Не для тебя

Halsey – Nightmare* Aerosmith – I Don't Want to Miss a Thing

POV: Лесма. Кап-кап-кап.. Звонко, надоедливо, раздражающе, в ночи... Кап-кап-кап... Доводя до практически нервного срыва. Кап-кап-кап... Широко распахиваю глаза и упрямо всверливаюсь зрачками в побелённый, отдающий желтизной в свете уличных фонарей потолок. Абстрагироваться и уснуть не получается уже которую ночь. Мешает всё. Скрип кроватей, дыхание соседей по палате, журчание воды в туалете, визг плохо смазанных дверных петлей, тиканье часов на посту медсестры, звяканье ампул о металлические лотки, короче всё то, что нормальный человек никогда не услышит или пропустит мимо ушей. Сейчас вот кран. Ненавижу... В голове гудят мысли. Словно рой обозлённых пчёл. Только от них не сбежать и не скрыться. Раньше я думала, что дети это так нескоро, так сложно, так невыносимо. А сейчас осознаю, что готова, оказывается, быть матерью, вот только уже не для кого. И вроде появилась возможность вздохнуть свободно и забыть, продолжить жить дальше. А не получается. Сколько не ной в подушку, сколько не пялься в потолок, сколько не рычи на соседей... нихера не получается. Совсем. Как будто смысла больше ни в чём нет. И не было никогда. Есть только раздражающие звуки. Кап-кап, блядь... Непонятно откуда взявшаяся агрессия теперь составляет девяносто процентов моего настроения. Остальные десять это принятие жестоких реалий. Настолько жестоких, что пропадает всякое стремление продолжать жить. А зачем? Если даже я не старалась, не нарывалась, не лгала, а дерьмо случилось? Где эта долбанная справедливость, которой все так отъявленно козыряют? Не видно на горизонте даже крупицы нравственности и честности. Про Райдера думать вообще не могу. Это отдельная песня. Как представлю, что придётся после выписки вливаться обратно в нормальную жизнь и ходить на его пары – тянет с крыши сигануть. Хоть тресни, а видеть его выше моего предела воспринимать всё произошедшее, как должное. Потому что не должно быть так! Никак не должно! Это ненормально! Ещё не факт, что войти обратно в колею получится. Ведь опять голову разрывают сотни "если". А если я никогда больше не смогу забеременеть? А если никогда больше не смогу доверять? А если никогда больше не полюблю? Ну и нафига тогда всё это было? Выстрадано, вымучено, вылюблено. Не душа – помойка из разбитых чувств и испорченных воспоминаний. Что я теперь сумею хоть кому-нибудь дать кроме пинка под зад и красноречивого трёхэтажного мата? Любовь? Нет! Точно нет! Верность? Да ни за что! Преданность? Пусть подавятся своей преданностью! Не стоит оно того. Совсем не стоит. Сколько бы мне не приходилось бороться с трудностями – никогда не было такой пустоты внутри. И ни единой мечты. Совсем. Ни одной. Лишь потребности: спать, есть, ходить в туалет, дышать. И всё. Разве это полноценная жизнь? А как же краски? Как же стремления? Амбиции? Поиск себя? Ничерта не осталось. Выжжено до неплодородной глины, до камня, до дна. Куда теперь впихивать эмоции – ума не приложу. Пройдёт ли это когда-нибудь? Тоже не знаю. Может, и отпустит со временем, ненависть ко всему живому притупится, ярость сбалансируется и чуть подугаснет, но а пока... Встаю рывком с постели, обжигая о холодный пол ступни. Почти бегом приближаюсь к взбесившему каждый нейрон крану и резко его закручиваю, благоговейно воспринимая гнетущую тишину. Если бы ещё часы не тикали, да соседки не дышали... Но куда там! Всегда найдётся то, что будет бесить. И почему я раньше не замечала всё это? После выкидыша и хиругического аборта все мои чувства обострились. Я реагировала даже на минимальные раздражители, взрывалась от лёгкого шороха пакета или шарканья тапочек по полу, была готова вцепиться в лицо девчонке, которая прихлёбывала чай, или надавать по шее бабке, слюнявившей палец при перелистывании страниц книги. Про медсестру с её цветочными духами вообще молчу. Как и про вежливые улыбочки гинеколога. Хер ли ты улыбаешься, когда внутри меня пожарище? Хотелось чтобы все они исчезли. Провалились в преисподнюю и больше никогда не мелькали перед глазами. Никогда. Опускаюсь обратно на кровать, роняя голову себе на колени. Куда бы деться от всего этого? Куда сбежать? Есть ли в этом мире хоть одна абсолютно свободная от человека и звуков точка? Чтобы ничто поглотило и никогда не