Часть 2
4 декабря 2020 г., 00:44
Никогда прежде Чифэнь-цзунь не испытывал столь безмерного, парализующего волю ужаса. Ужаса, замешанного не на страхе перед врагом или порождениями тьмы, а на осознании непоправимости содеянного собственными руками. Лишь за одного человека в этом мире Не Минцзюэ мог переживать с подобной силой — за родного брата, беспомощного Не Хуайсана. Но сейчас, судорожно вытаскивая из ледяного пруда бессознательное тело названного диди, глядя на зияющую в его груди рану, он с пугающей ясностью осознал масштаб катастрофы.
Едва Цзинь Гуанъяо скрылся под водой, Минцзюэ сорвал с себя тяжелые верхние одежды. Бросив их прямо на каменные плиты, он рыбкой нырнул следом, в мутную от крови и ила воду, и выволок хрупкое тело на поверхность. Не теряя ни мгновения, Чифэнь-цзунь завернул пострадавшего в серую дорогую ткань, подхватил на руки и запрыгнул на клинок Бася. Сабля взревела, рассекая воздух, и взмыла над башней Золотого Карпа, оставляя внизу переполох и смятение.
— Мэн Яо! — он легонько похлопал младшего по щеке, но тут же едва не одернул руку: тонкая кость скул оказалась покрыта едва заметными, словно золотая пыльца, чешуйками. — Мэн Яо!
Голова Ляньфан-цзуня безжизненно запрокинулась, открывая вид на длинную, пульсирующую болью шею. Но Чифэнь-цзунь не сдавался, сжимая ношу крепче, чувствуя, как сквозь слои ткани сочится теплое, липкое.
— Мэн Яо, чтоб тебя! Открой глаза! Если не ради себя, то хотя бы во имя своей матери! Диди…
Не Минцзюэ сам не понял, что подействовало: ощущение стремительного полета, резкие хлопки по бледным щекам, упоминание покойной госпожи Мэн или столь неожиданно сорвавшееся с губ обращение. Но Ляньфан-цзунь вдруг дернулся, с хриплым, рвущимся из горла кашлем извергая воду. Глаза, полные боли и шока, распахнулись, встретившись с напряженным взглядом Минцзюэ.
— Дагэ… — вместе с остатками воды с уголка губ скатилась тонкая алая нить.
— Не смей, — резко перебил Чифэнь-цзунь, заставляя голос звучать твердо, хотя внутри все дрожало. — Не смей отключаться. Мы почти долетели до Нечистой Юдоли. Держись.
— Цзинь Гуаншань… — Мэн Яо слабо, словно птенец, ухватился побелевшими пальцами за ворот нижнего ханьфу старшего брата. — Второе солнце… бумаги… доказательства спрятаны в моем… гуцине…
— О чем ты? — брови Не Минцзюэ сошлись на переносице, а сердце забилось быстрее, предчувствуя неотвратимую беду.
— Гуаншань задумал убить… тебя и эргэ… — глубокая скорбная складка залегла меж бровей умирающего заклинателя. — Глава Молин Су… наемник…
Ярость вспыхнула с новой силой, заставляя пальцы на рукояти Бася побелеть. Су Шэ. Изгнанный с позором из Облачных Глубин за предательство во время Аннигиляции, он не просто затаил обиду, но и основал собственный орден, слепо копирующий клан Лань. А теперь, значит, продался Цзинь Гуаншаню. Чего еще ожидать от труса, решившего использовать внебрачного ребенка, чтобы убрать глав великих орденов? После смерти Минцзюэ место главы занял бы Хуайсан — блестящий дипломат, но полный профан в боевых искусствах. А место Сичэня перешло бы к Лань Ванцзи, до сих пор скорбящему по погибшему Старейшине Илин; даже старейшина Лань не смог бы ничего поделать с этой скорбью. В случае же провала все «заслуги» легко возложили бы на хрупкие плечи бастарда.
Вот только Цзинь Гуаншань не предполагал, что шантажом сломить сына не удастся. Мэн Яо собрал собственный компромат, сохраняя шаткое положение на краю пропасти. На руках Чифэнь-цзуня заклинатель закашлялся, пачкая алым серые одежды.
— А-Яо… — вырвалось прежде, чем Минцзюэ успел подумать. Оба заклинателя вздрогнули: глава Не — от внезапной нежности в своем тоне, Гуанъяо — от того, как его имя прозвучало из уст того, кто только что желал ему смерти.
— Потерпи, А-Яо, мы уже почти на месте.
Но Мэн Яо не услышал. Рука, до локтя покрытая полупрозрачными чешуйками, безвольно соскользнула вниз, оставляя в воздухе дорожку рубиновых капель. Когда клинок пошел на снижение над шпилями Нечистой Юдоли, тело Цзинь Гуанъяо вновь обрело прежний человеческий облик, будто последние силы ушли на то, чтобы скрыть постыдную тайну даже в беспамятстве.
