Не для тебя

Верь в меня, так сильно, как Сближает нас с тобой разлука. Верь в меня. Прижмись к плечу и Не произноси ни звука. Верь в меня, как доверяют Листья солнечному кругу. Верь в меня. Не уходи, Останься; протяни мне руку СМЕТАНА band – Верь в меня

А ведь он был готов ради неё на всё. Теперь готов. Теперь на всё. Но, судя по всему, не судьба. Димка вылетел из особняка на мороз и только тогда пришёл в себя. От злости сводило скулы. Парень готов был всё здесь разнести к чёртовой матери, а в первую очередь убить засранца Звягинцева, который снова позарился на Димкину подружку. И если раньше делить девушек с другом было весело, а порой и вообще приходилось на руку, учитывая, что некоторые особы не хотели отлипать после простого перепиха, то с Лесмой всё было иначе. Она ведь не просто подружка. Чёрт... Миронов тяжело дышал, то и дело выпуская из лёгких яростные облачка пара, словно воистину выдыхал злость. Хотелось курить и напиться. Последовательность роли не играла. Блондин огляделся, но в округе все были с вейпами или электронками, ни одного адекватного человека с банальной пачкой сигарет. Чертыхнувшись про себя, парень вернулся в дом и сразу оказался около бара. Нагло взяв со стола бутылку виски, он упал на широкий диван, отшвырнул за спину пробку и отпил прямо из горла. Конечно, Лёха не знал, что Лесма другая, что она не девочка-одноночка. Конечно, стоило представить её иначе. Своей девушкой, например. Конечно, следовало предупредить друга, чтобы даже не думал распускать руки. Но... но, чёрт возьми, никто не принуждал Лисовскую засовывать свой язык в рот парня, которого она видит второй раз в своей жизни. Она элементарно могла оттолкнуть, влепить пощёчину, заорать, в конце концов. А она... а она повела себя так, как обычно вёл Димка. Если появлялась возможность заняться сексом без обязательств – он никогда её не упускал. Вот и Лесма не упустила. Ещё пара жадных глотков и в желудке печёт то ли от того, что Димка окончательно потерял Лисовскую, то ли адское пойло всё-таки уничтожает здоровую слизистую и провоцирует развитие язвы. И лучше бы это была язва, чем убийственная правда. Лесма больше никогда не будет прежней. Она не доверяет ни одному человеку и это не исправить. Больше нет. Больше ничем. Парень мрачно зыркает в темноту, обводя потухшим взглядом танцующих девушек навеселе, подмечая одну блондинку, до охерения похожую на Лесму со спины. Но он ещё слишком трезв, чтобы подкатить к ней. Пока чувства не притупились настолько, чтобы появилось желание отомстить. Да и вообще он был не уверен, что утешиться возможно. Он никогда ещё не любил так безумно, ни одну живую душу. И нахера только признался ей в этом сегодня? Она не оценила! Лишь испуганно хлопала ресницами и отстранялась, а он списал это всё на шок. Признание рвало душу, потому что его бескорыстные чувства только что разбили и втоптали в землю. И так ныло внутри, так жгло, что казалось вместо сердца теперь огромная кровоточащая бездна. Не было границ этой боли. И даже алкоголь её не гасил, не притуплял, наоборот будто обострял и усугублял и без того плачевное положение... Она стала его мечтой. Но мечты очень часто рушатся подобно карточному домику. Ты просто не успеешь ничего предпринять, выход один: набраться терпения и строить заново, защищая даже от лёгкого дуновения ветра со стороны. Но всё не так просто. Даже думать противно, что с ней сейчас делают нахальные руки Лёхи. Димка скривился, силой заставляя себя остаться сидеть на месте и продолжать напиваться. Но сознание то и дело подсовывало дикие картинки, где Лесму раздевают, нагибают раком, наматывают светлорусые волосы на кулак и ожесточённо трахают, как дешёвку, как красивую куклу, которую завтра