отпустило на свободу. Чтобы больше никогда ничего не ощущать. Чтобы не думать. *** Как назло вылезло солнце. День моей выписки был самым ясным за всю зиму. И самым тёплым. Только даже ласковые лучи не успокаивали, а лишь бесили. Как и Димка, который припёрся меня встречать, потому что я помнила только его номер наизусть и позвонить тоже могла лишь ему. У меня не было с собой ни денег, ни мобильника, ни запасной одежды. Пришлось довольствоваться ресурсами окружающих и вызывать на помощь Димку с пакетом. Хорошо, что не успела ни с кем разругаться. Он, правда, мой телефон так и не нашёл, но зато одежду привёз сразу же в тот самый день, когда меня госпитализировали. Хвала небесам, он тогда догадался меня ни о чём не спрашивать, но понятия не имею, с чего Миронов решил, что я буду настроена на беседу после того, как всё закончится. По-моему мой хмурый вид сейчас лишь ярко демонстрировал необходимость убивать всё и всех, но никак не желание поговорить. – Как ты себя чувствуешь? Лишь кривлюсь в ответ на его пропитанный заботой тон. Искренности ноль. Я вообще не ощущаю больше потребность быть кому-то нужной и нуждаться в ком-то. И если честно, хочется его послать. Вот прям так. Далеко и надолго. Чтобы шёл прям пешочком до самой китайской границы, не оборачиваясь, наматывая сопли на кулак. – Лесь, ты не хочешь разговаривать? Мрачно зыркаю на него и ныряю на заднее сидение такси, захлопывая перед самым носом Димки дверь, которую он до этого по-джентельменски открыл. Парень даже опешил. На секунду на его лице промелькнуло довольно знакомое выражение взрывного бешенства, но он сумел засунуть и его, и язвительный комментарий поглубже в глотку и благополучно их проглотил. Прогресс, что ли? Миронов прям на глазах взрослеет. Он огибает машину и садится вперёд, избегая пересекаться со мной глазами. Наверное, решил про себя, что я дура неблагодарная. Ну и пожалуйста. Не очень-то и нужны мне его беспокойные взгляды, тактичные улыбочки, да какделаканья. Пусть кому-нибудь другому заливает. Мне не надо. Сейчас я оглядываюсь назад и безумно хочу врезать себе тогдашней, наивной, романтичной, слюнтяйке без мозгов. Инфантильности хоть лопатой греби, а чувства собственного достоинства нет. Господи, как можно было выглядеть такой идиоткой? Ведь каждый, мать его, мужик в моей жизни, начиная от отца и заканчивая Райдером, считал меня посмешищем, игрушкой, легкодоступной и всепрощающей потаскушкой, с которой можно не просто вить верёвки, но и на прочность проверять. Даже обидно за себя становится. Хоть бы раз догадалась двинуть в ответ на издёвку и пренебрежение. Хоть бы раз... Но теперь всё будет по-другому. Если в мой адрес хоть раз ещё прилетит нечто нелицеприятное или нежеланное – как минимум расквашу нос, а как максимум буду действовать подобно Валюше Денисовой. Подло, низко, мерзко. Чтобы ненавидели, опасались и не приближались. Ни-ког-да. И первым, кого хочу оттолкнуть, это Миронов. В отместку за всё. За годы унижения, фырканья, ора, бросания в одиночестве. Он не заслуживает даже дышать тем же кислородом, которым дышу я. Пусть где-нибудь за десять километров дышит. Только не рядом со мной. Мы подъезжаем к общаге. Димка расплачивается, но я его даже не жду. Мигом взлетаю на нужный этаж и врываюсь к себе в комнату, запирая следом дверь на ключ. Слава Богу одна. Слава Богу вторник. Слава Богу утро. Слава Богу пары. Сдергиваю с себя пальто, пропахшее насквозь больницей, скидываю ботинки, джинсы, свитер, бельё и переодеваюсь в чистое с запахом порошка. Меня несколько знобит. Но спустя доли секунд дрожь проходит, оставляя после себя только след из мурашек. В дверь раздаётся негромкий требовательный стук. Я знаю, кто это. Знаю, что Миронов не отстанет, пока не поговорим. Знаю, что не успокоится, пока не удостоверится, что со мной всё в порядке. Знаю и именно поэтому не собираюсь открывать. Со мной ничерта не в порядке, говорить тяжело, думать о чужих чувствах ещё тяжелее. Поэтому во избежание ненужного конфликта забираюсь с ногами на кровать, достаю из тумбочки наушники и телефон, чтобы включить что-нибудь громкое, забивающее уши и мозг музыкой и чужим текстом. Жаль, что мысли не перекричит даже реактивный двигатель или бомба взорвавшаяся рядом. Это парадокс, но нет ничего громче беснующегося сознания. Пока мысли глушат – можно даже умереть и не заметить. Ничто не способно их перекрыть, ни остановка дыхания, ни замершее сердце, ни кровавый фонтан из горла. Какой-то первый попавшийся трек с идиотским репчиком ненадолго переключает на возмущение современной попкультуре. С такими стихами не то что не удастся забыться, с ними захочется вены вскрыть. Ни смысла, ни рифмы, ни ритма... Боже, неужели кто-то слушает это исчадие автотюна? Спасибо глаз натыкается на Halsey. Правда "ночной кошмар"* чересчур ярко описывает мою внутреннюю разруху, и приходится переключить. Как-то не хочется напоминать себе о том, что меня грызёт до рваных дыр, которые не заштопать. Следующим треком идёт Aerosmith – I Don't Want to Miss a Thing и пролистнуть дальше просто не хватает духу, удаётся лишь зациклить на повторе, загоняя себя тем самым в жуткую эмоционально нестабильную ловушку. Стивен Тайлер залезает своим тембром в самую душу и как будто нажимает на невидимый рычаг, отключая разом всю агрессию, копившуюся и кипящую там пять дней. Эту песню обожала моя мама и всегда, когда происходило что-то плохое, колонки разрывались от божественного по всем параметрам исполнения легендарной группы. Я знала наизусть каждую строчку и каждый раз ревела, воспринимая слова слишком близко к сердцу, примеряя их на себя. Эта песня всегда давала надежду на лучшее и не давала упиться своим горем, удавиться ошибками. Я просто не могла не подпеть, потому что... да потому что не могла. Всегда это происходило спонтанно, до мороза по коже. К самому нёбу подступает комок душащих слёз. Но губы всё равно начали шевелиться в такт, абсолютно отдельно от протестующего мозга, который тоже в конце концов сдался, растворяясь в бесконечном моменте истинной надежды. – Don't want to close my eyes I don't want to fall asleep Cause I'd miss you baby And I don't want to miss a thing... Ощущаю практически кончиками пальцев раздирающую до самой сути тоску. Трепетность и волнение прошивают даже позвонки, раздвигают рёбра, внедряя в сердце искры жгучего огня облегчения. Хочется скулить и кататься по полу, ныть и драть на себе волосы от безысходности. Эта истерика – стимул дотянуться до края и схватиться за выступ тлеющей на дне глаз надежды. Как бы не хотелось в это верить, но она не угасла. Ещё не угасла безвозвратно. "Я не хочу пропустить ни мгновенья" – принцип моей прежней жизни, который, насколько мне известно, был безвозвратно утерян. Или же всё-таки нет? Неужели я так легко сдамся? – I don't want to miss one smile I don't want to miss one kiss I just want to be with you Right here with you, just like this I just want to hold you close Feel your heart so close to mine And just stay here in this moment For all the rest of time... Почему всё ещё так больно? Почему? Почему десять минут назад было пусто, никак, яростно, а сейчас снова перед глазами лицо Райдера, и, чёрт возьми, я готова простить его в эту самую секунду? Чтобы не пропустить больше ни одной его улыбки, ни одного его поцелуя. Чтобы остановить тот самый момент у него в квартире, когда он надрывно шептал "моя"? Как будто песня может исцелять. Как будто может лечить израненную душу. Как будто учит прощать и видеть иную сторону произошедшего. Как будто есть вещи гораздо важнее обиды и моей внутренней трагедии. Как будто я так до сих пор не поняла столь очевидных вещей. Нет ничего ценнее моей любви к нему. И никогда не будет. Даже если невзаимно, даже если ему плевать, даже если до конца жизни... я не имею морального права отказаться от такого всепоглощающего чувства, благодаря которому лишь одна его улыбка способна подарить ощущение полёта. Разве это не чудо? Кто ещё может испытать подобное? Только единицы... это дар. Бесценный, жестокий, не дающий спокойно существовать дар. Он впитан в каждую клетку тела, в каждую вену, разносится с кровью, проникает так глубоко, что никогда не выкорчевать. Он навсегда со мной. Хочу я этого или нет. – Don't want to close my eyes I don't want to fall asleep Cause I'd miss you baby And I don't want to miss a thing... Знала бы мама, как вытягивает со дна её любимая песня. Знала бы она... И снова реву, отчётливо принимая поражение. Как с этим всем справиться? Меня никогда не рвали на части противоречивые чувства? Как забыть прошлое и жить дальше? Как увидеть его и не умереть? Как выдержать