора взрослеть. Давно пора. Но почему-то уверен, что больше попыток всё исправить у меня нет. Лимит уже исчерпан. Она прогнала меня, избавилась, как от ненужной никчёмной вещи. Её нельзя за это судить. В голове моментально мелькает упущенное счастливое будущее. Я, Лесма, ребенок. Даже не важен пол. Не важно имя. Не важно сколько их будет. Лишь бы рядом была она. А сейчас… я просрал последний шанс. Я никогда не любил так, никогда не задумывался о детях и семье. А с ней хотелось быть рядом. Хотелось, чёрт возьми. Но только теперь отчётливо понимаю, что потерял. Бесповоротно. Навечно. Будь мы вместе – мы бы попробовали заново. Пережили бы. Справились. А может, и не пришлось бы справляться. Почему-то уверен, что будь мы вместе – она бы не потеряла ребёнка. Она бы выносила и родила. Дочь или сына… моих дочь или сына. Её стресс, нервное перенапряжение, одиночество... только это послужило причиной тому, что организм не справился с нагрузкой и просто избавился от балласта. Это невыносимо. Просто невыносимо. Прикрываю глаза, упираясь затылком в шершавую стену старого здания. Голова гудит, глотку словно наждачкой расцарапали и глаза разъедает от того, что хочется поддаться эмоциям и разреветься. От бессилия и абсолютной беспомощности. Душа теперь пуста. Я получил столь желанную тишину, свободу, но почему-то чётко складывается впечатление, что я просто умер. Просто сдох и больше не существую. Моя тишина – моё проклятье. Так зачем жить телу, если больше внутри ничего нет? Сейчас мне нужна Инга. Нужна как никогда. Как когда-то я был нужен ей. С горем пополам поднимаюсь на ноги и вызываю такси. *** Дым ускользает и впитывается в натяжной потолок. Сестра задумчиво смотрит на меня. Она бросила работу и приехала домой, чтобы просто побыть рядом. Раньше Инга никогда бы не сделала ничего подобного, но к сожалению находиться в тех стенах, где я был вместе с Лесмой, сейчас нестерпимо больно. Мне нужно иное пространство, где можно мыслить трезво. Сестра, конечно, несказанно удивилась моему звонку и приезду, но старательно делала вид, что всё в порядке. Я не собирался делиться с ней проблемой. Не собирался жаловаться. Но безумно хотел, чтобы она была рядом. Как всегда надменная, молчаливая, оплот непоколебимости, бесстрашия и уверенности. Инга понимала без слов, что мне хуёво, и я на грани. Вот только причины не знала, и это её, кажется, терзало. Она даже ни слова не сказала, когда я прокурил ей всю кухню, хотя крайне негативно относилась к дыму и сигаретам. Вместо дотошных вопросов и влезания в душу – сестра выудила их шкафчика початую бутылку крепкого виски и плеснула мне в стакан, подталкивая его ближе. От её глаз не укрылось, что меня мутило от самого себя. Никогда бы не подумал, что она может быть такой понимающей, сохраняющей личные границы и поддерживающей. – Я бы рада тебе помочь, только скажи чем, – осторожное меццо ворвалось в мозг и отразилось от внутреннего вакуума, повисая между стенок черепа дребезжащим эхом. Она мягко прикоснулась к моей руке и бережно сжала холодными пальцами запястье. Я даже не дёрнулся. Только вскинул на её обеспокоенное лицо глаза и криво ухмыльнулся. – Я сам не знаю, может ли вообще хоть что-то мне помочь. Бессильно зажмуриваюсь, шумно втягивая прокуренный воздух, желая вдохнуть лишь один единственный запах на этом свете. Запах её волос. Умиротворяющий, дарящий благоговейную надёжность. Это прекрасно ощущать, что тебя любят, что в тебе нуждаются, что тебе верят. Ну как можно было так запутаться и всё это проигнорировать? Как? Совсем быть без мозгов? – Сев, дерьмо случается, но не стоит опускать руки. Может, всё ещё поправимо? Мы же Райдеры, мы никогда не сдаёмся, – она заискивающе склонила голову на плечо и попыталась ободрить лёгкой скупой полуулыбкой, которая моментально стекла с её лица, когда я посмотрел на неё, как на непрошибаемую