Часть 4
12 сентября 2021 г., 13:49
— У дагэ, должно быть, остались вопросы к саньди? Дагэ может спросить всё, что захочет. Саньди нечего больше скрывать.
На лицо Не Минцзюэ набежала хмурая тень. Он молчал несколько долгих мгновений, собираясь с мыслями, перебирая в уме десятки вопросов, что терзали его с того самого мига, как тело Мэн Яо преобразилось в водах пруда. Наконец он заговорил — глухо, тщательно подбирая слова, будто ступая по тонкому льду:
— Цзинь Гуаншань знал? О твоей природе?
Мэн Яо издал короткий, лишенный всякого веселья смешок — сухой, как осенний лист, хрустнувший под сапогом. Пальцы машинально коснулись чешуек на предплечье, заставляя их вспыхнуть слабым золотым мерцанием, словно тлеющие угли.
— Знал? О, дагэ... — голос младшего заклинателя дрогнул, наливаясь застарелой, въевшейся в кости горечью. — Он построил на этом всё. С первого дня, как я переступил порог Башни Золотого Карпа, с той самой минуты, когда преклонил колени перед ним в надежде обрести отца. Знаешь, что он сказал мне тогда? «Твоя мать была красивой женщиной. Жаль, что ты унаследовал не только её лицо, но и её грязную кровь». Он знал о чешуе ещё до того, как я сам осознал, что со мной происходит. Ему доложили служанки — видели, как у меня перепонки между пальцами проступают во сне. Доложили не мне, не лекарю, а ему. И он пришёл. Не чтобы утешить, не чтобы защитить. Он пришёл, чтобы сказать: «Теперь ты принадлежишь мне целиком, А-Яо. Одно моё слово — и тебя будут препарировать, как диковинного зверя».
Губы Цзинь Гуанъяо искривились в горькой усмешке, а пальцы сильнее сжали край одеяла.
— Ты хоть представляешь, какое оружие попало ему в руки? Сын проститутки, полукровка, нелюдь. Я ведь не просто бастард, дагэ. Я — ходячий позор клана Цзинь, живое доказательство того, что глава великого ордена спутался с водным народом и породил чудовище. Стоило только кому-то узнать, что по материнской линии я унаследовал кровь русалов, — и меня уничтожили бы. Не изгнали, не лишили титула, не заперли бы в темнице. Меня стерли бы с лица земли, как грязное пятно с парадного ханьфу. Разобрали бы на части, изучая каждую чешуйку, каждый плавник, каждый орган. Ты знаешь, сколько заклинателей мечтают заполучить в свою коллекцию «жемчужину Инлуна»? Живую или мёртвую — им без разницы.
Не Минцзюэ стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном под кожей. Кулаки сжались, ногти впились в ладони до побелевших отметин.
— Он шантажировал тебя этим? — вопрос прозвучал как утверждение, как приговор, который Чифэнь-цзунь уже вынес в своей душе.
— Каждый день, — Мэн Яо прикрыл глаза, и на его лице проступила печать смертельной, нечеловеческой усталости. — Каждый проклятый день, дагэ. С утра до ночи, в каждом разговоре, за каждым приказом стояла невысказанная угроза. «А-Яо, будь добр, организуй приём для старейшин — и проследи, чтобы вино было лучшим, а язык служанок — коротким. Ты же знаешь, как быстро расползаются слухи о тех, у кого под одеждой прячется чешуя». «А-Яо, этот зарвавшийся заклинатель слишком много болтает о нечисти в человеческом обличье. Разберись с ним, пока он не начал задавать вопросы о твоей привычке прятать руки под перчатками». «А-Яо, не хочешь ли прогуляться к озеру? Ах да, ты же не можешь — вдруг ноги превратятся в хвост на глазах у всей Башни. Какая жалость».
Он передразнивал интонации отца с такой убийственной точностью, что у Минцзюэ мороз пробежал по коже. В каждом слове сквозила ядовитая смесь притворной заботы и неприкрытого презрения — фирменный почерк Цзинь Гуаншаня.
