Не для тебя

Жги, режь и круши, бей и души То, что осталось от моей души, То, чем любил. Я так решил. Я не хочу с ней больше жить. RAVANNA — Жги

Самое страшное качество, которым только могла наделить человека природа, это вина. От неё невозможно укрыться. Она всё равно настигнет, выдернет даже из толстенного бункера или эфемерного сна. Она будет приходить в кошмарах, будить, обливать ушатом ледяного пота, протряхивать до дрожи и доводить до исступления и ужаса. В конце концов её влияние окажется настолько разрушительным, что от человека ничего не останется. Она тщательно прожуёт, высосет до иссушения, до чувственного песка и затем проглотит вместе с совестью и остатками потрохов, при этом даже не поморщится. Только сыто рыгнёт и с блаженным причмокиванием оближет длинные кривые пальцы, которыми так настырно дербанила душу, плоть, сознание на бритвенно ровные лоскуты. Останется лишь внутренняя падаль, гниль и безвоздушное пространство вместо некогда здорового тела. Человек канет в небытие, задавленный общепринятой моралью. Валюша как раз находилась на стадии высыхания. Она не ела, практически не пила и вовсе не спала. Несчастной всюду мерещился порочный хохот внутренних демонов, преследующий отныне даже наяву. В детстве девушка никогда не верила в подкроватных или шкафных монстров, не верила в Деда Мороза и фей, но сейчас, стоя на пороге двадцать первого дня рождения, поверила в ад, в пекло, в возмездие и вечные муки души, на которые сама себя обрекла. Сбежать от этого не получалось, так же, как не получалось не оглядываться назад, не спотыкаться о неверно принятые решения и не сожалеть о собственной беспомощности. Она была бы рада всё изменить, забыть, сгладить, но, к сожалению, время неслось упёрто вперёд, ни на секунду не разрешая себе остановиться или вернуться к истокам. Валюша могла дышать только рядом с Женькой, который окружил её подушками безопасности, сотканными из нежности и надёжной защиты. Но не спасало. Без сна девушку мучили галлюцинации, где то и дело мерещилась болтающаяся в петле синяя Лесма с красной странгуляционной косовосходящей бороздой на шее. Почему-то Валя искренне верила, что её вмешательство в безнадёжно хрупкие отношения Всеволода Игоревича с Лисовской, запустило цепь угрожающих жизни событий. И почему-то верила, что Лесма не выдержит первой. Всё было бы иначе, если бы её нестабильный, затуманенный ревностью и жаждой мести мозг не прознал о беременности некогда лучшей подруги. Как Женька ни старался, но скрыть подобное не получилось, потому что после того, как Лесма позвонила Димке и попросила привезти в больницу вещи — Миронов первым делом залетел к себе в комнату, чтобы бахнуть водки для собственного успокоения. Но в эту самую секунду его застигли врасплох лучший друг и его девушка. Власов сам не понял, как Димка с безумными глазами бросился на замершую на пороге Валю, но среагировал всё-таки быстро, успевая оттолкнуть взбесившегося друга в сторону. — Это всё из-за неё! — заорал тогда Миронов, понимая, что Женька не позволит ему прописать своей подружке леща. — Да что из-за неё-то? — фатальный вопрос искреннего недоумения сорвался с губ Власова быстрее, чем он успел подумать. Димка замер на месте, тяжело рвано дыша. Казалось, в нём борются две сущности: одну так и подмывало выпалить всё, что он думает об их старосте, а другая терзалась не меньшим чувством вины и не хотела подставлять Лесму. Но всё же победила первая. Денисова не заслуживала спокойной жизни после всего, что натворила. Миронов не помнил, что он конкретно кричал, но отчётливо в его мозгу бегущей стройкой отпечаталось: «Она — грёбанная убийца!!!». Вот тогда Валюшина непоколебимость и плохо скрытый в глазах страх дали трещину и осыпались до мелкой гравийной крошки. Такого исхода предречь не мог никто. Девушка ведь не хотела ничего такого. Она хотела лишь быть счастливой, а получилось… а получилось наоборот. Отобрав у Лесмы шанс на счастье — Денисова сама не смогла с ним совладать. И счастье утекло. Быстро-быстро. Тонкой струйкой просочилось сквозь крепко сжатые кулаки. Удержать его не вышло. Валюша получила ответку. Бумеранг прилетел и огрел точнёхонько по носу. Удар был такой силы, что опрокинул навзничь и разучил дышать, мечтать, жить. Валя стала