дистанцию и никогда-никогда больше не вспоминать, переполненные горем и отчаянием глаза? Ныряю лицом в подушку, не в силах найти себе место и перестать метаться. Искренне верю, что задушила рыдания и никто не услышит эти ненормальные всхлипы. Луплю изо всех сил по матрасу, как будто хочу выбить из него всю ту дурь, что на деле скопилась в голове. Но не спасает. Ничерта не спасает. Не знаю сколько меня так колотит. Не знаю, сколько раз я уже прослушала заученный до зубов трек. Но когда наконец накатывает бессилие – я закрываю глаза и проваливаюсь в глубокий спокойный сон. *** Просыпаюсь от того, что нос нещадно щиплет от разъедающих слёз и глаза снова на мокром месте. В комнате горит настольная лампа, а на моей кровати сидит обеспокоенная Алёнка и выжидательно подпирает ладонью пухлую щёку. Удивлённо моргаю, вытаскивая из уха наушник, больше не поющий голосом Стивена Тайлера, потому что телефон благополучно сдох зарядкой. Хоть убей, не помню, что мне снилось, но такое впечатление, что что-то хорошее, потому что сосущая пустота внутри как будто немного подзатянулась, покрываясь тонкой рубцовой тканью. Алёнка встрепенулась, как только я села на кровати и облизала пересохшие губы. Подруга явно жаждала узнать, куда я пропала и почему забила на учёбу. Предупреждаю её вопрос и тянусь за брошенными на кровать джинсами, куда я с психу, засунула скомканную справку, подтверждающую, что моё бренное тело находилось на стационарном лечении в гинекологическом отделении. Расправляю несчастную бумажку и протягиваю шатенке. Та послушно берёт её в руки и читает написанное. Во взгляде всё равно сквозит непонимание. Тяжко вздыхаю и спускаю ноги с постели, упираясь в неё ладонями и уставляясь на вздутый под носками линолеум. – У меня был выкидыш, – бормочу, ощущая неприятный холод, сковывающий сердце и лёгкие. – И ты молчала? Кажется, впервые вижу, чтобы подруга так рассердилась. Она вскакивает с места и принимается мерять комнату из угла в угол, не произнося больше ни слова. – Прости, но сложно такое говорить, когда ещё сам ни в чём толком не разобрался. Но Алёнку попытка оправдаться не угомонила. Она взрывается потоком ругательств относительно меня и моей беспечности, проклинает тот день, когда я связалась с Райдером, да и вообще... проклинает меня. Затем так же резко успокаивается и падает обратно, хватая меня за руку. – Теперь рассказывай всё! – требует девушка таким серьёзным голосом, что даже если захочешь – ничего не сможешь утаить. Ну я и выдаю ей новую порцию потрясений, начиная от Валькиной подставы и заканчивая моей последней встречей с физиком. Сказать, что Алёнка в шоке – не сказать ничего. Она нервно заправляет за уши волосы и долго-долго молчит. Что в её голове сейчас творится – не угадаешь. Вряд ли там розовые единороги скачут по зефирным полям. Скорее всего, она никак не может принять тот факт, что наша верная, добрая Валюша оказалась воплощением зла. – Увижу Денисову – собственными руками придушу, – подтверждает моё предположение Алёнка и гневно сощуривается, – вот же сука! Апатично пожимаю плечами. После внутреннего урагана, произошедшего днём, мне не хочется ничего выяснять, никого травить и уж тем более ещё раз повторять свою историю персонально для Денисовой. Слишком много чести. Думаю, не стоит даже упоминать факт того, что мы с ней больше не друзья. – А где она кстати? – интересуюсь как бы невзначай, кивая на идеально заправленную кровать соседки. Аленка хмуро фыркает. – Переехала с Власовым на съёмную квартиру, как только ты пропала. Я даже не знала, где тебя искать, если бы не Миронов, прибежавший с безумными глазами за твоими вещами. Он сказал, что ты в больнице, но не сказал с чем, почему и как там оказалась. Я неделю голову ломала и все ногти сгрызла. Уже даже похоронить тебя успела, но Слава Богу ты объявилась. Кажется, сейчас Алёнка ни капли не драматизирует, в доказательство демонстрируя мне свой облезлый похеренный маникюр. Только качаю головой и с трудом растягиваю непослушные губы в улыбке. Я так давно не улыбалась, что практически разучилась это делать. Высоцкая в ответ на это лишь обвивает меня за шею, крепко обнимая. Волны её поддержки приятным теплом расходятся от корней волос до самых кончиков ногтей, прогоняя вон все сомнения и тревоги. Действительно жалею, что не