Hel

У неё на шее — тонкая золотая цепочка. У неё на шее — тяжелая стальная цепь. Канаэ дышит через раз, глаз не открывает. Ей не страшно, не больно. Все чувства давно уже в прошлом. Но просыпаться вот так — в обжигающе-ледяной воде, раз за разом, до сих пор тяжело. Канаэ не поднимается даже тогда, когда за дверью раздаются неспешные шаги. Всё равно бессмысленно. Она лишь слегка приоткрывает глаза, когда дверь распахивается и на пороге появляется Доума. Её ночной кошмар. Её убийца. Её любовь. В давно уже небьющемся сердце до сих пор что-то шевелится лишь от одного взгляда на него, отголоски тех сильных чувств, за которые при жизни она была готова умереть. Что, в общем-то, и сделала. Доума улыбается, широко и ярко, озаряя всё небольшое пространство ванной комнаты — именно так кажется Кочо. Всё же, она, как некогда выразилась её милая Шинобу, неисправимая дура. Перед ней стоит человек, который с точно такой же улыбочкой сомкнул ладони на её шее, а она только и может, что поражаться тому, насколько он прекрасен. Действительно, дура. Мужчина делает несколько шагов к ванне, опускается на колени. Из его груди вырывается восхищенный вздох, а глаза начинают блестеть, когда он смотрит на мутную воду. Канаэ вздыхает тоже и ловит его взгляд. Жаль, что он смотрит вовсе не неё, а на то, что лежит на самом дне. На белые, прекрасные… её кости. Кочо слегка ежится от холода, пробирающегося под тонкую ткань платья, передергивает плечами и, наконец, выбирается из воды, оставляя на ковре влажные следы от босых ступней, невидимые для чужих глаз. Проходит за спину мужчины, мягко касается его волос, наблюдая, как он с любовью гладит последние оставшиеся от неё частички. Слушает его мягкий, нежный голос. — Я так виноват пред невинной тобою… Кочо хмурится. Сколько раз она уже слышала эти слова? Десять, пятьдесят, сто раз? Она помнит их все наизусть. Все вознесенные ей молитвы. Все слова искреннего раскаяния. Все проклятья в её сторону. Она точно может сказать, что Доума любит её. Точно сказать, что он её ненавидит. Он аккуратно вытирает кости вафельным полотенцем, бережно, по одной, переносит их в спальню, укладывая на кровать, а после накидывает на них сверху то самое платье, в котором Канаэ умирала. Она давит в себе неуместное умиление и присаживается рядом с Доумой, который старался лечь как можно ближе к костям, не нарушая их расположение. Она зовет его по имени, зная, что он всё равно не услышит. Легко целует его. Мужчина невольно вздрагивает. Ему только что показалось, или что-то ледяное прикоснулось к его щеке? Он оглядывается по сторонам, но, ожидаемо, видит лишь скачущие по стенам тени, тянущие руки к его милой Канаэ. Он скалится им в ответ. — Вы никогда её не получите. Девушке остается лишь покачать головой и улыбнуться испугавшимся, пошедшим рябью теням. В отличие от живого Доумы, она прекрасно понимают, что те всего лишь хотят помочь ей освободиться и наконец уйти в мир иной. Она хочет этого. Желает больше всего. Потому что в воде просыпаться тяжело, а что будет, если однажды Доума решит, что она замерзла и бросит кости в огонь? Гореть, наверное, больно. Но уйти тоже не просто. Оставить его одного, такого разбитого, отчаянно цепляющегося за неё? Это тяжело. Тяжело, но выбора у неё особо нет. Времени осталось совсем немного, еще пару дней, и её полностью поглотит тьма. Ей вовсе не хочется становится злобным духом, желающим покарать своего убийцу. И потому она, махнув рукой, позволяет теням погасить свет. И потому она со спины обнимает любимое тело, мажет ледяными губами по шее и шепчет, зная, что теперь-то Доума её услышит: — Пожалуйста… У меня было так мало свободы при жизни… Даруй мне её хотя бы сейчас… Доума сглатывает. Старается не задохнуться, потому что голос этот не ожидал услышать больше никогда. Он так её любит, разве он может?.. Но Кочо жмется ближе, заставляя тело покрыться мурашками. Заставляя не просто слушать, но слышать. Он шепчет короткое «Люблю» и тянется к её ладони, чтобы нащупать пустоту. На следующее утро он, завернув кости в мягкую ткань, зарывает их рядом с костьми её младших сестер и окропляет свежую могилу святой водой, чтоб уж наверняка. Зарывает, правда, на заднем дворе… — Обязательно увидимся на Новый Год, Канаэ-чан. …чтобы было удобней их вырыть, когда понадобятся. Всё-таки оставаться в праздник одному совсем не комильфо.