выбросят на помойку. Это было невыносимо. И снова возгоралась злость. Миронов пил, вздыхал, жмурился, пил... Но становилось ещё гаже. В конце концов, парень осушил бутылку и осоловело уставился перед собой, выпадая окончательно из реальности в мучительные фантазии. Он ненавидел каждого человека в этом доме. Он презирал сам себя. Но желание мстить так и не появлялось, сколько бы его разум не тужился – делать ничего не хотелось, как и причинять Лесме дополнительную моральную боль. Она и так высушена и мертва психически, ей просто будет наплевать. Миронов с горем пополам поднялся, и шатаясь пошёл, точнее, пополз на улицу, опять изнывая от недостатка никотина в своём организме. Он уже был на пороге, когда вспомнил, что его пачка сигарет закончилась, а стрельнуть он собирался у Лёхи, который... ярко вспыхнувшая в мозгу картинка обнажёнки с участием Лесмы и друга спровоцировала жуткий желудочный спазм. Димка сам не понял, как его вырвало. И вырвало не просто выпитым алкоголем, а вырвало на чьи-то дорогущие кроссовки. Человек, застывший напротив, никак не ожидал подобного исхода событий, а когда наклонился над привалившимся к дверному косяку Мироновым – вообще в осадок выпал. Блондин вырубился, находясь наполовину в тепле, наполовину на улице, абсолютно игнорируя похлопывания по щекам и грубое встряхивание. Его безвольное тело втащили внутрь и кинули на пуфик у порога, заботливо прислонив лбом к стене, чтобы не упал. *** POV: Всеволод Твою мать... любимые кроссовки! Неприязненно кошусь на сопящего Миронова, подавляя неконтролируемое желание ткнуть его носом в его же рвоту. Но оставить это тело на морозе не позволяет совесть, поэтому проявляю несвойственное мне благородство и затаскиваю тяжёлую тушу обратно в дом, усаживая прям в прихожей на пуфик. Теперь хотя бы не захлебнётся, если потянет вновь изрыгать остатки содержимого желудка. Ну как можно напиться до такого свинского состояния? И где теперь искать Лесму? Опустим подробности, почему я, как последний верный щенок, следил за ними, благо такси ехало медленно, а я был на машине. Сам не знаю, какого чёрта вообще творю. Может быть действительно пришла пора пересмотреть приоритеты и стать, как минимум, не похуистом? Лесма задела за живое своим "докажи", точно ответку кинула. Справедливо, но бесит. Меня не колеблясь прогнали, вот только снежный взгляд уж слишком красноречиво дал понять, что она хочет, чтобы я остался. Что же женщины за народ такой нелогичный? Ну, если я тебе нужен – скажи прямо, на кой всё усложнять? Искренне надеюсь, что мне не почудилось, и она действительно сама себе противоречила, а то буду выглядеть полным кретином. Вообще никогда подобным не занимался, считал, что бегать за ненормальной бабой выше моего мужского достоинства. И что в итоге имеем? Мало того, что ушёл, когда послали, так ещё и вернулся. Бред... Теперь вот ужратый Миронов заблевал кроссовки. Красота. А вечер всё лучше и лучше однако. Мрачно оглядываю шумный дом, выискивая ближайший санузел. Тот оказывается запертым. Хватаю со стола, мимо которого прохожу, пачку салфеток и осторожно утираю обувь. Жаль, что придётся выкинуть. Они мне нравились. Блин, Лисовская теперь должна мне новые кроссовки. Поднимаюсь на второй этаж и вижу уже знатно так захмелевших людей. Лесмы нигде не намечается, но должна же она где-то быть. Верно? Миронов точно был с ней, я видел их заходящими вместе в дом. Тогда где она? Что-то это всё мне не нравится. Похоже, девушка отчалила в одну из комнат или напилась и уснула в туалете. Никогда не видел Лисовскую пьяной за исключением того случая три года назад. Но интуиция мне подсказывает, что она куда-то влипла и ей срочно требуется помощь. Считай, нутром чую. Поэтому