дуру. – Если бы ты знала всё – поняла меня. В таких ситуациях выхода попросту нет. Это конечная станция, я не просто облажался. Я уничтожил самое дорогое, что у меня было. Она изумлённо подняла бровь, даже не замечая, что сейчас её можно читать, словно открытую книгу. Впервые Инга настолько растерялась, даже про маски забыла. Обнажила внутренний мир. Там не было пустыря, там был непроглядный бурелом из воспоминаний и боли. Я теперь такой же. Только она нашла силы жить дальше, а я всё больше убеждаюсь в бессмысленности своего существования. Хочется спросить, как она переборола все удары судьбы. Но боюсь услышать, что нихрена не переборола, просто засыпала землёй и захоронила как можно глубже, периодически раскапывая ужасы прошлого и отравляя остатки человеческого в своём сердце. – Ты любила когда-нибудь? – внезапно для нас обоих спрашиваю у сестры. Она обескураженно моргнула и выпрямилась, будто вместо позвоночника у неё была вязальная спица. – Ну... наверное, да, – неуверенно ответила она, даже не думая лгать. – И как впечатления? Точно издеваюсь, достаю из пачки пятую за последний час сигарету и поджигаю её, затягиваясь так сильно, что сердце ускоряется в темпе галопа. Инга морщит нос, точно вспоминая. – Так себе... – наконец выдаёт она и мигом серьёзнеет, – любовь – самое опасное и разрушительное по своей сути чувство, она делает тебя слабее, уязвимей. Ведь рано или поздно ты теряешь человека, а вместе с ним умирает часть твоей души. Это глупо. Роднее себя у человека нет никого и только о себе он должен думать в первую очередь. Любовь же вынуждает беспокоиться о ком-то другом. С точки зрения биологии это самое идиотское, что может быть. Вспомни наших родителей. Их любовь уничтожила наши жизни. Отец так и не оправился, а страдали мы. И страдаем до сих пор. Это неправильно. Счастливым человека должна делать жизнь, а не какая-то там привязанность. Чересчур красноречиво, учитывая, что Инга в принципе немногословна по своей природе. – Почему же ты тогда с Иваницким, если не любишь? Как ни странно, но вопрос не ставит её в тупик, наоборот, она даже вроде как воодушевляется, будто сейчас раскроет мне самую очевидную, по её мнению, тайну. – Потому что человеку нужен человек. Мы социальные создания. Нам комфортно в обществе того, кому мы можем доверять. Если есть существо, способное обеспечить тебе безопасность, разве не глупо упустить его? – Ты как всегда цинична, – фыркаю коротко, понимая, что до такой точки зрения мне никогда не дорасти. Я опираюсь на ощущения, на чувственную составляющую, а Инга живёт по принципу инстинкта самосохранения. Она только пожимает плечами. – Зато я легко отпускаю, когда приходит время и не зацикливаюсь на страданиях. Достаточно было того, что я перенесла в детстве, когда ты был совсем ребёнком. Спасибо, не голодная. Лучше остаться живой и довольной, чем вечно страдать и мечтать поскорее подохнуть. Её голос вздрагивает, а губы превращаются в тонкую нить. На лице теперь снова отстранённая маска равнодушия. Но внезапно осознаю, что она лжёт. На самом деле сестра думает совершенно иначе, но проще признать и произнести вслух, что чувств нет совсем, чем пытаться с ними справляться и показывать, насколько ты разбитая и поломанная. Инга умеет плакать. Я знаю. Жаль, что ей кажется, будто она утратила навсегда способность испытывать хоть что-то. Нас прерывает её настойчивый телефон. На звонок девушка просто не может не ответить. Поэтому пока Инга принимает вызов – я встаю из-за барной стойки и плетусь в туалет. Но неожиданно сам для себя сворачиваю в противоположную сторону, толкая дверь кабинета. Даже дыхание спирает от того, насколько красное дерево и высокие стеллажи напоминают отцовские покои. Словно нырнул глубоко-глубоко в тёмные пучины детства. И тот же как будто сейф у стены, только отец держал его в спальне, а Инга оставила