Hel

/Хотел мира? Так упокойся с ним/ Война набирала обороты стремительно. В одно мгновение мир ещё был целым, через секунду — захлёбывался в крови и кашлял пеплом. Захлебывался в крови и Энму, преимущественно — в своей собственной. Ему бы играючи рвать глотки врагам своими клыками-когтями, танцевать на их костях и плевать на могилы, а вместо этого он раздирает свое горло и грудную клетку в попытке проникнуть под кожу и вырвать абсолютно каждый цветочек, избравший его тело своим пристанищем. Энму любил боль. Когда отсекали конечности, вспарывали живот. Когда серебряные пули застревали между ребер. Но когда аконит, отравляя кровь и лишая возможности даже двигаться, взбирался вверх по легким, оплетал внутренности… Это было, скажем так, слегка неудобно. Спрятать симптомы никак не получалось; да и обращение теперь тоже давалась с трудом — прорастающие сквозь кости стебелечки совсем этому не способствовали. Избавиться от болезни тоже было непросто. О взаимности тут даже и мысли не было — это война, а тот, кто решил прикончить его, находился по другую сторону баррикад, заряжал револьвер освященными пулями. Поэтому единственным выходом было этого человека убить. Но сам этого сделать Энму не мог. То ли по причине «плохого самочувствия» из-за болезни, то ли просто рука отказывалась подниматься на того, кого избрало сердце. Последующее решение было вызвано желанием снова вернуться к кровопролитным битвам, а потому — поспешными и, в какой-то степени, даже глупыми. — Прошу вас, Аказа-сан. И нет бы ему попросить кого-то другого, того же Доуму, расхаживающего по поместью без дела и напевающего песенки — пусть бы тот и не вернулся живым, он наверняка унес бы чертового Ренгоку с собой в могилу. Сразу минус две проблемы. Но Энму же не подумал, Энму же решил, что Аказа тоже сойдет для такой несложной миссии. И Энму проебался. Нет, Аказа, конечно же, вернулся. И даже с чужим сердцем в руках. Вот только не улыбался привычно, и уже это должно было стать первым звоночком-оповещением о том, что, кажется, все пошло по пизде. И верно — на следующее утро Аказа вспорол себе горло охотничьим посеребренным ножом, притащенным от людей в качестве трофея. Энму никому не сказал, что через распоротое горло, как и у него самого, полез аконит. — Хуедия, блять, — сплюнув накопившуюся во рту кровь, оборотень неосознанно бросил взгляд на нож в своих руках. Цветы не перестали лезть ни через день, ни через месяц. И спустя пол года Кайгаку повторил те же слова, закапывая ещё одно тело с перерезанным горлом в землю за поместьем и думая, что, похоже, скоро здесь закопают и его. Лепестки аконита, перемешанные со слюной и кровью, украсили свежую могилу.