прихожу к единственному логичному решению – принимаюсь методично заглядывать в комнаты. Где-то двери заперты, а где-то уединившиеся парочки, которые даже не поймут, что к ним кто-то зашёл. Случись пожар – не заметят в пьяном угаре. Толкаю очередную дверь, ни на что особо не надеясь, и вижу пренеприятнейшую картину: Лесма лежит на кровати, свесившись головой вниз. Длинные волосы подметают пол. Над ней нависает какой-то шкафоподобный бугай, обнимая за талию. Она крайне слабо реагирует на его касания, почти не сопротивляется, только колени поджимает и вяло удерживает чужую руку. А действия этого козла уже явно пересекают предел приличий, его грязные руки откровенно задирают юбку и касаются бедра. Перед глазами на миг темнеет. Хочется ломануться туда и выкинуть его из окна. Чёрт возьми, Лесма! Радует, что хоть одеты, но даже думать не хочу, чем они могли тут заниматься, пока я все закоулки здесь оббегал. Девушка затягивается сигаретой, освещая на мгновение лицо тлеющей оранжевой точкой и медленно выпускает струйку дыма, клубящуюся у приоткрытых губ и растворяющуюся в темноте. Вот только запах у дыма странный. Не совсем сигаретный. Невольно принюхиваюсь и даже слегка скриплю зубами, озарённый не самой приятной мыслью. Парень, только что наглаживающий её, резко вскидывается на звук открытой двери и его лицо недовольно кривится. – Проваливай. Занято. Лесма косится в мою сторону и по её глазам понимаю, что она ничерта не соображает. Решительно кидаюсь к ней под охреневшим взглядом брюнета, грубо его отшвыривая в сторону. Он с грохотом падает на пол, громко матерясь. – Твою мать, Лисовская! – даже не шелохнулась. На пухлых губах растеклась растерянная улыбка. Она скользит по мне бестолковым взглядом суженных почти до точки зрачков. Снова принюхиваюсь и отбираю у девчонки самокрутку, потому что, чёрт возьми, это даже не сигарета, но во избежание пожара тушу её в стоящем на тумбочке полупустом стакане. Взбешённо зыркаю на уже вставшего парня, который двинулся в мою сторону, но замер, почуяв опасность. Он чуть покачивается, но в целом в пространстве и ситуации ориентируется. – Что за дрянь ты ей дал? Она же под кайфом, нихера не соображает...– голос тих, звенит от напряжения. Выпрямляюсь и чувствую, как левый кулак непроизвольно сжался. Проклятый перелом справа, придётся туго, если амбал двинется на меня всем своим весом. Но мысленно уже представляю, как с упоением отрываю ему руки, ноги, голову и то, чем он обычно ссыт. – Ты кто, блядь, вообще? – парень пренебрежительно вскидывает бровь, но дистанцию держит. Насторожен. Правильно. Лучше перебдеть, чем сразу на рожон лезть. Отвечать не собираюсь, боясь сорваться. Помогаю девушке сесть, но она слишком неустойчива, поэтому приходится снять с себя пальто и надеть на неё, а затем взять хрупкое тело на руки, чтобы не звезданулась носом вниз. Прибить мало. Хрен знает, что она приняла, но это явно не трава. Так накуриться просто нереально. Она прям на руках отключается. Приди я чуть попозже – вполне себе мог наблюдать потрясающую картину сексуального насилия. Тогда, пожалуй, непоколебимость сохранять было бы в разы сложнее. – Я её забираю, а тебе советую сваливать отсюда, как можно быстрее. – В смысле? – не врубается шкаф. – В смысле за распространение и употребление наркотических средств имеется статья в УК РФ. Скажи спасибо, что я сейчас не в настроении беседовать по-другому, – смотрю обеспокоенно на прикрывшую глаза Лесму, – в противном случае, так просто ты бы отсюда хер ушёл. Ещё встретимся, – многообещающе смотрю на обескураженное лицо напротив, не обременённое интеллектом. Если у неё в крови наркотик насильников – ему пиздец. Найду и урою. Внутри всё буквально вибрирует от