Hel

Зеницу молится неустанно своему богу. До самого утра стоит на коленях пред алтарем, шепчет что-то неразборчиво, а утром исчезает, словно и не было его в храме вовсе. Потому что утром явятся люди, множество людей, желающих, чтобы Бог обратил на них свой взор. А Зеницу их видеть не хочет — ни того, как они падают с фальшивыми улыбками на колени, ни того, как что-то просят для своей жалкой жизни. Он никогда не просил что либо для себя. Всегда только — чтобы его Бог жил вечно, ведь бессмертие в этом мире не дано никому. Зеницу фыркает про себя и поправляет сползающее с мертвенно-бледного плеча хаори. «Мой Бог». Глупо. ОН никому не принадлежит. Ни людям, ни уж тем более ему — грязному порочному демону с прогнившей насквозь душой. *** Ночью Зеницу зажигает в храме все свечи и снова, как и тысячи раз до этого, встаёт на колени перед божественной статуей. В молитвенном жесте складывает руки и едва заметно улыбается. Лишь глядя на Него Зеницу становится лучше, и даже бешеный голод немного стихает. Он непроизвольно смотрит на алтарь, заваленный подношениями, но лишь мотает головой и кусает губы. Он не имеет права прикасаться к этой еде, а даже если бы и имел, обычная пища все равно бы не утолила его голод. Ему нужно абсолютно другое. То, что он не в состоянии заполучить. Зеницу шепчет себе под нос молитвы, одна за другой. И в конце каждой едва слышно называет запретное имя. Он клялся, что больше никогда в жизни не произнесёт его, но это выше его сил. — Кёджуро, — с придыханием и отчаянием в голосе. Громче обычного, и от этого демон сам же и вздрагивает. А затем снова, когда слышит до боли знакомый звук — треск костра и вздымающиеся к небесам языки пламени. Не оборачивается, замирает почти испуганно. Будь он ещё жив, его сердце в этот момент остановилось бы. Шаги едва слышные, мягкие. И улыбка, которую он видит, всё же решившись повернуть голову, мягкая тоже. От нее щемит что-то в груди. Хочется спросить: «Почему вы здесь, господин?», но язык не слушается, и демону остаётся только судорожно сжимать полы одежды. Но Ренгоку все понимает и без слов. — Потому что ты звал меня. Зеницу медленно поднимается, и делает к Богу шаг. А потом в одно мгновение снова опускается на колени. Опустив голову, не замечает, как по глазам Кёджуро пробегает тень. — Ну же, вставай, зачем это всё? Агацума послушно поднимается, но в чужие глаза смотрит лишь тогда, когда теплые руки касаются нежно его щек. — Почему ты молчишь, Зеницу? Демон дёргается и нервно облизывает губы. — Я недостоин того, чтобы говорить с вами, мой господин. Ренгоку так не считает, хоть и понимает причину подобных мыслей. Агацума считает себя грешником, падшим, и в какой-то степени, может, так оно и есть, но для Бога Войны Зеницу всегда был лишь Зеницу — его дорогим учеником, его гордостью. Его любовью. — То, что ты больше не бог, не значит, что теперь что-то изменилось. Демон смотрит неверяще, со скрытой болезненной надеждой. Слезы начинают течь по щекам, когда Кёджуро осторожно целует его в лоб. Нестерпимо хочется броситься Ренгоку в объятья, как раньше, особенно понимая, что ему это позволено, что все в порядке. Но он держится из последних сил. Шепчет: — Это плохо закончится. Он слишком голоден и жаден, он не отпустит, даже если Кёджуро будет молить его об этом. — Что же, — Бог Войны улыбается нежно от картины плачущего в его руках демон-лорда, — значит, так тому и быть. А затем целует холодные искусанные губы и ощущает, как под ладонью бьётся мертвое сердце.