тут. Отпустила она прошлое, как же... Сердце гулко долбится о грудную клетку, во рту сушит. Кажется, что сейчас откроется дверь и на пороге возникнет невозмутимый бесстрастный отец с тяжёлым потухшим взглядом. Его упрямый рот презрительно скривится, чёрные глаза сощурятся. Он ненавидел, когда кто-то входил в его кабинет без спроса. Он вообще ненавидел людей и всё, что с ними связано, предпочитая оставаться наедине со своей тьмой. Делаю шаг в сторону сейфа, на удачу прикидывая, какой пароль установила сестрица, и отчего-то уверен, что знаю ответ. И точно... тридцать первое марта тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Мамин день рождение. Замок мягко щёлкает, нажимаю на ручку и дверца распахивается, демонстрируя недра глубокого ящика. Глаз игнорирует пачку денег и кипу документов, замирая на чёрном холодном металле отцовского старого глока. Чёрт, я даже не знал, что Инга забрала его и сохранила. Рука невольно тянется к пистолету, выуживая его на волю. Матовый металл мертвым холодом сковывает пальцы, и отпустить я его уже не в силах. В голове слишком быстро рождается план по избавлению от страданий. Вот он выход – у меня в руке. Судорожно сглатываю подступившую тошноту и прячу оружие в карман. Как раз вовремя. Инга входит в кабинет резко, а я незаметно прикрываю дверцу сейфа и поднимаю на неё глаза. Она настороженно оглядывает меня и как будто прочитывает мысли. – Всё нормально? – осведомляется девушка, переводя взгляд с меня на сейф за моей спиной. Согласно киваю и иду на выход, старательно сохраняя непоколебимость, хотя внутри всё дрожит. Я оказываюсь в коридоре и захлопываю за собой дверь, но подозрительность на лице сестры сохраняется. – Всеволод, точно всё хорошо? – Да, я в порядке, как всегда. Я уже пойду, пожалуй. Прости за то, что отвлёк и дёрнул с работы. Мне нужно было трезвое общение. Инга провожает меня до двери, но как будто продолжает сомневаться в моей адекватности и у самого порога ни с того ни с сего хватает за рукав, точно останавливая и не давая сорваться с того края, откуда я сам себя насильно толкаю. – Сев, может, останешься? Утром станет легче. И я почти готов согласиться, но стоит только подумать о потухших глазах Лесмы, её переполненном горькой безнадёжностью голосе, и вся моя решимость поддаться Инге рассыпается в прах. Такие, как мы с ней, не должны жить, мы – паразиты и используем людей, только она маскирует отсутствие эмоциональной отдачи физической поддержкой и помощью, а меня от подобного воротит. Я не могу больше так. Мне действительно хотелось отдать всего себя Лесме, ужасно хотелось. Не часть, не просто присутствовать в её судьбе телесной оболочкой, а быть той самой крепостью, за которой она будет всегда в безопасности и мире с собой. Но, к сожалению, ей больше это не нужно. А раз я не нужен ей, то смысл вообще жить? Кроме Лисовской меня никто не любил. Я не умею принимать подобные жертвы, я отторгаю от себя всё светлое и искреннее. Я – Райдер, токсичное создание из плоти и крови своего отца с мёртвой душой. Глупо было пытаться измениться и воскреснуть. Наша семья – ошибка природы, красивые сильные тела, абсолютно пустые внутри и сломленные обществом. Нам нельзя жить, ведь всё, чего бы мы не коснулись – гибнет, сжигая даже самых чистых и чутких. Сначала Лиля, потом Лесма... Слава Богу у Маяковской хватило мозгов сбежать, но как жаль, что Лисовской бежать было некуда и она попала под моё токсичное влияние, превратившись в такое же угасшее существо. Больше это не повторится. Я доезжаю домой и сразу же вытаскиваю из закромов подаренный в прошлом году Ингой дорогущий бурбон. Делаю пару глотков, чувствуя, как пищевод обжигает терпкая жидкость, распаляя не до конца угасшую решимость. Затем иду в прихожую, сажусь напротив закрытой, но незапертой входной двери, не желая доставлять своим уходом хоть кому-то хлопоты. Денег