перенапряжения. Только бы не вернуться и не убить. Только бы не вернуться... Но пересилить себя сложно. Я взбешён и ярюсь ещё сильнее, как только представляю, что с ней могло случиться. Идиотка, блин. Максимально бестолковая идиотка. На нас даже никто внимания не обращает, все слишком поглощены зелёным змием, поэтому выходим из дома без приключений. Правая рука ноет под нагрузкой тела Лесмы, но так насрать сейчас на нормальное сращение перелома, что даже не обращаю на это внимание. Как и на пронизывающий до костей холод. Как только достигаю машины – пытаюсь открыть её, но рук не хватает, потому что одна, как минимум не функционирует нормально. Приходится опустить Лесму в отключке на землю, но она благополучно сползает под колёса. Еле успеваю поймать. Её состояние невероятно беспокоит и по-хорошему ей бы под наблюдение врача. С горем пополам устраиваю девушку на заднее сидение, а сам ухожу вперёд и сажусь за руль. Первым делом после того, как завожу машину, звоню Инге и советую приехать, оценить, так сказать, ситуацию лично. Пусть делает, что хочет, но если на территорию резорта действительно заявятся менты – конец их семейному бизнесу. Наркотики вещь слишком серьёзная, особенно если учесть, что они нелегальны и находятся под особым контролем государства. Сестра не задаёт лишних вопросов. Только отвечает сердито: "Поняла, сейчас будем". Выезжаю с парковки и направляюсь по неоживлённой трассе в сторону города. Периодически поглядываю на притихшую Лесму. Вроде дышит и спит, но всё равно сердце колотится. В больницу лучше в таком состоянии не попадать – будет много вопросов, но а как без больницы? Если кони двинет? Пиздец... практически рычу от безнадёги. И спросить совета не у кого. Последний раз я сталкивался с наркотиками в школе, когда общался с Малининой и Кирюхой. Но они просто отсыпались после такого дерьма, да и не баловались ничем серьёзней кислоты и марихуаны. Здесь же один дьявол знает, чем её накачали. От беспомощности готов орать. Но моя паника благополучно купируется, как только мы въезжаем в черту города. Лесма зашевелилась, приоткрыла глаза и облизнула сухие губы. Я прям в Бога поверил в эту секунду. – Пить, – попросила она. Протягиваю ей бутылку с ледяной водой, которая замёрзла от долгого лежания в машине и сейчас лишь слегка подтаяла. Она жадно пьёт и откидывается без сил на сидение, снова засыпая. Её не смутило, что она в машине, куда-то едет, а за рулём я. Но по крайней мере появляется надежда, что всё обойдётся. Подъезжаем к дому и, наконец, выдыхаю. Меня трясёт. От страха за неё трясёт. Оглядываюсь на девушку, она удобно устроилась на сидении, подтянула к груди колени и мирно сопит. Надеюсь, оклемается. Выхожу из машины, чуть успокаиваясь на свежем воздухе, и закуриваю. Понемногу стальные объятья паники разжимаются и отпускают. Какое-то ненормальное спокойствие теперь затапливает каждую клетку тела. Наконец-то беру себя в руки, принимая тот факт, что Лисовской больше ничего не угрожает. Я успел вовремя. Сигарета заканчивается слишком быстро, но этого хватает, чтобы остаться в адеквате. Вытаскиваю девушку из салона, блокирую машину и снова подхватываю на руки. Она прижимается лбом к моей щеке, а я вдыхаю запах её волос, пахнущих кокосом, и губы трогает лёгкая улыбка. Больше не отпущу. Пусть и не мечтает. Хоть злость ещё и кипит в венах, но её уже ничтожно мало, она уступает место нежности. Слишком много херни Лесма умудрилась натворить. Отныне будет жить по моим правилам. Сам не замечаю, как оказываемся в квартире. Отношу девушку в спальню, укладываю на кровать, осторожно разуваю и укрываю пледом. Она тут же сворачивается в клубок, подобно котёнку, а я ловлю чёртово умиление. Сегодня мне предстоит