убийцей. Пусть только по мнению Миронова, пусть это было не совсем разумно и обоснованно, пусть гиперболизированно, но… механизм самоуничтожения был уже запущен. Димке требовалось скинуть хоть на кого-нибудь вину, а поскольку Райдера под рукой не оказалось — попало Вале, попало сильно, совершенно уничтожая. Вале было и так стыдно, а тут вообще накрыло с головой. И даже терпеливый рассудительный Женька не помог со своим «Не обращай внимания, ты тут не причём». А Валя чувствовала, что причём. Ещё как причём. Пока она не услышит от Лесмы слова Власова — совесть не утихомирится. Поэтому целую неделю Валюша собиралась с мыслями, силами, духом, а когда пришло время извиниться — понуро опустила голову и позорно прошмыгнула мимо подруги, боясь даже поднять на неё глаза. Видеть ненавидящий серый взор Лесмы было невыносимо. Сейчас, когда рядом был Женька, вопреки испарившимся чувствам к физику — Денисова никак не могла объяснить, на кой чёрт вообще заварила всю эту кашу. Именно она спустила всех собак неуверенности Райдера на ни в чём неповинную Лисовскую. Именно она раскрутила карусель бесконечных предъяв и обвинений. Лесма просто пострадала от эгоизма окружающих, потеряла веру в близких людей, пережила выкидыш и всё равно вернулась, гордо держа голову поднятой, а глаза широко распахнутыми, не давая ни единого повода себя не уважать. И никто не знал, как стенала истерзанная душа, оставаясь наедине с одиночеством. Никто не знал, как блондинка рыдала, душа слёзы подушкой. Никто не знал, насколько сильно она жаждет слезть с наркотика по имени «любовь», но даже не имеет ни малейшего представления, как с ним завязать. *** Женька в последние дни тоже совсем перестал спать, потому что панические атаки Денисовой порой выливались в ночные бдения, хождение по комнате съёмной однушки и утопание под струями ледяного душа. Понятно, что такой образ жизни не доводил до добра. Терялась концентрация, бдительность, возникла раздражительность и апатия, а учитывая, что на его долю помимо учёбы выпала ещё и работа, чтобы оплачивать жильё — приходилось совсем туго. Но он стойко терпел, ожидая с постепенной нарастающей дрожью финала всего этого пиздеца. Среда выдалась пасмурной и зябкой. Колючий снег вкупе с порывистым ветром задувался за шиворот, в ботинках хлюпала слякоть, смешанная с грязью. Настроение у всех героев драмы было соответствующее погоде. После посещения ринга Димка заметил, что Лесме очевидно стало легче. Она прекратила дёргаться по абсолютно каждому нервирующему пустяку. Но исцелиться полноценно пока не удавалось, поэтому парень решил во что бы то ни стало продолжить тренировки, дабы выбить из девчачьих, отравленных физиком мозгов остатки угнетающего чувства. Миронов вообще начинал чувствовать себя каким-то альтруистом по отношению к Лесме, потому что сколько бы она ни огрызалась, срываясь то на ор, то на хрип, то на истерические рыдания — он терпел и даже старался утешать. Но пока помог только яростный выплеск адреналина и сумасшедшее избиение боксёрской груши. Это уже был прогресс. Как и тот полный безысходности и злобной страсти поцелуй. Пожалуй, именно последнее и воодушевило Миронова продолжать свои подвиги. Он не знал, что в Лесме на самом деле сокрыт такой мощный болевой потенциал, такой огонь, сжирающий всё на своём пути и отравляющий дымом ошмётков тлеющих несбыточных мечтаний каждый уголок её сознания. Он хотел проветрить её голову. Проветрить и впустить туда свежий воздух хороших светлых воспоминаний. Хотел засеять пожарище в её душе новыми положительными эмоциями. Парень не терял надежды, что Лесма рано или поздно вернётся в норму и снова будет любить только его. Но пока об этом было сложно говорить... С утра Миронов, как всегда, зашёл за девушкой, помог ей надеть пальто, привычно поправил светлую прядь, вечно ниспадающую на задумчивое лицо, и ободряюще улыбнулся. Лесма впитала его улыбку, но никак не отреагировала. Её дождливые глаза сейчас редко выражали хоть что-то помимо смертельной усталости и скучающего безразличия. И от этого было больно. Казалось, что жизнерадостные люди так быстро не ломаются. Тогда почему же внутренний энергетический ресурс Лесмы исчерпал себя, словно она и до всего произошедшего жила на пределе возможного? Димка