поделилась с ней раньше. Если бы она была в курсе всего с самого начала – жить было бы проще. Но с некоторых пор я не двигаюсь по пути наименьшего сопротивления. Больше нет. Мы ещё долго говорим обо всём. Даже не замечая, как за окном расцветает ночь. Нас никто не трогает и не беспокоит. И это прекрасно. Рядом с Алёнкой прекрасно. Я засыпаю под её мерное сопение. И больше не думаю ни о чём. Всё выплакано и высказано. Больше нет ни одной мысли в голове. Всё так, как я и хотела. *** Утром я встаю чуть раньше чем обычно, умываюсь, крашусь, собираю волосы в хвост и скептически оглядываю своё худющее лицо в зеркале. Надо срочно что-то с этим делать, а то кроме глаз и смотреть-то не на что. Хотя, может, оно и к лучшему. Перед кем мне красоваться? Но судя по всему есть перед кем... Миронов, как цунами, врывается без стука, с порога сообщая мне, что я херова эгоистка и он не намерен больше терпеть этот бойкот. Какого же его удивление, когда вместо крика его встречает смирение. Он даже сперва не верит своим глазам, но быстро справляется с первой реакцией и берёт себя в руки, ожидая пока я оденусь и соизволю выйти. Сегодня среда, а значит, физика, а значит, я скоро увижу его. От этого подгибаются коленки и колотится сердце. Я боюсь этой встречи. До ужаса боюсь. Что будет, когда он окажется рядом, когда начнёт говорить и двигаться? Я же не выдержу. Сама не знаю, что последует за этим. Правда не знаю. Может, вернётся злость. Может, боль. Может, разочарование. Но явно я не смогу воспринимать его без эмоций. Слишком прочно Райдер засел внутри и несмотря на всю ту боль, что он мне причинил, я не могу его забыть. Как жаль, что моей любви не хватило, чтобы любить за двоих. Пусть даже Райдер не стоит таких жертв. Никак не стоит. Просто иначе не получается. В кабинете физики тихо, только воспоминания набрасываются, терзают ещё не зажившие раны, не дают забыться. Я для него была такой никчёмной, жалкой, шлюхой. Он меня не уважал и не ценил. Разве могло что-то поменяться? Разве могло? Да, пожалуй, могло. Я! Я поменялась. Безвозвратно и навсегда. Нет больше той жизнерадостной, вечно шутящей Лесмы. Она погасла, как пламя выгоревшей до жидкого воска свечи. Но словно феникс, родилась новая. Выкованная в боли, в невзаимности, в предательстве близких друзей и любимого человека. Единственного любимого человека. Если бы Райдер хоть раз извинился. Если бы сказал мне тогда в моей комнате, что хочет всё вернуть. Я бы осталась. Осталась с ним. Забивая на гордость и унижения. Я бы осталась из чувства безграничной любви и нежности. Но теперь уже поздно. И так мучительно ожидание. Постепенно подтягиваются одногруппники. Когда вижу Валю – меня ослепляет гнев. Но это быстро проходит, стоит ей прошмыгнуть за парту к Женьке и спрятаться от моих глаз. Она даже не рискнула посмотреть на меня, когда вошла. Точно кожей почувствовала, что я тут. Димка же пересел ко мне. Не сказать, что таким соседством я была довольна. Но лучше уж искренне раскаявшийся Миронов, чем долбанутая на всю голову бывшая подружка. Как только минутная стрелка остановилась на шести, а часовая замерла на полпути между восьмёркой и девяткой, дверь аудитории распахнулась и в кабинет влетел Райдер, в своей привычной манере плюхаясь на стул и открывая на ходу журнал. Со всех сторон тут же зашушукались, как будто было недостаточно косых невежливых взглядов в мою сторону. Кажется, все ожидали продолжение спектакля со мной и физиком в главной роли. Но, боюсь, его не последует. Гордо вскидываю лицо и встречаюсь с туманной мглой некогда любимых глаз. На миг забываю, как дышать. Кажется, он тоже. Жадно оглядываю безупречные острые черты, осунувшееся лицо с лёгкой небритостью и большой заживающей ссадиной на лбу. Когда он только, чёрт возьми, успевает биться головой? Райдер не мигая смотрит на меня и его взгляд переполнен эмоциями. Как тогда – в нашу с ним ночь. Он снова способен не скрываться за масками и абсолютно обнажён и беззащитен. В глубине его расширенных зрачков плещется растерянная тоска. И боль. Много боли. Море. Нет, океан. Океан боли. Ещё чуть-чуть и его затопит. Отворачиваюсь первой, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Снова ярость с сожалением. Он приходит в себя через секунду и дрожащим голосом начинает пару, постепенно возвращая себе уверенность