тяжкая ночь, но главное, что она в безопасности. *** Стоило ли пройти весь этот путь ради того, чтобы сейчас видеть её нахмуренный лобик, плотно сомкнутые губы и желать лишь одного... Чтобы ей перестали сниться кошмары. Чтобы она перестала так мучиться. Рядом с Лесмой мир не такой тоскливо блёклый, заполненный гнетущей тишиной и одиночеством. Он словно приобретает краски. Рядом с Лилей было не так. Рядом с Лилей было иначе. Молчание являлось нашей обоюдной созависимостью. Тогда казалось, что нам не требуется общаться, чтобы понимать мысли друг друга, а сейчас внезапно снисходит озарение – нам просто нечего было друг другу сказать. Каждый из нас страдал обособленно и это разделяло, отдаляло, не давало ни единого шанса быть вместе. А с Лесмой... Тяжело вздыхаю, неотрывно следя за её дыханием. С Лесмой мы страдаем вместе. Плохо ей – плохо мне. И наоборот. Она крайне чутко реагирует на любую смену моего настроения. Она понимает, когда следует коснуться, а когда следует затихнуть и провалиться в момент. Она не угнетает своей болью, как это делала Лиля. Муки Маяковской захлёстывали собой каждый уголок нашей прежней квартиры. И я верил, что способен её спасти. Но по итогу всё сложилось так, как сложилось. Виктор заставляет её улыбаться, как я заставляю улыбаться Лисовскую. Лесма мне верила. Безоговорочно. И не требовала никогда доказательств. За исключением вчерашнего вечера. Но это было брошено из слепой вредности. А Лиля всегда опасалась, хоть и старалась изо всех сил быть той, кто мне нужен. Но мы ошиблись. Это не плохо. Теперь не плохо. Если разбитое Маяковской сердце было платой за то, чтобы пройти весь этот тернистый путь и всё-таки вернуться к истокам, к тому, с чего начал, значит это имело смысл. И этот смысл сейчас спит в моей постели, ещё не подозревая о том, где она находится. И теперь мне страшно ещё от того, что Лисовская всё же может пойти на поводу у гордости и не простит. Мы с ней потеряли так много и в то же время так много приобрели. Я хочу узнать её. Хочу дотянуться до каждого плохого воспоминания и попытаться его обезвредить. Хочу понять, что всё-таки повлияло на неё, раз улыбка стала единственным оружием против враждебного мира. Я просто хочу быть тем, кому она снова начнёт доверять. Хватит недосказанности. И, пожалуй, наступило время тоже открыться ей. Рассказать всё. Всё своё прошлое. Рука сама тянется ко лбу и касается заживающей ссадины, оставленной пулей. Что бы ни случилось – больше это не повторится. Я нашёл в себе силы жить дальше и теперь хочу, чтобы Лесма тоже нашла. Неудачная попытка суицида не просто была моей самой большой ошибкой, это был акт неимоверной трусости. Если бы Инга не успела – сейчас Лесма всё ещё была бы в стенах того треклятого дома в лапах беспринципного негодяя. Это бы точно её сломало окончательно. Моя смерть повлекла бы за собой ряд жутких событий и в итоге смерть Лесмы. Уверен. А она должна жить, и если ради этого мне требуется тоже жить – я обязан не сдаться. Откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза, упираясь щекой в кулак. Усталость берёт своё. Сам не замечаю, как проваливаюсь в сон. *** Меня будит тихий мат и скрип открывающейся двери. Резко подскакиваю со стула, успевая увидеть только мелькнувший в тусклом свете ночника светлый хвост. Тут же несусь следом, но Лесма замечает меня и запинается об ковёр. С глухим грохотом она падает на пол, сильно прикладываясь лбом о журнальный столик. Я даже зажмурился на мгновение, решив, что убилась. Дура неуклюжая. Иначе никак. Подбегаю к ней и пытаюсь помочь, но меня яростно отпихивают. Приходится применить силу и бесцеремонно тряхануть девушку, чтобы угомонила свои метания. Но Лисовскую это только злит. Она вспыхивает