на моём счету предостаточно, хватит всё оплатить. Больше никто не будет из-за меня страдать и волноваться. Бутылка ставится рядом, выуживаю из кармана телефон и нахожу в галерее единственную сохранённую там фотографию, которую я успел скачать в машине по дороге домой. Там прекрасная улыбающаяся Лесма. Ещё живая, ещё счастливая, такая, какой была до встречи со мной. Такая, в которую я влюбился с первого взгляда. Мне не хочется думать больше ни о ком в эту секунду, только о ней. Воображаю, какого было бы просыпаться изо дня в день рядом с ней, вдыхать въевшийся в ДНК запах кокоса с её мягких блестящих волос, целовать нежные податливые губы, отвечающие взаимностью на каждое моё действие. Наполняться счастьем рядом с ней, наблюдать за тем, как она учится, ест, дышит, смеётся, взрослеет, стареет. Представляю, какие бы у нас были дети, похожие на неё и совсем немного на меня. Горло стискивает стальным захватом. Чувствую как по щеке стекает горячая капля. Не помню, когда я вообще плакал. "– Надеюсь, мы больше никогда с тобой не увидимся!" Не увидимся, Лесма, не увидимся никогда. Я избавлю тебя от страданий, я дам тебе шанс быть счастливой. Проглатываю накатывающий судорожный всхлип. Слабак. Напоследок пью коньяк, стараясь заглушить тем самым нарастающее отвращение и как будто страх. Удерживаю сломанной рукой телефон, глядя в самые любимые хрустальные глаза. Она могла быть моей. Только моей. Но сожалеть уже больше нет сил. Вытаскиваю из кармана резко ставший тяжёлым глок, снимаю с предохранителя и приставляю к виску. Это просто. Проще, чем кажется. – Прости меня, – последний вдох наполняет лёгкие необъяснимой грустью, – я всё-таки тебя люблю. Закрываю глаза и медленно нажимаю на спусковой крючок... Конец POV: Всеволод *** Инга Райдер видела такой взгляд всего три раза в жизни. Первый раз, когда ей было десять и умирала мама. Именно в тот день некогда светлая улыбчивая женщина перестала говорить, есть, пить и кого-либо узнавать. Она лишь лежала и стонала. На тот момент Инга уже уколола ей дозу морфина. Но легче не становилось. Мама стискивала зубы, и будь она чуть посильнее, каталась бы от боли по кровати. Но сил хватало лишь на стон. В её глазах Инга видела безнадёжную пустоту, словно не было в этом истерзанном теле больше души. А потом мама умерла. Закрыла глаза и умерла. Тихо. Так, что даже остановились тикающие часы. Инга тоже умерла в этот момент своей большей частью: хотелось вопить и плакать, хотелось трясти маму, как тряпичную куклу, и заставить очнуться. Но кроме безнадёжного молчания больше не было ничего. Мамино истощённое раком тело постепенно остывало, коченело, превращалось в жёлтый пергаментный лист, но Инга никак не могла заставить себя открыть рот и позвать кого-нибудь на помощь. Ей казалось, что стоит только нарушить тишину и всё точно будет кончено, а так у мамы будто был шанс вернуться. Тогда-то девушку и нашёл отец. Он не сказал ни слова, но Инга знала, что он тоже умер в эту секунду, умер навсегда… Второй раз ей было двадцать пять и именно тогда отец приказал идти на сделку и выполнить всё, чтобы клиент остался доволен и подписал контракт. Под этим «всё» подразумевалось буквально всё. И Инга позволила огромному борову сделать своё грязное дело со своими дружками ради короткой подписи, которую он в итоге так и не поставил, потому что Инга больше не выдержала. Она удрала. Позорно скрылась, ненавидя себя за то, что выжила. Всё было зря. Тогда девушка умерла во второй раз. И очень долго глядела на себя в отражение пудреницы, пытаясь понять, когда стала такой жалкой. Она была сломлена. Как зубочистка. Её просто раздавливало от ненависти к себе, к отцу, к жизни в целом. Когда же ноги привели её в старую квартиру мамы, где жил родной брат, она уже была готова сдаться. Ей пришлось вывалить на Севу кучу своего дерьма, прежде чем он согласился сходить