и твёрдость. Всё занятие я просмотрела в окно, позволяя Димке сделать за меня лабораторную и даже её оформить. В сердце больше нет места для очередной проверки своих чувств на прочность. Поэтому проще не смотреть на Райдера вовсе, чем смотреть и стараться понять, какого хрена я хочу. То ли, чтобы послал, то ли поцеловал, то ли просто игнорировал. Надо отдать должное Миронову – он прекрасно сдерживает свои эмоции, как будто сам Всеволод Игоревич был у него учителем. Хотя уверена, у Димки внутри бурлит вулкан ненависти. Он презирает физика. Презирает за всё, что тот мне причинил. А меня... а меня впервые не осуждает и пытается понять. Спасибо и на этом. Как только семинар заканчивается, я первая срываюсь с места и вылетаю вон. Несусь в туалет и только там позволяю себе скорчиться около раковины и разреветься. Снова накрывает. Как вчера, даже сильнее. Его запах всё равно достиг недр моей физической оболочки и поразил нутро, его взгляд не оставлял в покое, склоняя к сомнениям и сожалениям, его голос въелся в память и заклеймил обрывки некогда цельной золотой души. Меня захлёстывала снова ненависть и злость. Хотелось крушить. Хотелось причинять боль. Хотелось уничтожать. Но опять пришлось всё это подавлять, обливаться ледяной водой и приходить в чувство. Когда я вышла из туалета – меня караулил задумчивый Димка, подпирая задницей подоконник. Он пристально вгляделся в моё лицо и, очевидно, оно его не удовлетворило. – Сегодня вечером ты со мной, поняла? – безаппеляционно заявил он, тупо поставил перед фактом. – Вот ещё, – скривилась я. – Это была не просьба. Он больше ничего не сказал, а просто ушёл, оставляя меня наедине со своим возмущением. Что бы ни произошло, хоть апокалипсис, хоть второе пришествие, хоть великий потоп, но Миронов остаётся Мироновым. Как он сказал – так и будет, и бесполезно этому противостоять, всё равно добьётся своего, доведёт до истерики, до бешенства, но добьётся. Молча показываю его удаляющейся спине средний палец и покорно бреду следом, мечтая скинуть его наглую задницу с ближайшего моста. *** Вечером Димка вынудил меня взять спортивную форму и кроссовки, а затем потащил по подозрительно знакомым улицам, подозрительно знакомым путём в сторону фитнес-клуба, куда мы с ним периодически захаживали вместе, когда ещё были в отношениях. Точнее, он захаживал постоянно, а я волей случая, когда заколебают его пьянки и гулянки. Там он научил меня элементам кикбоксинга, правильному приседу и становой тяге. Там же поставил удар и впервые получил от меня по носу. Вот только мы ещё ни разу не ходили в зал так поздно, в самое закрытие. Я знала, что хозяин клуба старинный Димкин друг детства, который переехал сюда в шестнадцать лет и не без помощи предков организовал довольно популярное место, собрал современный тренажёрный зал, небольшой ринг, кардио-зону и два приличных зала для групповых тренировок. Абонемент здесь стоил просто космически, но Димке продавался за полцены, а иногда и вовсе доставался бесплатно. Мы вошли в здание как раз в тот момент, когда высокий татуированный до подбородка парень выходил из мужской раздевалки, попутно гася везде свет. Он не сразу обратил на нас внимание, а когда всё же поднял глаза – расплылся в очаровательной улыбке. – Мирон! Давно не заходил! Потренить пришёл? Димка пожал протянутую руку и обнялся с перекаченным симпатичным "шкафом". – Да, оставишь ключи? Парень согласно кивнул и снова улыбнулся, переводя взгляд за спину Димки и хитро оглядывая меня. Хорошо, что догадался воздержаться от комментариев. А то и так было не понятно, о чём он подумал. Учитывая, с какой лёгкостью он согласился дать Димке потренироваться после закрытия – это практиковалось у парней довольно часто и даже думать не хочу, чем и с кем здесь Миронов занимался, оставаясь один. Прекрасно, что меня больше не колышет ни личная, ни интимная жизнь блондинчика. А вот его другу она явно не давала покоя, потому что он то и дело стрелял в мою сторону заинтересованным серым взором, словно хотел раздеть, пока Димка что-то ему быстро говорил. На фразе "его кореш, прикинь, совсем уже охренел" я перестала даже пытаться вникнуть в бестолковый мужицкий трёп. Лёха поддержал беседу, но, чую, лишь из вежливости. Стоять откровенно надоело, как и разглядывать выкрашенные в чёрный стены. Я уже даже