и толкает меня в плечо, усаживаясь на ковре и утирая кулаком сочащуюся кровью ссадину. Класс... разбила лоб, молодец. Волнение на моём лице сменяется на скучающее выражение, жду пока перебесится и только затем хватаю её, перекидываю через плечо извивающееся и беспорядочно колотящее кулаками по моей спине тело, и волоку её в коридор, откуда впихиваю в ванную, предусмотрительно запирая следом за собой дверь. Яркий свет режет глаза, от чего Лесма щурится и пятится спиной, упираясь пятой точкой в раковину, затравленно глядя на меня снизу вверх. Моё молчание пугает её сильнее, чем если бы я орал. – Отпусти меня, – предпринимает попытку поговорить, еле сдерживаясь, чтобы снова не развопиться. – Я с наркоманками переговоры не веду, – отбриваю холодно, чётко. Она уязвлённо морщится, но продолжает упрямо смотреть мне в глаза, гордо вздёрнув подбородок. Ну хоть пришла в себя, слава Богу. Уже легче. – А мне и не надо, чтобы ты со мной разговаривал! Мне похуй на тебя и твоё мнение! Ты для меня сдох. Больно, но сдерживаюсь, чтобы не залепить ей отрезвляющую оплеуху, ведь понимаю, что всё это дерьмо из-за меня и сейчас за неё говорит алкоголь, подогревающий обиду и гнев. Это я уничтожил Лесму, растоптал, превратил в нечто, в жалкую пародию человека, в тень. И этот броский тёмный макияж, попытка отчислиться, сломанный нос Вали, откровенный флирт с парнями, наркотики – это всё я. Это её протест, она пытается демонстрировать, что внутри она обугленная, сожжённая дотла. Но я-то знаю, что внутри она всё ещё светлая, нежная, любящая девушка, от которой я когда-то потерял голову и которую непростительно унизил. Мне хочется смыть с неё всю краску, залечить все её раны, дать надежду, любить её, как когда-то любил. Я помню её совершенно другой, чуткой, ласковой, мягкой, податливой. Но сейчас передо мной загнанный в угол забитый зверёк. Сейчас я понимаю, что всё-таки руины её души гораздо острее, чем казалось на первый взгляд. Бросаю на неё усталый и крайне обеспокоенный взор, вытягиваю из шкафчика аптечку, открываю её, доставая перекись и бинты. Ссадина над бровью, скрытая чёлкой не так уж и глубока, но всё ещё кровит. – Что за кретин к тебе приставал в резорте, и какого хера ты так накачалась? – задаю осторожные вопросы, смачивая бинты обильно перекисью, но, думаю, она улавливает плохо скрытую ярость в голосе. Лесма кривится, усаживаясь на бортик ванной. – Лесма? – Я не принимаю наркотики, мне что-то подмешали в Маргариту, кажется... – девушка нервно закусывает губу, затем на миг её лицо проясняется, – Лёха подмешал, а потом предложил покурить. И всё это на глазах у Димки. Он теперь меня ненавидит. Обидно на самом деле, я доверяла Миронову, рассказала обо всём, что было между нами, о ребёнке... Чёрт... голова болит... Как ты меня нашёл? Ничерта не помню... Она снова морщит нос, её речь бессвязна, в серых глазах закипают слёзы. Ещё не оклемалась до конца. Но больше бесит то, что она доверяла говнюку Миронову, который всё это и запустил вместе с Денисовой. – А ему ты нахера такое рассказываешь? Он тебе кто? – Он? – Лесма ядовито усмехается, сощуриваясь и глядя прямо мне в глаза, как будто сейчас плюнет, – он просто мужик, который меня трахал. Ты же не забыл, что я шлюха! Теперь я оправдываю своё звание? Вместо ответа резко прижимаю к ссадине на её лбу мокрый бинт, стискивая до скрипа зубы. Она громко взвизгивает, но не даю ей дёрнуться и отстраниться, сжимая в кулаке здоровой руки её волосы на затылке, а второй вдавливая в нежную кожу перекись. Я жалею о том, что сказал ей тогда в аудитории в порыве необъяснимой ревности. Наверное, это и послужило толчком ко всем жутким развивающимся далее событиям. И если бы не Инга – сейчас я бы не