— Он никогда не угрожал напрямую, о нет. Он улыбался, хлопал меня по плечу на глазах у всех, называл сыном — и каждое ласковое слово было пропитано ядом похлестче змеиного. Ему нравилось смотреть, как я извиваюсь, выполняя его приказы, как я бледнею и вздрагиваю от каждого его приближения, зная, что в любой момент он может уничтожить меня одной-единственной фразой, брошенной невзначай за ужином. «Вы знаете, почтенные старейшины, а ведь мой А-Яо унаследовал от матери не только красоту, но и пару очаровательных плавников. Не желаете ли взглянуть?»
Глава Цинхэ слушал, и внутри у него закипала холодная, беспощадная ярость. Не та слепая, что застилает глаза алым и заставляет крушить всё вокруг без разбору. Иная — расчётливая, ледяная, до звона в ушах. Она требовала не немедленной расправы, а долгой, выверенной, выстраданной мести. Такой, чтобы Цзинь Гуаншань успел прочувствовать каждую крупицу страха, что годами вливал в собственного сына.
— Он приказал тебе сблизиться со мной и Лань Сичэнем? — спросил Минцзюэ, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто.
— Да. С тобой, с Эргэ, с Не Хуайсаном. С любым, кто мог быть полезен. «Стань им незаменимым, А-Яо. Влезь в их сердца так глубоко, чтобы они не могли дышать без тебя. Привяжи их к себе тысячью нитей — дружбой, долгом, благодарностью, чем угодно. А когда придёт время, ты поможешь мне их устранить. Одного за другим». — Губы младшего заклинателя сжались в тонкую линию. — Вот только он не учёл одну вещь. Мы, русалы, не умеем играть чувствами. Мы не созданы для этого. Если мы привязываемся — то навсегда, всеми внутренностями, каждой клеткой тела. Если любим — то без остатка, без оглядки, без права на отступление. Я не смог предать ни тебя, ни Эргэ, ни А-Сана. Я пытался — видит Небо, я пытался убедить себя, что это лишь игра, лишь способ выжить. Но когда дошло до дела... я не смог.
Он замолчал, тяжело дыша, а потом продолжил — тише, глуше, словно вытаскивая слова из самой глубины истерзанной души:
— И тогда Гуаншань напомнил мне, что случится, если правда о моём происхождении выплывет наружу. Не просто позор, не просто изгнание, дагэ. Меня бы убили. Медленно и показательно, в назидание всем, кто посмеет скрывать свою нечеловеческую кровь. Привязали бы к столбу на главной площади и вспарывали бы шкуру пласт за пластом, пока не добрались бы до костей. И он стоял бы в первом ряду с выражением скорбной отеческой печали на лице, попивая вино и причитая: «Ах, какой позор для моего дома».
Не Минцзюэ смотрел на него не отрываясь. В груди росло, ширилось понимание — горькое, обжигающее, невыносимое. Каждый поступок, каждая ложь, каждая подлость, которую он с такой яростью приписывал Мэн Яо все эти годы, — всё это было продиктовано не амбициями, не жаждой власти, а животным, отчаянным, липким страхом за собственную жизнь. И даже в этом аду названый брат умудрился сохранить крупицы верности тем, кто стал ему по-настоящему дорог.
— Поэтому ты собирал компромат на него, — сказал Чифэнь-цзунь, и это был не вопрос. — Бумаги в гуцине.
— Да. Я знал, что рано или поздно он решит от меня избавиться. Отравить, подставить, отправить на верную смерть под видом почётной миссии. Единственный способ выжить — стать полезным настолько, чтобы моя смерть обошлась ему дороже, чем моя жизнь. И одновременно собирать доказательства его преступлений. Компромат на Цзинь Гуаншаня, на Су Шэ, на всех, кто участвовал в заговоре. Я годами копил эти бумаги, словно крыса тащила в нору объедки, — по крупице, по клочку, по обрывку письма. — Мэн Яо перевёл дыхание и поднял на Минцзюэ полные боли, покрасневшие глаза. — Я не пытаюсь оправдаться, дагэ. Я не святой. Я совершил много такого, от чего Небеса содрогнулись бы. Убивал, лгал, предавал, втирался в доверие и использовал людей. Я знаю, что ты никогда не сможешь смотреть на меня по-прежнему. Но клянусь памятью матери — единственного существа, любившего меня без условий и оговорок, — я никогда не желал зла ни тебе, ни Эргэ, ни Хуайсану. Только не вам. Только не...
Он осекся, не в силах продолжать. Голос сорвался в сиплый шёпот, плечи затряслись, а по щекам покатились слёзы — не те, что он привык сдерживать годами, а настоящие, горячие, солёные, разъедающие остатки фальшивых масок.