начала было закипать, но тут брюнет спасительно покосился на часы и попятился к выходу, поворачиваясь к нам лицом: – Димас, закрой только всё обязательно и выключи свет, не забудь! – Как всегда! – отсалютовал Димка. Лёха бросил Миронову увесистую связку ключей и ещё раз окинул меня на прощанье многозначительно оценивающим взглядом. Состояние было слишком взвинченное, чтобы пропустить подобное, поэтому пришлось прикусить язык. Я была чертовски зла на весь мир и даже на Димку, потому что не имела ни малейшего понятия, на кой чёрт он притащил меня в спортзал именно сейчас. Миронов подождал, пока спина его друга скроется из виду, и только затем довольно грубовато впихнул меня в женскую раздевалку. – Жду тебя, – сухо бросил он и удалился почти что по-английски, разве что дверью не хлопнул. Поначалу честно хотела свалить, ибо находится наедине хоть с кем-то было до помешательства противно. Ещё никогда я так не изнывала от нехватки собственного одиночества. Но благоразумие победило. Представляю, на что я способна, стоит мне остаться одной. Особенно если учесть, что буквально вчера я час пялилась на бритвенный станок в душе, представляя, насколько это просто взять и чиркнуть по предплечьям, а потом истечь кровью под горячей водой и сдохнуть. Раньше я осуждала самоубийц, считала их эгоистами и слабаками, даже показушниками, теперь же… я понимаю их, как бы это ни было ужасно. Вот только я слишком люблю жизнь и сдаваться не про меня. К сожалению, злости это не убавляет. Наоборот. Я снова стала так же остро реагировать на окружающие раздражители, как это было в больнице, внутри опять плавила все остальные чувства ненависть. Не знаю, отпустит ли меня хоть когда-нибудь, но, как ни прискорбно, после сегодняшней пары по физике мне нравится эта заполняющая нутро тьма. Натягиваю на тощие ноги лосины, подкатывая их в области пояса, потому что иначе свалятся. Я и раньше не была сильно толстой, но последние события совсем превратили в ходячий скелет. Сверху спортивный топ, оголяющий выпирающие кости позвоночника и рёбра. Я никогда не хотела выглядеть настолько изнурённой, а тут даже скулы заострились. Весь вид стал угловатым, совсем не женственным. В больших глазах теперь таилась тусклая ледяная мгла. Завязываю высокий хвост и выхожу в зал, вдыхая запах резины, железа и тренажёрной смазки. Димка ждёт меня около небольшого закрытого сеткой ринга. Высоко поднимаю бровь, замирая у самых ступенек. Он швыряет мне в лицо пару боксёрских перчаток и криво усмехается. – Помнишь, чему я тебя учил? Пора показать, на что ты способна. – Ты серьёзно сейчас? – голос хриплым эхом прокатывается по залу, отражаясь от стен и повисая в воздухе. Скептически оглядываю висящую красную грушу. А его не смущает, что мне нежелательны сейчас физические нагрузки? – Абсолютно! – его тон не терпит препирательств, поэтому с крайне сомнительным настроем поднимаюсь на ринг, надевая попутно перчатки и подтягивая липучки зубами. Мрачно зыркаю на парня, но тот замирает у выхода, скрещивая на груди мощные руки. – Разминайся, – как ни в чём не бывало командует Димка. Отчего-то резко делается плевать на собственное самочувствие и здоровье, тело уже предвкушает разрядку, да и переживать мне больше не за кого. Прохрустываю затёкшей шеей и отворачиваюсь от него, вставая в стойку, которой он меня научил. Раньше он никогда не разрешал мне подходить к снарядам без подготовки, бега, растяжки, разминки, а сегодня вдруг позволил. Наверное, думал, что психану и уйду раньше, чем выплесну свою накопившуюся агрессию. Делаю выпад, рывок, удар, блок. И снова. И снова. И снова… груша под моими ударами отклоняется, но недостаточно далеко, не так, чтобы прилетело в ответ. Всё-таки я слабачка. Это злит. Перед глазами моментально вырастает лицо Райдера с всё ещё любимыми до выворачивания внутреннего мира чертами. Вспыхиваю, как факел, и наношу очередь ударов, сминая его воображаемое лицо до кровавой каши. Из горла вырывается яростный рык. Джеб, панч, джеб, колено, кик… Шумно выдыхаю, чувствуя, как кровь разгоняется по телу удушающим теплом. Жар накатывает волнами и скручивает мышцы, но это можно перетерпеть. Кик, удар, кик… Пресс горит адским пламенем, пронзающим до внутренних органов. Низ живота начинает тянуть, но снова игнорирую. Не сейчас! Сдохну, но не сейчас. Только