стоял рядом с Лесмой, пытаясь обработать её раны. Конечно, Лисовская понятия не имеет, насколько дерьмово я себя чувствовал и как сильно переживал, конечно, она не знает, что я почти застрелился, конечно, она вообще ничерта обо мне не знает. Ну и кто в этом виноват? Разве не я сам? Она всё ещё думает, что я грёбанный эгоист, которого тупо мучает совесть. А я не просто эгоист с безумным чувством вины, я идиот, который всё ещё безропотно любит и продолжает себя корить. И даже ошибись она миллион раз, переспи из вредности по глупости с сотней парней – я всё равно буду её любить. Ведь она, как и я, продолжает уничтожать себя, доводить до кондиции, потому что слишком сильная и сдаться ей пока не хватает духу. А мне хватило. Проблема в том, что я прекрасно представляю, чем это в конце концов может обернуться, к чему может привести вина. Я не хочу больше никогда терять эту сломленную девушку. Всё-таки Райдеры отравляют всё вокруг, но вот любят искренне до изнеможения, до сжигания души. Я уже обратил Лесму, открыл её тёмную суть, и пути назад нет. Я могу только подать руку помощи и попытаться вытянуть её со дна той могильной пропасти, куда она сама себя загоняет. Только захочет ли она? Наконец убираю бинт и оглядываю побелевшую ссадину, осторожно дуя на неё, чтобы облегчить неприятные ощущения. Затем заклеиваю пластырем. – Ты просто дура, Лисовская, но это поправимо! – шиплю яростно, включая воду. Она недоумённо косится в мою сторону и осторожно трогает пластырь на лбу грязной рукой, на что несколько грубо шлёпаю её ладонью, чтобы не лезла. – Неужели тебе не противно быть рядом со мной после всего, что ты обо мне сегодня узнал? – удивление неподдельное. Отрицательно качаю головой, беря её пальцами за подбородок и проникновенно заглядывая через глаза в самую душу. – Я ведь люблю тебя, идиотка. И знала бы ты, сколько херни я успел натворить за всю свою жизнь. Все люди не без греха. И мне откровенно насрать, со сколькими мужиками ты успела переспать, чтобы окончательно потерять к себе самоуважение. Я прекрасно понимаю, почему ты это творила. Как и с наркотой. Это я тоже могу понять. Она шумно хлюпнула носом, не веря до конца в то, что услышала. – Но… – Никаких «но». Лесма, просто хватит. Мы уже достаточно сделали для того, чтобы испортить себе жизнь. Это было в последний раз, усекла? Я больше не позволю тебе так себя изводить. И больше не буду извиняться. Ты и так всё знаешь. Мне, к сожалению, никто кроме тебя не нужен, и, если ты готова забыть прошлое и остаться со мной навсегда, тогда добро пожаловать домой. Если же ты выбираешь путь наименьшего сопротивления и хочешь дальше мыкаться по притонам, ну что же… тогда, как это ни печально признавать, больше я бегать за тобой не буду. Оставлю в покое и пошлю нахер. Это будет только твой выбор. Я отпущу. Но помни, что твоё решение сделает несчастными нас обоих. Она задумчиво закусила губу и стиснула крепче пальцами край ванны. Я видел, что внутри неё идёт борьба. Внутренняя тьма всё ещё хочет отомстить, стереть в пыль, не позволяет доверять, но светлая часть, та Лесма, от которой я буквально сходил с ума, уже подняла голову и сопротивляется. Она ведь чувствует, что я люблю её. И сейчас я признаю это открыто, без страха и тени печали. Сейчас я готов на то, на что не решился бы никогда прежде. Кажется, я действительно поставил ей ультиматум. И независимо от того, что она ответит – я блефую. Никогда, чёрт возьми, я не смогу отделаться от этой болезненной привязанности к ней. И отпустить тоже не смогу. Она – не Лиля. Маяковская меня не любила, там не было даже шанса. А Лесма любит. И только она любит. Больше никто. Так зачем усложнять? – А если я больше не люблю тебя? – тихо, вкрадчиво, оголяя