за одеждой и таблетками. Она даже написала предсмертную записку и оставила её на видном месте. А потом зашла в ванную, взяла бритвенный станок, занесла руку над смуглым предплечьем и глянула в зеркало. Именно тогда в её голубых глазах не было души. Только вакуумная чернота, словно нутро самой смерти. И это её ни капли не напугало. Она была готова уже чиркнуть лезвием, как вдруг осознала, что не хочет уходить одна. Инга быстро переписала записку, подстроив всё так, чтобы её брат не догадался о плане. У неё должно было быть время на месть, иначе всё точно не имело смысла. Третий раз этот взгляд она видела всё в тот же злополучный день. В шикарной квартире, где жила вместе с отцом. Инга вернулась домой и шла, еле переставляя ноги, точно проваливаясь в болото. Каждый шаг отзывался адской болью во всех клетках её некогда прекрасного тела. Когда она достигла спальни отца, то была точно уверена в том, что собиралась исполнить. Её пальцы быстро ввели дату маминого рождения на сейфе, где хранился пистолет. Старый глок, нелегально привезенный из-за границы, который отец берёг на случай особо важных разборок. Инга не знала, сколько жизней в своё время унёс чёрный холодный металл, но зато чётко знала, что ещё две он точно заберёт сегодня. Отец курил, сидя в кресле у себя в кабинете, когда Инга появилась на пороге и застала его врасплох. Он даже не взглянул на неё. Чёрные с проседью волосы были привычно коротко острижены, густые насупленные брови упрямо сдвинуты на переносице. Игорь Райдер не сводил тяжелого взгляда с фотографии своей жены, которая обычно была спрятана глубоко в шкаф, но сейчас стояла на столе. И Инга действительно всегда недоумевала, как можно было так сильно любить свою жену и так люто ненавидеть их – своих детей. Она сняла пистолет с предохранителя и выставила вперёд, устанавливая палец на спусковой крючок. Отец заслышал щёлчки и только тогда оторвался от своего занятия. Он смотрел на Ингу устало, раздражённо и практически зло. На лице у девушки не было живого места, всё тело в синяках, драные колготки, но он этого будто не замечал. – Ты долго, – резануло невозмутимое по ушам, – как сделка? Точно не было пистолета, нацеленного ему прямо в лоб. Инга молча приблизилась, чувствуя, как от ненависти её накрывает яростной волной. Ублюдок! Её пустили по кругу! Её – его, сука, дочь – пустили по кругу! А он беспокоится о сделке! Инга в глубине души надеялась, что он не знал о том, что с ней сотворили, наделась, что он, как настоящий отец взбесится, разорвёт негодяев, утешит родную дочь, но, к её бесконечному разочарованию, он лишь брезгливо косился на неё. – Сукин сын, – прошипела девушка, чем выбила у отца на лице ухмылку, – ты за это ответишь! Её палец был готов сорваться и нажать на треклятый спусковой крючок. Вот сейчас, в эту самую секунду, но время шло, а она продолжала стоять, не в силах довести дело до конца… Несмотря на все свои недостатки, девушка не была убийцей. Застрелить того, кого она ненавидела и презирала всем своим сердцем, было не так-то просто. – Если человек не способен нажать на спуск – он трус, если способен – глупец, – вдруг произнёс отец и взгляд его стал колючим, недобрым, – вот и выбирай, Инга, кто же ты. Точно бросал вызов. Бросал грёбанный вызов. Ей! Той, кто держит его на мушке и готовится вот-вот снести башку. Она не ожидала такой реакции. Её отец не боялся ничего, даже смерти. А может он знал, что она не сможет, и блефовал? Но было не похоже. Инга слишком хорошо знала отца. Он. Никогда. Не врал. А значит правда ничего не боялся. – Ты попадёшь в ад и там же сдохнешь! И будешь сдыхать сотни миллионов раз, каждый раз по-новому, каждый раз больнее, чем предыдущий! – выплюнула она ему в лицо и грохнула по столу пистолетом, оставляя его прямо перед ухмыляющимся мужчиной. – Ты всегда была умненькой девочкой. Но я думал, что ты