Не Минцзюэ молча смотрел на него, чувствуя, как внутри рушится последняя стена. Та, что он воздвиг после изгнания Мэн Яо из Нечистой Юдоли. Та, что помогала ненавидеть. И сейчас, глядя на сломленного, дрожащего, обескровленного названого брата, он понял — стены больше нет.
Молча, без единого слова, он поднялся, подхватил Цзинь Гуанъяо на руки и двинулся прочь от кровати.
— Дагэ? — Мэн Яо вздрогнул от неожиданности, рефлекторно ухватившись за плечи старшего брата. — Что ты делаешь? Куда ты...
— В купальню, — голос Чифэнь-цзуня прозвучал ровно, но в нём угадывалась непривычная мягкость, словно сталь, обёрнутая бархатом. — Ты продрог до костей. Тебе нужно тепло. А мне нужно время подумать о том, как именно я буду убивать твоего отца. Медленно. Очень, очень медленно.
— Дагэ, послушай...
— Молчи, — но это «молчи» прозвучало не как приказ, а как забота. — Успеешь ещё наговориться. А пока просто дыши.
Цзинь Гуанъяо тихо простонал, когда Минцзюэ перехватил его поудобнее, устраивая на руках так, чтобы не потревожить рану в груди. От старшего брата пахло сандалом, железом и чем-то ещё — чем-то тёплым, живым, настоящим. От этого запаха хотелось зажмуриться и никогда больше не открывать глаз.
— Всё в порядке, дагэ, — младший заклинатель поднял на него медовые глаза, в которых ещё блестели непролитые слёзы. — Мне уже почти не больно.
Улыбка на лице бастарда была вымученной — бледной тенью прежних фальшивых улыбок, но с проблеском чего-то настоящего, хрупкого, только-только проклюнувшегося из-под слоя многолетней лжи. Чифэнь-цзунь, знавший упрямый характер названного диди лучше, чем кто-либо, предпочёл промолчать. Вместо слов он по крупицам, осторожными маленькими порциями принялся передавать свою ци, пока они преодолевали расстояние до купальни.
Тёплая энергия потекла сквозь меридианы, и чешуйки на тонкой шее Мэн Яо отозвались мягким, мерцающим золотистым свечением. Минцзюэ засмотрелся на них, замедлив шаг, и едва не врезался в дверной косяк. Гуанъяо тихо фыркнул, но комментировать не стал — слишком уютно было в этих руках, слишком тепло, слишком... правильно.
Подойдя к бадье, над которой поднимался ароматный пар — слуги постарались, добавив в воду целебные травы и масла, — Не Минцзюэ на секунду замешкался. На Мэн Яо было только нижнее пао, но снять его, не потревожив повязку на груди, не представлялось возможным.
— Дагэ смущается лицезреть своего саньди обнажённым? — заметив заминку старшего, русал медленно спустил ноги на прохладный каменный пол, нетвёрдо покачиваясь от слабости. — Можешь отвернуться, я не обижусь. Думаю, с водными процедурами я справлюсь сам.
— Ага, справится он, — Минцзюэ глухо хмыкнул и решительно усадил заклинателя на ближайшую лавочку для одеяний. Властный жест не терпел возражений. — Один раз уже справился. Чуть не захлебнулся в пруду. У меня до сих пор сердце в пятках, если хочешь знать.
— Дагэ волновался? — в голосе Гуанъяо проскользнула лукавая нотка, но тут же погасла под тяжестью вины и усталости. — Прости. Я не хотел, чтобы ты...
— Замолчи, — перебил Чифэнь-цзунь, но тон был скорее усталым, чем резким. — Хватит извиняться за то, чего ты не совершал.
С этими словами он выпрямился и уверенным движением развязал собственный пояс. Тяжёлая ткань верхних одеяний соскользнула на пол с глухим шорохом, за ней последовала нательная рубаха. Мэн Яо, увидев обнажённый торс старшего названого брата — широкие плечи, бугрящиеся мышцы, старые боевые шрамы, пересекающие грудь и живот, — моментально вспыхнул румянцем от корней волос до ключиц. Чешуйки на скулах засветились изнутри розовато-золотым, выдавая его смущение ярче любых слов.