***
В тронном зале царила напряженная тишина, нарушаемая лишь гулом ветра за окнами. — Немедленно отправьте отряд в Башню Золотого Карпа, — Чифэнь-цзунь сжал подлокотники трона так, что дерево жалобно затрещало, сохраняя отпечатки его пальцев. — Заберите оттуда Не Хуайсана и всех адептов Цинхэ. И доставьте мне цинь Ляньфан-цзуня. Любой ценой, без лишнего шума. — Слушаемся, — отряд заклинателей поклонился и бесшумно исчез за дверями, оставляя главу наедине с мрачными мыслями. Спустя несколько мгновений в зал вошел пожилой лекарь с осунувшимся лицом. Он отвесил почтительный поклон и приблизился, ожидая позволения говорить. — Ну? — Не Минцзюэ едва усидел на месте, сдерживая рвущийся наружу гнев и тревогу. — Глава клана, состояние господина Цзиня было критическим, — голос лекаря звучал ровно, но в нем слышалась глубокая усталость. — Промедление хотя бы на одну палочку благовоний — и мы не смогли бы его спасти. — Что с ним? — Минцзюэ подался вперед, хищно впиваясь взглядом в целителя. — Сейчас ему необходимы покой и отдых. У господина Цзиня наблюдается сильнейшее искажение ци, спровоцированное чем-то извне. Природа этого воздействия пока не ясна. Рана в груди затянется в ближайшее время, но для исцеления требуется передача духовной энергии. Любые практики, кроме медитативных, молодому господину противопоказаны. Без постоянной подпитки заживление будет идти недопустимо медленно. Сейчас он спит — травяной отвар подействует еще пару часов. — Можете идти, — голос Чифэнь-цзуня стал мрачнее грозовой тучи, но прежде чем лекарь успел откланяться, он остановил его. — Я могу его навестить? Пожилой заклинатель обернулся, и в его мудрых глазах мелькнуло нечто похожее на печальное понимание. — Вы его названный брат, господин Не. Возможно, ваше присутствие окажет благотворное влияние. Но прошу, если решите передавать ци, делайте это ровными, небольшими порциями. Господин Цзинь — непростой заклинатель, его меридианы сейчас крайне уязвимы. И еще, глава клана… не сочтите дерзостью, но советую вам не давить на него. Я помню того Мэн Яо, который следовал за вами незримой тенью, помогал сверх сил, спасал жизнь и был надежным щитом. Сейчас от того юноши почти ничего не осталось. — Ты хочешь сказать, что я виноват в этом? Тем, что изгнал его? — тяжелые слова дались с трудом, но Чифэнь-цзунь не привык прятаться от правды. Лекарь склонился ниже. — Покорный слуга ни за что не дерзнул бы укорять господина. Чья здесь вина — ведомо лишь Небесам. Но могу сказать одно: молодой господин Цзинь испытывает к вам нечто гораздо большее, чем братские узы и уважение, хоть и пытается отчаянно это отрицать. Потомки народа воды — создания хрупкие по своей природе, но гордые и несгибаемые характером. Осмелюсь попросить не действовать сгоряча.***
Не Минцзюэ ступал почти неслышно, стараясь не потревожить звенящую тишину лазарета. За плотно задернутыми занавесями царил уютный полумрак, а прозрачные завеси на каркасе кровати окутывали раненого заклинателя серебристым коконом, отгораживая от жестокого внешнего мира. Приблизившись, глава Не осторожно отодвинул край тюля. Бледный, словно выточенный из лунного камня, Мэн Яо лежал на белоснежных простынях. Волосы распущены и аккуратно разложены по обе стороны головы, на лбу — там, где раньше сияла киноварная точка, — пролегла глубокая страдальческая складка. Чифэнь-цзунь опустился на край ложа и пригляделся. По неясной причине чешуя не сошла полностью: от шеи тонкая золотистая россыпь поднималась на скулы, образуя причудливый мерцающий узор, похожий на драгоценную инкрустацию. Ведомый неожиданным, неясным порывом, Не Минцзюэ протянул мозолистую ладонь и коснулся чешуек, ожидая ощутить склизкий холод. Но вместо этого по руке разлилось пульсирующее, живое тепло. Пальцы благоговейно очертили края чуть суховатой, но удивительно приятной на ощупь кожи. И едва прикосновение стало более уверенным, крохотные чешуйки отозвались — засветились мягким золотистым сиянием, а комнату заполнил тихий перезвон, похожий на звон нефритовых подвесок. Дивное звучание исходило от измененной плоти Цзинь Гуанъяо, словно тело его пело колыбельную. Не Минцзюэ вздрогнул, когда его кисть перехватила слабая, почти невесомая ладонь. Тонкие перепончатые пальцы сомкнулись, безмолвно умоляя не прекращать неожиданную ласку. Бессознательный заклинатель тихо, едва уловимо повернул голову навстречу теплу. С пересохших, бледных губ сорвалось одно-единственное слово, но произнесено оно было с такой пронзительной надеждой и тоской, что Чифэнь-цзунь впервые за долгие годы ощутил, как предательски щиплет в глазах. В этом кратком зове слилось все: и страх, и прощение, и отчаянная мольба о защите. — Дагэ… Именно в этот момент Не Минцзюэ понял с кристальной ясностью: Мэн Яо он больше никогда и ни за что не отпустит.