ответа не знал. Он вообще нихрена не знал. И лишь теперь догадался, что вечно смеющаяся Лисовская, оказывается, на самом деле всё время маскировала за деланной весёлостью проблемы и отчаяние. Она кричала внутри себя, молила о помощи, но никто её не слышал. Когда же на её плечи обрушился тяжкий груз предательства — защищаться больше было нечем. Вся показная искренность и легкомыслие — слились в утиль, а восстанавливать их больше не было никакого резона и сил. Как вообще можно что-то восстановить, если истощённого эмоционального диапазона хватало только на поддержание минимально нормального существования? Тут уже не до масок... Они молча дошли до универа, разделись, поднялись на нужный этаж. Лесма сразу отошла в самый дальний угол холла, бросая сумку на широкий подоконник и укладываясь на него грудью. Она часто теперь смотрела в окна, вне зависимости от того, что происходило вокруг. Много думала, переосмысливала, пыталась справляться с инфернальным кошмаром, творившимся внутри. Сейчас Лесма была похожа на забитого подростка-аутсайдера, с которым никто не хотел общаться в школе по причине её замкнутости и странностей. Она слушала заунывный старый рок, перескакивая от скорпов* до radiohead. Димка в её музыкальные пристрастия не лез. Если так легче — пусть гасит агрессию лирикой. Необычным было ещё то, что сегодня утром она встала в пять, чтобы почитать под музыку книгу. Книгу, блин... это вообще не лезло ни в какие ворота. Лесма и чтение — было чем-то противоестественным, поэтому когда она ушла в туалет перед выходом из дома, Димка бесцеремонно влез в её мобильник и полистал список загруженных книг в скачанном приложении для онлайн-чтения. Куча незнакомых авторов и произведений, среди которых он запомнил только открытый "Норвежский лес". И вроде радоваться надо её желанию просвящаться, ведь появилось какое-никакое хобби, но стоило Миронову загуглить краткое содержание Норвежского леса и увидеть там строчки про суицид персонажей — настроение сразу упало до нуля. Не самое жизнеутверждающее чтиво. Один надышался угарным газом, другая повесилась... красота. Но спрашивать о книге у Лесмы было опасно. Могла взорваться и послать. А сейчас ей как никогда было безопаснее рядом с вечно бдящим Димкой. Он даже Алёнку подговорил за ней следить, чтобы не натворила с собой ничего. Пока они ждали преподавателя перед запертыми дверьми кабинета, постепенно начали подтягиваться одногруппники. Их голоса и ни к чему не обязывающий трёп немного удерживали в реальности. Конечно, на Лесму с Димкой всё ещё украдкой косились, но теперь уже значительно меньше, чем вчера. На секунду Миронов даже позволил себе расслабиться, опереться спиной в подоконник и прикрыть глаза, как чутко дремлющий сторожевой пёс. Он тоже был вымотан и находился на грани. Всё-таки отсутствие полноценного здорового сна сказывалось негативно на неадаптированном к недосыпам организме. Однако, его умиротворение было временным. Он даже не предполагал, что Валюша именно сегодня решила всё наконец выяснить с Лесмой. И почему-то решила это сделать прилюдно. Наверное, наедине ей было бы страшнее осмелиться подойти к бывшей подруге и попытаться завести диалог. Наверное, толпа давала сил. Женька же в свою очередь тоже утратил бдительность и как раз отвлёкся на вопрос одногруппника по поводу написания последней РГР, чем Валюша и воспользовалась. Она решительно приблизилась к погружённой целиком в телефон Лесме и осторожно тронула её за острое плечо. Девушка резко вздрогнула и развернулась, от чего один наушник выпал из её уха и укатился под ноги Денисовой. Лесма ошарашенно уставилась на старосту, словно не сразу осознавая, кто перед ней. — Привет, — не давая прийти ей в себя, выпалила на одном дыхании Валя и посмотрела прямо в широко распахнутые глаза, — как ты? Я всё знаю, Лес... Но не успела она закончить, как лицо Лисовской исказила гримаса, не виданной доныне ярости. Валя запоздало поняла, что идея пообщаться была не очень. Точнее, она это поняла в тот момент, когда, словно сорвавшаяся с цепи, Лесма кинулась на неё и, схватив за загривок, со всей дури впечатала красивую мордашку Вали в ближайшую стену. На секунду свет и звуки померкли, голова точно раскололась на сотню кусков, лицо загорелось безжалостным