Когда Минцзюэ, ничуть не смущаясь, потянулся к своим штанам, Гуанъяо не выдержал и с тихим стоном зажмурился, заслонив лицо ладонями. Кончики ушей пылали алым, дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле.
— Чего ты там не видел? — в голосе главы слышались откровенно весёлые нотки, и это было так неожиданно, так не вязалось с привычным образом сурового воина, что Мэн Яо на мгновение опешил. — Сам же когда-то обрабатывал мои раны. И не только на груди, между прочим. Помнится, была одна особенно глубокая на бедре, и ты...
— Это было очень давно, — слова из-под ладоней получались приглушёнными, почти жалобными. — В моей памяти не сохранилось ни единого воспоминания о тех временах. Совершенно ничего. Абсолютная пустота.
— Лжец, — Чифэнь-цзунь покачал головой. — Ты помнишь всё. Каждую нашу стычку, каждое слово, каждый взгляд. Ты всегда всё помнишь, А-Яо.
— Дагэ! — Гуанъяо с возмущением отнял ладони от лица, сверкнув янтарными глазами, но тут же сдавленно охнул — рана в груди напомнила о себе резкой вспышкой боли, — и немедленно вернул ладони обратно, скрывая пылающие щёки.
Чифэнь-цзунь тяжело выдохнул — не то вздох раздражения, не то смешок — и молча подхватил младшего на руки, проигнорировав смущённый писк. Широким, уверенным шагом он направился к бадье с тёплой водой, над которой поднимался душистый пар.
— Д-Дагэ!.. Дагэ! Стой! — Мэн Яо принялся вырываться с неожиданной для раненого прытью. Маленькие кулачки забарабанили по широкой груди, по плечам, по каменным предплечьям — совершенно безрезультатно, словно дождь стучал в запертые ворота. — Не надо! Старший брат, пожалуйста! Немедленно поставь меня на пол! Я сам! Я могу сам! Это неприлично!
— Выеживайся больше, — глава клана Не шагнул прямо в тёплую воду, не выпуская свою драгоценную ношу из рук. Горячая влага приняла обоих, окутала блаженным теплом, и Минцзюэ, довольно крякнув, опустился вместе с младшим заклинателем на деревянное сиденье.
От яростного сопротивления Гуанъяо и внушительного веса мускулистого тела значительная часть воды тут же выплеснулась на каменный пол, заливая плиты. Чифэнь-цзунь, ничуть не смутившись, усадил несчастного вырывающегося заклинателя к себе на бёдра, крепко сжимая в кольце рук тонкую талию. Мэн Яо предпринял ещё одну отчаянную попытку побега, но тяжёлые ладони опустились на его поясницу знакомой, непреодолимой тяжестью, отрезая все пути к отступлению. С тихим сдавленным вздохом он плюхнулся обратно, откинувшись плечами на широкую горячую грудь. Тело, истерзанное болью, страхом и многолетним напряжением, напрочь отказалось слушаться хозяина и предательски обмякло, млея от прикосновений тёплых, грубоватых, но бесконечно осторожных рук.
— Красивый, — выдохнул Чифэнь-цзунь, и в его голосе прозвучало неприкрытое, почти благоговейное восхищение. Взгляд его был прикован к свисавшему с края бадьи роскошному полупрозрачному плавнику, что переливался в тусклом свете светильников оттенками шафрана, киновари и расплавленного золота. — И как я раньше этого не замечал? Как вообще можно было не заметить такое?
— Я или он? — Мэн Яо кивнул на хвост, и в его голосе мелькнула тень прежнего, язвительного Гуанъяо — того, что мог поставить на место любого зарвавшегося аристократа одной фразой.
Не Минцзюэ не ответил. Он просто смотрел. Жадно, пристально, вбирая в себя каждую чёрточку прекрасного, будто выточенного из лунного камня лица. Запоминал, запечатлевал в памяти навсегда: тонкий изгиб бровей, блестящие чешуйки на скулах, две почти незаметные ямочки на щеках — такие редко видимые, потому что Мэн Яо слишком редко улыбался искренне, — и влажные, чуть приоткрытые губы. Минцзюэ невольно напрягся, чувствуя, как внизу живота скручивается тугой, пульсирующий узел вожделения — давно забытого, почти звериного по своей силе.