смелее. Смелее всех нас, даже меня. Игорь Райдер покачал головой, не скрывая ядовитой усмешки. В его чёрных глазах внезапно промелькнула тень, нет, не сожаления, и даже не горя, там промелькнула гордость. За неё. За Ингу. Брюнетка скривилась. Его глаза были голыми. Впервые за двадцать пять Ингиных лет. Там было настоящее пепелище. И, кажется, что это и был тот самый ад. Личный ад. В котором изо дня в день этот человек умирал именно так, как предрекла ему только что дочь. Там больше не было души. Не было давно, но он всегда маскировал это за деланным безразличием. Её отец был давно сломлен и мёртв, сколько бы не хотелось верить в обратное. Он умер, когда его жене поставили смертельный диагноз. Умер, когда она загибалась и выла от боли. Умер, когда орал на неё, что она сдаётся, что она слабая. Умер, когда видел, что даже сквозь боль она пытается утешать его и улыбаться. Умер, когда осознал, что не стоит последнего вздоха этой женщины. И ещё раз умер, когда его десятилетняя дочь храбро в одиночку справлялась с угасающей матерью, колола ей наркотики, читала книжки, кормила через трубочку, успевала приглядывать за трёхлетним братом, и в конце концов стойко приняла последний вздох своей матери. Он больше не мог воспринимать Ингу, как ребёнка, ведь в отличие от него самого – она была храброй и на самом деле ничего не боялась, сколько бы он не пытался её сломить. Не боялась до этого самого момента, когда пощадила, снимая с крючка уверенный палец. Он знал, что она выстрелит. Знал и потому так опешил, когда Инга выбрала душу вместо власти. Тогда-то и пришло принятие, что он всё-таки победил. Хоть в чём-то он сильнее её, но именно это обрушило на него всю внутреннюю скрытую за масками гниль. Он умер в последний раз, когда перед ним кинули на стол треклятый пистолет. Умер и больше не планировал воскресать. Инге больше не хотелось его видеть. Никогда. Девушка развернулась и вышла из кабинета, где всё было пропитано ненавистью и излучало тьму. К жизни, к смерти, к миру, к семье. Он не останавливал, даже не пытался. И когда за ней закрылась дверь – раздался оглушительный, напоминающий взрыв, звук. Инга кинулась обратно, но поздно. Отец сидел к ней боком, с кровавой зияющей дырой в виске. Девушка даже не поняла, как закричала. Она бросилась к нему, ещё тёплому, пахнущему своим неизменным лосьоном после бритья. Но поздно… Липкие брызги алой крови были везде, на столе, стуле, полу. Инга плакала, пачкая его пиджак своими горячими слезами. Впервые плакала по отцу. По человеку, который сломал её жизнь. Он выстрелил в упор, оставляя чёрную копоть на коже лица. Взгляд девушки скользнул в сторону, зацепившись за мамино фото, где прошедшая навылет пуля застряла вместо маминого улыбающегося лица. Вместо маминого улыбающегося лица – гребанная пуля с остатками мозгового вещества. Ирония. Кощунство. Ярость. Отец нарочно застрелился на глазах у жены, давая ей, уже мёртвой, увидеть его позорную кончину, в отместку за то, что он видел её. Девушку затошнило. Она вытащила из пальцев отца пистолет и отошла от него. Хотелось приставить так же дуло к виску, хотелось, но не моглось. Она бессильно засунула его в карман куртки и вышла, чтобы больше никогда не вернуться обратно. А Севе пришлось соврать, написать письмо о том, что отец находился в бегах и его труп был найден где-то в Центральной России. И что она, Инга, этому поспособствовала, чтобы Всеволод навсегда усвоил, что его сестра Инга Райдер самая сильная, и даже такой монстр, как их отец, не способен от неё спрятаться. Тело Игоря Райдера было похоронено спустя неделю на кладбище, рядом с мамой. Скрыть следы суицида от прессы помог тот самый Владимир Иваницкий, работающий на тот момент в компании отца управляющим, который спустя два года стал мужем Инги. Он же взял на себя все проблемы с полицией и следствием. Он же забрал девушку