огнём. Но уже через мгновение уши уловили приглушённый взбешённый рёв со стороны. Как только цепкие пальцы на шее разжались — Валюша точно подкошенная рухнула на пол, ничерта не соображая и даже боясь вздохнуть. А потом появилась отупляющая пульсирующая боль, разливающаяся и усиливающаяся с каждой секундой. Её даже локализовать было сложно, потому что болело везде сразу. Девушка попыталась открыть глаза, но их заливала липкая горячая жидкость с металлическим противным привкусом соли во рту. Приходилось глотать, чтобы не захлебнуться. — Твою мать, Лесма! — визг, мат... — Пусти! Лесма вырывается из крепких рук Димки и подлетает к валяющейся на полу Денисовой... жестокий замах ногой, но, слава Богу, удар приходится мимо, потому что её снова оттаскивают. — Пусти-и-и! — Блядь! — Отпусти, сказала! Я убью эту тварь! — Лесма! — голос Димки заглушается каким-то нечеловеческим воем, больше похожим на скулёж животного. Но Валя всё ещё плохо соображает. Она пытается подняться, придерживаясь одновременно за стену и свою как будто разом увеличившуюся и ставшую тяжёлой голову, но ноги не держат. В последний момент её успевают подхватить надёжные сильные руки. — Чёрт! Валя! — обеспокоенный голос Женьки перекрывает все окружающие звуки. Парень помогает Вале выпрямиться и оглядывает её залитое кровью лицо. На нём нет живого места, а на стене отпечатались алые разводы. Осторожно он запрокидывает её голову, пытаясь оценить масштабы трагедии, но девушка вдруг рвано всхлипывает, делая первый вдох после удара. Слёз почему-то нет, хотя до жути хочется рыдать. Спасибо, зубы целы. Однако в какой-то момент Валюше даже показалось, что она слышит подозрительный хруст при попытке приоткрыть рот и вздохнуть, так как через нос почему-то совсем не дышалось. — Ебать! Мирон! Она ей нос сломала! — орёт Женька куда-то в глубину холла, где Димка пытается угомонить рассвирепевшую Лесму. Окружающие, наконец, отходят от шока и подбегают к замершему Власову, удерживающего обмякшую Валю. Кто-то предлагает салфетки, кто-то пытается вызвать скорую, кто-то наоборот удаляется на безопасное расстояние и просто наблюдает издалека, кого-то скручивает приступ дурноты от вида крови. Как раз в этот момент в коридоре появляется преподавательница, сразу замечающая возню, шум и столпотворение в дальнем углу. Она устремляется туда, предчувствуя внутренним интуитивным радаром беду. Лицо старосты смахивает на кровавое месиво. Доценту кафедры экономики кто-то что-то принимается торопливо объяснять, но слова не воспринимаются адекватно, настолько сильно потрясение. В их ВУЗе ещё никогда не происходило подобных инцидентов с девочками. Это не просто происшествие, это настоящая катастрофа. Женька уводит Валю умыться, и тогда всё внимание переключается на притихших в другом конце коридора Лесму и Миронова. Девушка сидит на скамейке, уткнувшись носом в колени. Димка — напротив на корточках, держит её за руки, что-то нашёптывая успокаивающее на ухо. Студенты переглядываются. Никто не ожидал подобной херни от всегда уравновешенной дружелюбной Лисовской. Никто вообще ничего не ожидал... Преподаватель пытается окликнуть притихшую парочку, но Миронов вместо ответа помогает Лесме подняться и куда-то её уводит, не сказав больше ни слова. — Есть идеи, что здесь, чёрт возьми, только что произошло? — всегда интеллигентная седовласая женщина в идеально выглаженном костюме впервые позволяет себе прилюдно выругаться и поворачивается к оторопевшим студентам, но в ответ её встречает только молчание, — кошмар! И это будущее нашей страны! Её неподдельное возмущение отражается от выпачканной кровью стены и повисает риторическим вопросом в воздухе. Да, господа, жизнерадостные люди не ломаются при тяжёлых судьбоносных обстоятельствах. Они бесповоротно сходят с ума. *** POV: Лесма — Лесма Евгеньевна, вы хоть представляете, что натворили? — ректор Ржанкин старается говорить размеренно и спокойно, но даже не пытается спрятать свой гнев или хоть как-то укротить его, от чего всегда рассудительный голос еле заметно подрагивает, — ваша группа в этом семестре решила все правила нарушить? Сначала пикантное видео с вашим непосредственным участием, потом Миронов, избивающий преподавателя, теперь снова вы, избивающая одногруппницу. Это