— Дагэ? — Гуанъяо на миг растерялся, ощутив, как тело старшего брата застыло каменной статуей, как напряглись мышцы под его ладонями. — Что-то не так?
Вместо ответа широкая ладонь мягко, но властно обхватила его затылок. Минцзюэ притянул младшего к себе — медленно, давая возможность отстраниться, — и аккуратно прижался горячими, сухими губами к влажным, пахнущим травами губам Ляньфан-цзуня.
Мэн Яо сдавленно всхлипнул, словно этот поцелуй сломал внутри него последнюю преграду. Ответил сразу — отчаянно, жадно, будто умирающий от жажды, дорвавшийся до воды. Тонкие утончённые пальцы зарылись в жёсткие волосы Не Минцзюэ, вцепились в них с силой, сокращая расстояние между телами до нуля. Чешуя Гуанъяо засветилась ярким, пульсирующим золотом, посылая по телам обоих тёплые, трепещущие волны духовной энергии. Поцелуй вышел нежным, но глубоким — Чифэнь-цзунь не сдерживал природный напор, однако каждая нота, каждое движение губ и языка были наполнены такой бережной, щемящей заботой, что у Гуанъяо защипало в глазах. Ему позволяли придвинуться ближе, взять столько, сколько он захочет, задать ритм. И он брал — впервые в жизни не оглядываясь, не просчитывая последствия.
Когда воздуха стало катастрофически не хватать, глава клана Не отстранился первым. Тяжело дыша, он прижался лбом ко лбу младшего брата и прохрипел севшим до неузнаваемости голосом:
— А-Яо... Ты хочешь большего? Если нет — скажи сейчас. Потом я не смогу остановиться.
Цзинь Гуанъяо в его руках напоминал сгусток чистого золотого света. Чешуйки на скулах, шее, плечах излучали мягкое сияние, издавая тихий переливчатый звон, похожий на звон нефритовых подвесок на ветру. Медовая радужка горела расплавленным янтарём изнутри. Он был прекрасен — так прекрасен, что у Минцзюэ перехватило дыхание, а пальцы, сжимавшие талию, дрогнули.
— Дагэ, — голос младшего заклинателя стал тише, глубже, мелодичнее, словно сама его суть вышла на поверхность. — Я хочу большего. Я хочу тебя. Всего. Без остатка. Так, как хотел с первой нашей встречи.
— Ты уверен? — Чифэнь-цзунь сдерживал себя из последних, почти уже несуществующих сил. Желание туманило рассудок, скручивало внутренности в тугой жгут, но мысль о том, чтобы взять возлюбленного насильно, пусть даже в порыве страсти, вызывала тошноту. — А-Яо, если ты передумаешь через мгновение — я пойму. Я приму. Только скажи.
Вместо слов тонкие перепончатые пальцы скользнули вниз, в горячую воду, и обхватили твёрдый, истекающий смазкой корень ян. От неожиданности Минцзюэ шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, едва не прокусив губу. Мэн Яо приподнялся на хвосте, приблизив лицо к лицу старшего брата, и коснулся губами покрасневшей мочки уха.
— Возьми, — шёпот Гуанъяо, обжигающий, влажный, интимный, сорвал последние предохранители. — Возьми то, что по праву принадлежит тебе. Заяви свои права. Я не хочу больше быть «сыном шлюхи», не хочу больше быть бастардом, марионеткой, разменной монетой. Хочу быть твоим. Твоей парой. Твоей «жемчужиной». Только твоей.
— Ты никогда и не был никем иным, — прорычал Минцзюэ. — Никогда. Слышишь меня?
Бадья под напором поднявшегося из воды главы клана Не жалобно треснула и развалилась на несколько крупных фрагментов, окатив пол водопадом ароматной воды. Но ни один из заклинателей не обратил на разрушения ни малейшего внимания. Они вплавились друг в друга, сливая поцелуи, стоны, дыхание и сердцебиение в единый ритм.