в Европу и понемногу привёл её в норму. Но… Но сейчас Инга ворвалась к брату не для того, чтобы рассказать ему всю эту душещипательную историю. Она ворвалась, потому что увидела у него сегодня тот самый взгляд и почуяла неладное. Ворвалась, потому что не нашла в полуоткрытом сейфе тот самый пистолет. Ворвалась, потому что хотела совершить в очередной раз самый трусливый поступок в своей жизни и спасти жизнь Севы. А он… он сидел и истерично смеялся, то и дело безумно сотрясаясь от крупной дрожи, что нещадно била его. С обожжённой ссадины на лбу, где всё-таки задела по касательной пуля, капала кровь. Но главное он был жив. Инга вытащила из ослабевших пальцев брата пистолет и обвела мрачным взглядом коридор. Пуля застряла в дисплее телефона в его руках, где напоследок мигнула и пропала фотография улыбающейся девушки, тем самым давая понять, что несчастный мобильник наконец-то сдох. Ирония. Кощунство. Ярость. Чёрт возьми, в фотографии девушки. Вместо лица – пуля. Как тогда… Брюнетка закрыла руками лицо, стискивая рукоять оружия до побеления пальцев, и съехала по стене на пол. Она плакала. Тихо, навзрыд. Как никогда. Слёзы текли, не останавливаясь, не давая возможности вдохнуть. Она только что спасла жизнь брату. Последнему своему близкому родственнику. И её просто разрывало непонимание. Почему их семья оказалась такой? Почему они все такие искорёженные, разбитые? Почему? Внезапно Инга осознала, что она была смелее их всех. И поняла, о чём думал отец перед тем, как застрелился. Он гордился ей, потому что она не боялась своей трусости, не боялась жить, в отличие от всех остальных Райдеров. Сева отчаянно нажал на спусковой крючок и, не подоспей Инга вовремя, вышиб бы себе мозги. Отец струсил, когда умирала его жена, и тоже нажал, не раздумывая, на спуск. А вот Инга… Инга не боялась ничего, хоть выстрелить так ни разу и не смогла. Но отныне, стоило ей услышать звук даже отдалённо похожий на выстрел, будь то банальный салют или детектив по телевизору – она моментально зажималась и спускалась в подвал своих мыслей, откуда начиналась длинная лестница в её личный ад. Ей больше не хотелось чувствовать запах пороха и крови. Ей не хотелось видеть смерть. Брюнетка убрала руки, пряча пистолет в карман куртки, и упрямо посмотрела на притихшего брата, который откинулся на стену, упершись в неё затылком и беззвучно плакал. Как и сама Инга. Слёзы текли не останавливаясь, его кадык нервно шевелился, стоило сглотнуть, а руки безвольно лежали на коленях. Подаваясь какому-то необъяснимому порыву, она встала на колени и придвинулась к Севе. Её ладони решительно обвили повзрослевшее мужское тело и крепко прижали к груди. – Никогда. Больше. Не смей, – отчеканила она жарко ему в макушку шёпотом и вжалась туда лицом, гася зарождающийся из недр разорванной души всхлип. Всеволод нерешительно обвил её в ответ руками, спрятался на груди и завыл. Завыл, как ребенок, жалкий мальчишка. Она никогда не видела, чтобы её брат плакал, никогда не видела, чтобы убивался, никогда не видела, чтобы страдал. И вой такой тоже не слышала. Так рыдала его душа. Недолюбленная, забитая, измученная. Кроме того, Инга всегда искренне верила, что Сева полное воплощение отца. Верила до тех пор, пока не пришла к нему в ту самую ночь, когда хотела расстаться с жизнью. Брат единственный, кто попытался помочь. Но несмотря на то, что они были самыми родными людьми, никто из них не знал тайн друг друга. Инга понимала, что не залезет в тёмный мир Севы даже под страхом смерти. Но она должна была не допустить, чтобы он ещё хоть раз выкинул нечто подобное. То, что у него хватит духу, она знала наверняка. Говорить и спрашивать не хотелось. За окном расцветала ночь. В тишине раздавался, точно набат, стук похожих, как две капли воды, сердец. Именно здесь и сейчас такие прежде далёкие брат и сестра, как никогда стали близки.