уже ни в какие рамки! Вы там ополоумели все что ли? Совсем обнаглели! Позорите не только себя, но и светлое имя нашего ВУЗа!!! Откидываюсь на спинку стула и скрещиваю на груди руки. Насрать, что я там позорю! Вообще на всё насрать! Эта сука заслужила. Меня даже не мучают угрызения совести. Только тёмное удовлетворение поднимается из глубин и растекается сладковатой гниющей патокой по каждой клеточке тела. Жалею лишь о том, что не добила. Ну ещё о том, что не успела свалить в общагу до того, как экономичка нас сдала ректору и тот перехватил меня и Миронова у самого выхода. — Это же подсудное дело! Мы вынуждены сообщить в правоохранительные органы. Вы это понимаете? — он постукивает нервно пальцами по столу. Мой невозмутимый вид его коробит. Он явно ожидал другой реакции. Но как можно помочь тому, кто помощь отвергает всем своим существом? — Сообщайте, — равнодушно пожимаю плечами. — Лесма Евгеньевна... — И да... документы я свои тоже забираю. Заколебала меня ваша шарага. Дёргаю ногой и закидываю её красноречиво на бедро. Ректор изумлённо вылупляется на меня через стёкла своих толстенных очков. — Вы в своём уме? — Вы же всё равно меня исключите, я ведь подорвала репутацию вашего великого ВУЗа. Так чего тянуть? — выразительно выгибаю бровь, еле сдерживая ядовитую ухмылку. — Лесма Евгеньевна... — он тяжело вздыхает, снимает очки и протирает их полой пиджака, — если у вас какие-то проблемы — у нас есть штатный психолог, можете обратиться к нему за помощью. Мы всегда встаём на сторону учащихся, если того требуют обстоятельства. Мужчина водружает очки обратно на нос и поднимается со своего места. Он огибает стол, подходит ко мне практически вплотную, оказываясь непростительно слишком близко. Недовольно хмурюсь. Нарушает мою зону комфорта. О чём вообще в таком случае можно с ним говорить? — Нет у меня проблем! — Я понимаю, что ситуации бывают разные, но это не значит, что можно рубить с плеча и распускать руки. Ладно, мужики там что-то не поделили. Но вы-то куда? Вы же всё-таки девушка. Подскакиваю со стула и отшвыриваю его в сторону, вспыхивая скулами и сотрясаясь от ярости. Ещё чуть-чуть и на этого зануду кинусь. Как же мне осточертела эта показная правильность! Осточертел этот грёбанный ненавистный универ и всё, что с ним связано! — Да, достало меня ваше "девушка". Ты же девушка, не ругайся матом. Ты же девушка, веди себя прилично. Ты же девушка, не дерись! Надоело! Если перед каждой такой мразью, как Денисова, пасовать и складывать лапки — они влезут в твою жизнь и всё в ней разрушат! Они напишут кляузу, снимут унизительное видео, подставят, сделают виноватой! Скажите спасибо Миронову, что вовремя оттащил, а то мы бы с вашей драгоценной активисточкой точно разъехались. Она — в морг, я — в тюрьму! Презрительно кривлюсь, отступая от него на шаг. Он пытается удержать меня за руку, но я дёргаюсь, как от прокажённого. И только качаю головой, ядовито скалясь. — Я больше не собираюсь ничего никому доказывать и объяснять! Моё слово уже сказано! Я ухожу! Ректор даже не представляет, как на такое реагировать. Он часто-часто хлопает глазами, пытаясь совладать с эмоциями, но уже плевать, что он там думает. Хватаю сумку и вылетаю из его кабинета, оглушительно вдаривая дверью с такой силой, что на меня сверху падает кусок штукатурки. Секретарь оторопело выглядывает из-за монитора. Злобно зыркаю на неё и, не издав больше не звука, быстрым шагом покидаю помещение всемогущей администрации. Меня душит такое бешенство, что ещё чуть-чуть и я им подавлюсь. Бегу к центральной лестнице и врезаюсь в ничего не подозревающего Райдера, который по неизвестной мне причине почему-то не на паре. От неожиданности роняю сумку, а он папку с какими-то бумагами. Парень приходит в себя первым и вместо того, чтобы отойти в сторону и пропустить, хватает меня за локоть, грубовато встряхивая. — Лисовская! — рявкаяет, отчего-то зло прищуриваясь. Дёргаюсь из его рук, но он держит крепко, даже не отпихнуть. — Какого хера ты вытворяешь??? Значит, слышал уже про поломанный нос Денисовой. Общаться с ним не собираюсь. Поэтому снова дёргаюсь, наконец, вырываясь на свободу. Вместо ответа подбираю сумку, распинывая напоследок кипу его документов, и сбегаю вниз. Но далеко уйти не получается. Райдер