***
Пока Не Минцзюэ шёл сквозь анфиладу покоев к месту для сна — мокрый, босой, с возлюбленным на руках, — Цзинь Гуанъяо каким-то неведомым образом сумел вернуть себе человеческие конечности вместо обвивавшего ногу хвоста. Тело его стало почти невесомым, тонкие щиколотки скрестились на пояснице главы, а руки обвили крепкую шею в собственническом, почти отчаянном жесте. — Нежностей не обещаю, — хрипло предупредил глава клана Не и в подтверждение своих слов оставил на изгибе бледной шеи огромный багровый след от укуса. — Ты сам напросился. — Это не обязательно, — Ляньфан-цзунь закатил глаза от острого, прострелившего всё тело блаженства. Он откинул голову назад, подставляя беззащитное горло полностью, открывая доступ к трепещущей жилке. — Я не фарфоровый. Не разобьюсь. Не сломаюсь. Делай, что хочешь. Утробный, почти звериный рык Минцзюэ заглушил властный поцелуй — глубокий, требовательный, выпивающий душу до дна. Чифэнь-цзунь швырнул Гуанъяо на широкую кровать, на смятые простыни, и тут же навис сверху, пригвождая одной рукой тонкие запястья над головой. Собственное возбуждение причиняло почти невыносимую боль — член ныл, истекал смазкой, требовал немедленного погружения в жаркое, тесное нутро, — но, памятуя прошлое Мэн Яо и всё, через что ему пришлось пройти в борделе, Минцзюэ заставил себя замедлиться. — Если будет неприятно, — проговорил он, впиваясь в покрасневшие, распухшие от поцелуев губы, — не молчи, как мертвец. Не терпи. Скажешь — и я остановлюсь. Обещаю. Кончик пальца мягко, почти невесомо огладил края узкой хризантемы — и проник внутрь, сразу на всю длину. Гуанъяо протестующе замычал, упираясь ладошками в широкую грудь, но Чифэнь-цзунь замер, позволяя паре привыкнуть к вторжению. Дыхание обоих сбилось, сердца колотились в унисон — гулко, быстро, как барабаны перед битвой. Дождавшись слабого, едва заметного кивка, Минцзюэ медленно, томительно медленно повёл пальцем внутри, оглаживая бархатистые, плотно обхватывающие его стеночки. Он растягивал напряжённые мышцы с бесконечным терпением, с каким никогда и ничего не делал прежде. Идти обратно до разгромленной купальни за маслом не было ни сил, ни времени, ни капли самоконтроля — всё ушло на то, чтобы не взять сию секунду, грубо, резко, до крика. Он не добавлял второго пальца до тех пор, пока Гуанъяо сам не застонал — низко, гортанно, требовательно, — и не задвигал бёдрами навстречу, безмолвно умоляя о большем. Вид распластанного на простынях, возбуждённого до предела, растрёпанного заклинателя, который самостоятельно, жадно насаживался на его пальцы, заставил естество Не Минцзюэ окрепнуть до каменной твёрдости. Боль стала практически нестерпимой. Убедившись, что Мэн Яо более-менее готов — растянут достаточно, чтобы не порваться, достаточно влажен, чтобы не испытывать боли, — он вытащил пальцы из пульсирующего тесного нутра и обхватил ладонями тонкую талию, фиксируя возлюбленного на месте. — Готов? — голос прозвучал низко, хрипло, на грани рычания. Чифэнь-цзунь удерживал последние крохи самоконтроля, балансируя на грани между желанием и страхом причинить вред. — Дагэ! — в отличие от Минцзюэ, Мэн Яо исчерпал запас терпения полностью. Воспользовавшись тем, что его запястья больше не пришпилены к ложу, он поймал торс старшего брата в цепкий капкан из стройных бледных ног. Уперевшись лодыжками в поясницу, он одним слитным, гибким движением подался навстречу, врезавшись всем телом в сильную грудь. Не Минцзюэ не успел даже выдохнуть. Гуанъяо резко, с силой, до звёзд в глазах насадился на его корень ян — одним движением, до самого основания, — и подавился собственным криком. — Ты что творишь, безумец! — Чифэнь-цзунь обхватил пробиваемое крупной дрожью хрупкое тело обеими руками. Одна ладонь легла на затылок, зарываясь пальцами в спутанные мокрые волосы, вторая — на поясницу, пуская прохладные, успокаивающие волны ци сквозь напряжённые мышцы. — Я же мог тебя порвать! Ты понимаешь, что могло случиться?! — Зато теперь, — прошептал Мэн Яо сквозь стиснутые зубы, тяжело, прерывисто дыша, — тебе не придётся