не сейчас!!! По спине градом течёт пот, но я не могу остановиться. Хочется разорвать несчастную грушу и придуманного противника. Я избиваю до смерти свою любовь к недостойному человеку. Я избиваю до смерти свои воспоминания, свою боль, свою слабость. Как можно было так сильно верить?! Как можно было надеяться?! Ну неужели отношения с Мироновым так ничему и научили? Неужели можно быть такой дурой?! Хук справа как будто в голову самой себе. На самом деле просто боковой удар в несчастную качающуюся уже натуральным маятником грушу. Злые слёзы душат и вот-вот вырвутся на свободу, но до скрипа стискиваю зубы, ненароком прикусывая язык и только шиплю, слизывая солёную каплю пота, стёкшую на уголок рта. Противный металлический привкус укушенного языка заполняет рот, но это отрезвляет. Делаю глубокий тяжёлый выдох, останавливая полёт несчастного снаряда. – Достаточно, теперь спаринг, – голос Димки врывается так бесцеремонно и рывком опрокидывает на землю. Сердито кошусь в его сторону, игнорируя как прерывисто часто вздымается от тяжёлого дыхания моя грудь и сплёвывая невкусную слюну. Он надевает лапы и снова криво усмехается. Встаю напротив него. Опять стойка и мобильные пружинящие ноги. Он всегда говорил, что я юркая, и мне бы соревноваться. Шаг, шаг, аперкот. Он ловко блокирует. Новый выпад, джеб. Блок. Толчок лапой в лоб. Смеётся. – Давай, разозлись! – подначивает… А я точно выдохлась, больше нет сил злиться, поэтому зачем-то вспоминаю про Валю и всё начинается заново. Ярость затапливает жестокой волной. Яркая вспышка гнева, бросаюсь на Димку, видя перед собой только серый хвост и испуганные синие глаза. Снова рычу. Джеб, панч, кик, блок, удар… Приземляюсь на задницу, больно стукаясь костями о мат. Димка помогает подняться. – Хорошо, – зачем-то хвалит, хотя знаю, что нихрена не хорошо. Ещё пара блоков и останусь без сил, но мой тренер никогда не поддаётся. Слишком гордый. Да и смысл? Уложить на лопатки влёгкую, чтобы потом саму себя не уважать? Ну уж нет… Стараюсь отдышаться, пока Димка прохлаждается и насвистывает. Точно издевается. Но краем глаза улавливаю, насколько напряжена каждая мышца на его теле. Он стаскивает с себя насквозь мокрую футболку и остаётся в одних шортах. Идеальное прокаченное тело, над которым он трудится регулярно ещё со школы и насмешливые голубые глаза, практически лишающие рассудка. Именно в такого Миронова я и втрескалась по уши. Он не такой смуглый, не такой мрачный, не такой замкнутый, не такой опасный… он вообще не такой, как Райдер. И от этого одновременно и тошно, и радостно. Выпрямляюсь и с вызовом смотрю в охерительно небесные глаза. Да, Димка, ты не такой, как Райдер. Ты лучше, чёрт возьми. В миллион раз лучше. Парень готовится отражать атаку, шаг-шаг-шаг… Его дыхание касается моей щеки, зарождая столь знакомую волну похоти и мурашек. Не могу отвести от него глаз. Шаг-шаг-шаг… Выпад вперёд. Удар. Димка ловко уходит от нападения и смеётся. С тихим воем бросаюсь следом. Новая очередь ударов. Шаг-шаг-шаг… Аперкот. Блок. Резкий рывок за запястье и горячие солёные губы, прижимающиеся к моим с оглушительной страстью, от которой сердце пропускает удар. Перчатки и лапы одновременно расстёгиваются и летят в сторону. Крепкие руки подхватывают под ягодицы и удерживают на весу. Жадные пальцы, обжигающими искрами вплавляются под кожу бёдер. Наконец-то все мысли затихают. У меня больше нет ни единого вопроса в голове, ни одного сожаления. Сейчас я получаю ответы на всё. Влажный язык так привычно врывается в рот, очерчивает полукруг зубов. Впиваюсь пальцами в его волосы, ощущая лопатками жёсткую сетку ограждения. Тёплый выдох, родной запах и снова поцелуй, такой грубый, практически мучительный, до боли, до крови, до обугливающей ярости, до выжигания памяти. Димка ещё никогда не был таким несдержанным, таким властным и таким беспомощным. Кажется, что стоит мне отпихнуть его, и он разом утратит веру в себя. Но в то же время он требует от меня отдачи, требует поддаться и отпустить треклятого Райдера из своего сердца. Он впервые согласен быть на равных, не подавляет, а поднимает с колен, не заставляет пресмыкаться, а учит рвать на части всё ещё сомневающуюся душу и продолжать жить А я согласна, чёрт возьми. Пусть будет так, как хочешь ты, Миронов. Пусть будет так. Конец POV: Лесма.