догоняет и снова хватает за локоть, разворачивая к себе. — Лесма! — уже мягче, проникновенно заглядывая в глаза. Не знаю, что он там хочет увидеть, кроме обугленных ошмётков прежних чувств, но выдерживаю его взгляд стойко, стараясь не думать о том, как манит поглощающая клубящаяся чернота на дне его зрачков. Внутри, где-то за грудиной ёкает и начинает припекать. В носу щиплет. Я же не собираюсь сейчас перед ним разреветься? Всеволод молча изучает моё лицо и почему-то демонстрирует плохо скрытую печаль. Ему так же хреново, как и мне. Вот только разбираться в причинах его самокопания и душевных терзаниях не моя работа. Я же сказала ему проваливать. Сказала не приближаться, не прикасаться, не пытаться идти на контакт. Что было не ясно? — Лесь, — резануло по ушам. Впервые нежно, так, как звали только самые близкие. Жмурюсь, осознавая, что, да... реветь всё-таки хочется. Причём нереально. — Лесь, давай поговорим? — он чуть ослабляет хватку и приобнимает меня за плечи. — Не хочу, — стараюсь держать дистанцию, а не получается. Рядом с ним ничего, никак, никогда и нигде не получается. Я всё ещё отчаянно нуждаюсь в нём, всё ещё люблю, и от этого меня тошнит. Ну как можно продолжать сохнуть по этому человеку? Это уже даже не мазохизм! Это дебилизм! Натуральный дебилизм! Я даже начала читать грёбанный "Норвежский лес", чтобы быть ближе к нему на расстоянии, чтобы попытаться понять, чтобы пропитаться его миром хоть на сотую. И, как назло, книга мне понравилась, сколько я себя не убеждала в том, что читаю её только ради того, чтобы понять, насколько мы с ним полярные в интересах, вкусах, восприятии окружающего. Сейчас я со своей болью стала максимально похожа на искалеченного прошлым Райдера. И это неотвратимо нас сблизило. Хорошо, что он не в курсе. Плохо, что продолжает держать, а я продолжаю без него чахнуть. Жар его ладоней проникает вглубь, через кожу, через мышцы, въедается и согревает до костей. Внутренний ледяной огонь угасает. Вскидываю на него умоляющие глаза. Ну неужели ты не видишь, что мне херово? Неужели никак не можешь понять, что меня необходимо отпустить? Дай ты мне крылья, дай свободу, дай просто спокойно дышать. И я научусь без тебя летать, я научусь без тебя справляться, я научусь без тебя жить. Вместо того, чтобы воспринять мой мысленный посыл правильно и оттолкнуть, Райдер только сильнее притягивает к себе и стискивает в объятьях, принуждая вжаться носом в его грудь. Самый родной запах на свете проникает глубоко-глубоко, в самые недра чернильной бездны и там оседает, заполняя собой пустоту. В горле разрастается стесняющий дыхание ком, захватывающий собой не только воздушные пути, но и всю меня целиком. Слёзы против воли крупными каплями срываются с ресниц, а пальцы впиваются в гладкую ткань рубашки, в которой я щеголяла у него в квартире. Я плачу беззвучно, хотя нестерпимо жжёт голосовые связки от саднящего желания закричать, завыть, издать хоть какой-нибудь звук. Хоть писк. Но не выходит. Только сильнее вдавливаюсь в его грудную клетку, ощущая колотящееся за рёбрами неистовое сердце. Райдер целует мои волосы, накаляя выдохом макушку, и скованные льдом вены плавятся, возобновляя ток крови и стук сердца, возвращая телу жизнь. Он рядом, вплотную. Так близко, как нам ни за что нельзя. Вот так просто, не боясь, что нас могут застукать студенты, преподаватели, персонал. И пусть сейчас вокруг ни души, но... разве он больше не боится, что пострадает его репутация? — Почему? — шепчу, словно вопрошая его бьющееся гулко сердце, — почему ты мне не поверил? — Потому что идиот. И всё... И больше никаких слов не надо. Ни извинений, ни сожалений, ни обещаний всё исправить. Я и так знаю, что он уже миллион раз обо всём пожалел. — Потому что я просто конченный идиот, — повторяет он, будто мечтая, чтобы я ещё раз это услышала. А мне и первого раза хватило. Так не может обнимать тот, кто ничего не испытывает. Безразличие другое. Оно холодное. Оно немое. А Райдер горячий. И сердце у него стучит так громко, что закладывает уши. — Я люблю тебя, знаешь? — неожиданно прорывает мою тихую истерику. Моими же словами, которые я так трепетно вложила ему в руки. Моими же чувствами, которые я без остатка ему отдала. — Безумно люблю. Прости. Он зарывается