душу до плещущейся на самом дне глаз боли. – А это так? – выразительно поднимаю бровь, невольно замечая, что в груди дико заныло. Хочет соврать, но не может. Отрицательно качает головой и закрывает лицо руками, громко всхлипывая. – Твою мать, Райдер, почему ты не сказал мне этого раньше??? Зачем позволил сорваться и наделать такое? – вопит она, но вместо ответа просто крепко прижимаю её к своей груди, зарываясь носом в мягкие волосы. Её сотрясают рыдания, она выплёскивает из себя всё ту гниль, которая копилась там последние несколько месяцев. А я не успокаиваю, даю выреветь всю свою обиду и злость. Когда слёзы иссекают и остаются лишь сдавленные судорожные всхлипы, отрываю её от себя и грустно улыбаюсь. – Я говорил, но ты не хотела слышать. Не была готова. Она нервно закусывает нижнюю губу и в последний раз всхлипывает. Утираю грязные дорожки потёкшей косметики и только качаю головой. – Я люблю тебя, Лесма. Только тебя. И никого никогда ещё так не любил. – Даже ту рыжую девушку, снимок которой ты хранишь в книге Мураками? – шепотом осведомляется она, шмыгнув грустно носом, а я на секунду прихожу в замешательство. Откуда она вообще про это знает? Но, к счастью, быстро беру себя в руки и снова улыбаюсь. Знала бы она, чьё фото теперь находится у меня под подушкой. – Даже её. И снова обвиваю её руками, прижимая к себе. Господи, ну почему люди такие идиоты? Целую спутанные волосы даже сейчас пахнущие кокосом, ощущая, как тонкие руки обнимают в ответ. Действительно, подобного я никогда не испытывал. Это единственный человек, с которым мне хочется жить, создавать семью, рожать и воспитывать детей. С ней я вижу своё будущее, с другими – нет. И я оплачу ей учёбу там, где она захочет, дам шанс получить необходимое образование, подниму со дна, восстановлю её душу. Я всё отдам, лишь бы она была счастлива. Лесма успокаивается и даже затихает. Не сразу понимаю, что она снова отключилась, видимо, действие наркотика ещё не прошло. Отношу её обратно, снова укладываю на кровать, снова укрываю. Но сейчас её сон немного отличается от того, что был до этого. Теперь на её лбу нет морщинок, теперь дыхание ровное, лицо умиротворённое. Это радует. Выхожу из спальни, опускаясь на диван и беру со столика, брошенного там Мураками. На нужной странице выпадает фотография Лили. Смотрю в некогда любимые синие глаза и впервые свободно вздыхаю, понимая, что отныне чувства к Маяковской для меня не больше чем воспоминание. Я наконец-то свободен от неё. И больше не больно. Невольно прислушиваюсь к мерному сопению за стеной и, кажется, улыбаюсь. Теперь надо мной имеет власть лишь одно живое существо на планете. И сейчас она близко, спит, и её не мучают кошмары. Больше нет, я прогоняю дурные сновидения. Вновь смотрю на Лилю и без сожаления рву снимок на четыре части. Хватит дурного влияния Маяковской на мою судьбу. Из-за глупой привязанности и разбитых надежд, уязвлённого эго я чуть всё не просрал. Но повторно такой ошибки я не совершу. И следующий вдох оказывается самым полным, самым свежим, самым чистым. Лёгкие наконец-то дышат так, как должны дышать у здорового человека. И даже не хочется больше курить. Я наконец-то волен жить так, как мечтал с детства. Я наконец-то смогу засыпать и просыпаться без сожаления или стыда. Я наконец-то уверен, что никогда не предам самого себя и близких мне людей. Теперь для меня имеют значение лишь льдистые глаза, наполненные тягучим серебром. Теперь у меня есть Лисовская. Откидываюсь на спинку дивана, ощущая в теле безупречную лёгкость. На часах четыре утра, за окнами уже синеет, ночь отступает, а вместе с ней и Лиля уходит во тьму. Навсегда. Теперь навсегда. Спасибо, Лесма, ты меня исцелила. Конец POV: Всеволод