сдерживаться. Под нежными, успокаивающими прикосновениями судорога медленно отступала. Боль уходила, растворялась в тепле, оставляя за собой наконец-то приятное, долгожданное, ошеломляющее чувство абсолютной наполненности. Правильности. Принадлежности. Гуанъяо чуть двинул бёдрами — пробный, осторожный толчок, — давая названному брату знак продолжать. Не Минцзюэ внимательно заглянул в медовые, затуманенные страстью и слезами глаза. Что-то нашёл в их глубине — возможно, подтверждение, возможно, разрешение, возможно, отражение собственного желания — и аккуратно опустил возлюбленного на ложе, полностью накрывая своим телом. Заботливо, почти нежно он смял в подобие валика запасное одеяло и подложил под поясницу Гуанъяо — так, чтобы угол проникновения стал идеальным. И сделал первый ощутимый, глубокий толчок. Как бы Мэн Яо ни пытался расслабиться, в таком положении давление внутри всё ещё ощущалось непривычно — слишком много, слишком глубоко, слишком наполнено. Но боли не было. Лишь лёгкий, быстро тающий дискомфорт, который исчез без следа, стоило естеству главы клана Не с первой же попытки найти ту самую точку глубоко внутри — комок чувствительных нервов, прикосновение к которому заставило Гуанъяо захлебнуться стоном. Звук потонул в настойчивом, глубоком поцелуе — Минцзюэ поймал его губами, выпивая каждый всхлип, каждый вздох. Тонкие пальцы впились в широкие плечи, оставляя после себя сначала белеющие, а затем наливающиеся алым широкие борозды. Мэн Яо чувствовал сильные руки на своей спине — властно оглаживающие лопатки, крепко держащие поясницу. Широкая горячая ладонь накрыла пару ямочек чуть выше женственных округлостей ягодиц и собственнически, сильно прижала к себе, не позволяя отстраниться ни на волосок. Толчки становились глубже, ритмичнее, жёстче. Минцзюэ вбивался в податливое тело с сосредоточенной, почти суровой страстью — будто вколачивал в возлюбленного не только семя, но и свою защиту, свою принадлежность, своё право. Каждое движение сопровождалось низким гортанным рыком, каждый выпад выбивал из Гуанъяо сдавленный стон, и звуки эти сплетались в древнюю, первобытную мелодию. После очередного, особенно глубокого толчка Чифэнь-цзунь сбился с ритма — движения стали рваными, резкими, почти животными. Мышцы на спине вздулись буграми, дыхание превратилось в хриплое рычание. Чувствуя, что вот-вот кончит, он, повинуясь последнему островку здравого смысла, попытался отстраниться, выйти наружу — но Мэн Яо не дал. Сильные, стройные ноги сжались вокруг торса стальным капканом, не позволяя покинуть жаркое, сжимающееся вокруг члена нутро. Мышцы внутри сократились, стиснули корень ян с такой силой, что перед глазами Минцзюэ взорвались белые звёзды. — Мэн Яо, что ты?.. — В меня, — горячий, влажный шёпот обжёг ухо. Гуанъяо прикусил покрасневшую мочку, потянул на себя, и от этого простого жеста по телу главы пробежала судорога. — Старший брат, кончай в меня... заполни до краёв... я хочу почувствовать тебя... хочу, чтобы ты остался во мне... Стон взорвавшегося в теле Мэн Яо оргазма — острого, ослепительного, выгнувшего всё тело дугой — заглушил глухой, почти звериный рык главы клана Не. Горячее семя заполнило нутро до самого предела, потекло по бёдрам, смешиваясь с потом и остатками воды. В тот же миг Чифэнь-цзунь с силой вонзил зубы в основание шеи младшего названого брата — туда, где билась тонкая голубая жилка, где кожа была нежнее всего, — и прокусил её до крови, до алых капель, скатывающихся по золотистым чешуйкам. Древний инстинкт взял верх: он метил свою пару. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. Гуанъяо вскрикнул — но не от боли. От осознания. От облегчения. От того, что его наконец-то приняли, присвоили, назвали своим. Они замерли, сплетённые в единый узел конечностей, мокрых волос и сбитого дыхания. Укус на шее пульсировал в такт сердцебиению, и Минцзюэ, ещё не до конца вернувшись в реальность, слизывал кровь с ранки долгими, успокаивающими движениями языка, пока Гуанъяо не затих в его руках — обессиленный, опустошённый, счастливый.