носом в мои волосы, шумно вдыхает. И кажется, тоже плачет. Только не так обильно, как я. Я бы затопила своими слезами Австралию, переполнила мировой океан. А он... он уже просто не может держаться. Его блоки рушатся, как карточный домик, как грёбанная дорожка домино, и сквозь возникшие щели просачивается боль. Я тоже люблю. До мурашек. До океанских кровавых слёз покалеченной души. Удивительно, что нам действительно сейчас позволяют побыть наедине. Только вдвоём. Как будто кто-то свыше решил затормозить часы, отменил все планы и оставил людей, надёжно запертыми в многочисленных кабинетах ВУЗа. Как будто наконец-то мы нашли то самое место, где кроме нас больше нет никого. И, как ни парадоксально, это вовсе не необитаемый остров, это одна из самых многолюдных точек на планете, которая внезапно оказалась свободной от посторонних. Но покой не может длиться вечно. Где-то внизу хлопает дверь. Бойкий цокот каблуков касается первой ступеньки и приводит механизм окружающей жизни обратно в движение. Я выпутываюсь из его рук, утираю мокрое лицо, заправляю за уши непослушные пряди и избегаю поднимать глаза. Как только женские шаги оказываются совсем рядом — я ухожу, выскальзывая из пытающихся вновь вернуть в свои объятья ладоней. Лопатками чувствую, что Райдер готов броситься следом и отпихнуть любого, кто окажется на его пути. Потому что я нужна ему. Нужна, как никогда. Но я ещё не готова к этому. Я всё ещё продолжаю помнить. Мимо меня проносится Ржанкина, обдавая шлейфом своих приторных духов. Но даже её густой аромат не способен лишить мои лёгкие кислородного запаха Райдера, который окутал с головы до пят. Толком не замечаю, как добегаю до общаги и поднимаюсь к себе. Как запираю за собой дверь. Как подлетаю к шкафу и выгребаю оттуда все свои вещи, находя объёмную серую толстовку, которую Сева мне дал в наше последнее счастливое утро. Натягиваю её поверх своей одежды и только теперь возвращаюсь в сознание сотрясаясь от дикой внутренней лихорадки. Ледяные призраки боли растворяются, согреваясь невесомым теплом любимого тела, след которого слился с нитями плотной материи. Я прячусь целиком в этот уютный серый мир, зарываясь носом в ткань, натягивая её посильнее на согнутые колени и обнимая себя длинными, свободно свисающими рукавами. Я снова с Райдером. Снова наедине. Стоит прикрыть глаза и это ощущение проецируется так отчётливо, что хочется улыбаться и почему-то снова плакать. Только теперь я знаю наверняка. Он любит меня. Он просто меня любит... Конец POV: Лесма *** Валерий Михайлович Ржанкин был поражён дерзостью Лисовской. Поражён настолько, что даже не получалось злиться. Она напоминала ему затравленного, забившегося в угол зверька, который вот-вот нападёт, чтобы защитить свой внутренний мир от постороннего вмешательства. Но ректор не собирался никуда вмешиваться и вести душеспасительные беседы. Он только ещё сильнее поседел в области висков. Эти дети сведут его с ума. Если, конечно, раньше его не попросят с насиженного места главы университета. Столько происшествий и все за последний месяц. Это рекорд. Ректор почесал затылок, так и не найдя ни одного логического объяснения всему происходящему. То, что все эти события туго переплетены между собой — сомнений не возникало. Вопрос только: "чем переплетены?" Он вышел из кабинета и нос к носу столкнулся с возмущённым голубоглазым взором молодой Верочки, сердито оглядывающей осколки штукатурки, рассыпавшейся по полу. — И это через два месяца после ремонта! — зашипела она, указывая наманикюренным пальчиком на дырку с сеточкой свежих трещин прямо над дверным проёмом. — Студенты, — всплеснул руками ректор, — сделай, пожалуйста, мне свой фирменный успокаивающий кофе. Девушка насуплено кивнула и гордо удалилась в сторону кофемашины, а Ржанкин решил пройтись. Успокаивающий кофе имел очень интересный запретный ингредиент — чайную ложку коньяка. Без алкоголя на этой работе можно либо уехать с инсультом, либо с дебютом шизофрении в стадии острого психоза. Поэтому иногда даже ректор позволял себе небольшую вольность. Прохладный коридорный воздух немного остудил разгорячённое неприятным разговором лицо. Хотелось курить, но на территории университета это было делать проблематично. Во-первых, если кто-то заметит ректора высунувшегося в форточку с сигаретой — скандала не избежать, а, во-вторых, новые, установленные не так давно пожарные сигнализации порой срабатывали даже на аэрозоли антиперспирантов, какой уж тут дым? Поэтому мужчина направился к лестнице, чтобы покурить на улице в одиночестве, пока у остальных ещё продолжаются занятия. Но не успел он даже спуститься на один пролёт, как услышал жаркий шепот и похожие на всхлипы звуки. Будучи человеком воспитанным — он сначала посмотрел вниз через перила. Но как посмотрел, так и обмер, скрываясь сию секунду обратно. Лисовская стояла в объятьях Райдера. Не то, чтобы это было противозаконно, просто... опять? Опять, мать их, на территории университета? Опять за старое??? Ржанкин даже забыл, зачем вообще шёл. Праведный гнев взметнулся вверх, вынуждая покраснеть не только лицо, но и уши. Ректор чуть расслабил галстук, ощущая как запершило в мигом пересушенной глотке. Но прокашляться он не успел, потому что брошенная Всеволодом Игоревичем фраза "Я люблю тебя, знаешь?" остановила рефлекторный позыв. Ректор, как стоял с открытым ртом, так и сел. Прям на ступеньки. Давление скакнуло с новой силой, только теперь куда-то вниз. Мужчина побледнел и глубоко продолжительно вздохнул, прогоняя заплясавшие перед глазами тёмные пятна. Нет, они точно его в могилу сведут. Любовь у них, ёлки-палки! По-хорошему, надо было оторвать свою задницу от холодного камня и спуститься к парочке, да надавать обоим по шеям, а затем вышвырнуть одного за другим из ВУЗа. Но... Но что-то никак не позволяло этого сделать. Может быть задушенные рыдания студентки? Может быть странное поведение всегда собранного, отстранённого от всего земного, мрачного аспиранта? А может быть внутренний романтик ректора вдруг проснулся и посоветовал не соваться? Да и вообще... Лисовская грозилась сегодня документы из универа забрать, так что, чисто теоретически, она больше не студентка. Ржанкин подпёр щёку кулаком и уставился в стену, невольно вспоминая молодость, начало своей работы, тогда ещё только преподавателем математического анализа, и весёлую, красивую Лидочку — студентку первого курса факультета информатики и вычислительной техники. Тогда они тоже нарушали правила, встречаясь тайком. И так же тайком поженились спустя год их сумасшедшей, пьянящей любви. Только Лидочка требовала всегда чересчур много внимания, как и карьерный рост Валерия Михайловича. Наверное, он всё-таки выбрал неправильный путь, потому что несмотря на успехи в делах и стремительный подъём в гору, счастья дома это не принесло. Постепенно они с женой отдалились друг от друга, а когда Лида рискнула затронуть тему детей — ничего не получилось, потому что Ржанкин оказался бесплоден. Грустно и неутешительно. Лида не захотела заниматься усыновлением, аргументировав это тем, что не сможет полюбить чужого. А три попытки ЭКО оказались плачевными и закончились полным провалом. Мужчина сам не заметил, как погряз в мыслях о собственных семейных невзгодах, от которых обычно отвлекала работа. Но звонкий цокот каблучков выдернул из вороха гнетущих проблем. Перед ним выросла фигура жена, да так и замерла прям посреди лестницы. — А ты чего тут сидишь? — изумилась брюнетка, поднимаясь ещё на ступеньку и вдруг недовольно поджимая губы, — да ещё и бумаги какие-то разбросал. Валерий Михайлович удивленно огляделся и действительно обнаружил раскиданные вокруг печатные листы. Только он хотел было сказать, что это не его, как голос Райдера снизу опередил: — Это моё, простите, сейчас всё соберу. Всеволод Игоревич с энерджайзерской скоростью подобрал все документы и был таков, поглощённый целиком и полностью какими-то только ведомыми ему размышлениями. Ржанкина даже не успела придумать язвительный комментарий по этому поводу, настолько офигела. Да и смысла особо не было. Райдер бы всё равно проигнорировал любой выпад в свой адрес, ему явно было не до этого. Ректор встал и отряхнулся. Его жена скептически оглядела помятые брюки, но в конце концов лишь тяжело вздохнула. — Сегодня не день, а чёрте что, магнитные бури, что ли...— сокрушённо буркнула женщина и поправила на муже пиджак, затягивая галстук. Тот только согласно кивнул. — И не говори, Лида, и не говори... * Скорпы — жаргонное название группы Scorpions