isnt it lovely

       В машине слышится только совсем тихий гул мотора и редкие щелчки поворотников. За окном — бесконечная автомагистраль под высоким серым небом. Зима в этом году выдалась на удивление теплая. Мимо мелькает частокол темно-серых тощих фонарей, а дороги пустые-пустые, ну конечно, ведь завтра Новый Год, а сегодня твой день рождения. Ты спишь на соседнем сидении, откинувшись назад и укрывшись своим длиннющим пуховиком. Голова сползла в бок, от чего ты упираешься лбом в стенку, разметав кудри по белой коже обшивки. Я смотрю на острый угол твоей челюсти и открывшуюся шею и не могу сдержать улыбки. Мы поспали от силы четыре часа, а после я тебя поднял такого сонного и теплого, но не сопротивляющегося, практически одел тебя, а ты даже и не спросил, куда мы едем. Просто сел со мной в машину молча, без лишних вопросов. Откинул сидение и сразу отрубился. Да и ладно, так даже лучше. Меня совсем не угнетала эта воцарившаяся хрустальная тишина, только страшно хотелось тебя целовать. Я везу тебя к морю, в уезд Янъян-гун, представить хоть на мгновение, что мы с тобой в отпуске. Ехать почти двести километров и аж два часа, так что очень хорошо, что ты спишь, хотя не думаю, что ты был бы слишком недоволен. Это наша с тобой первая поездка, мы еще не успели с тобой попутешествовать. Но начинать надо с малого, поэтому я еду и судорожно пытаюсь продумать, что мне делать дальше, если вдруг море тебя не впечатлит. Вроде как там есть древний храм, вот туда я тебя и запихну культурно просвещаться. А пока — серые облака и пустые дороги, никакого намека на солнце, но внутри у меня на душе все равно ясно.       Внимательно вглядываюсь в лобовое стекло на подъезде, сворачивая с широкого шоссе обрамленного низкими частными домиками и серыми бетонными заборами на узкие крутые проезды маленького курортного города, где только у первой линии пляжа высятся высокие современные отели. Уже не смотрю на навигатор, потому что тут и сам черт ногу сломит: еду, следуя интуиции, к свинцовой глади воды и темно-зеленому покрывалу сосен. Приходится целых два раза сдавать назад и разворачиваться, потому что заезжаю в тупик и раздраженно шиплю сквозь зубы, разворачиваясь на сидении на сто восемьдесят градусов, чтобы беспроблемно выехать с грунтовой дороги. Но вид и правда обалденный, думаю, тебе понравится. Высокие холмы, словно задевающие своими гребнями облака, песчаный пляж, пустой из-за зимы и убранных до следующего сезона шезлонгов, а на возвышениях города виднеются загнутые остроконечные края крыш храмов. Наконец паркуюсь на асфальтированной площадке между пляжем и закрытыми через одну пляжными лавками и выхожу из машины, стараясь закрыть дверь как можно тише. Я отчаянно тянусь, разминая затекшие мышцы за два часа дороги за рулем, и морщусь, потому что зад все-таки ощутимо болит. Спасибо, Тэ. Вытряхиваю из кармана такого же черного пуховика как и у тебя (да-да, я когда-то купил нам с тобой одинаковые пумовские пуховики, не со зла, а чтобы не запариваться) пачку сигарет и прикуриваю. Хоть в воздухе теперь белесыми пятнами расплывается дым, я все равно чувствую сильный запах моря и водорослей, от чего у меня приятно екает сердце. Я никогда не был в этой части страны, а про тебя я даже спрашивать не стану, чтобы не расстраиваться. Я и заграницей ни разу не бывал, думаю, у тебя таких проблем нет. Смеюсь у себя в голове и жмурюсь, жмурюсь, потому что зимнее утреннее солнце сквозь облака все равно слепит. Повезло, что практически нет ветра.       Оглядываюсь по сторонам в поисках хоть какого-нибудь кафе, чтобы устроить нам праздничный завтрак. Нахожу не сразу, для этого пришлось отойти от парковки и подняться по улице немного вверх, углубившись в город. Запах на улице странный, непривычный, я щелчком выкидываю сигарету и захожу в забегаловку, и кланяюсь улыбающемуся беззубым ртом старику. Он кланяется в ответ и становится у прилавка, на котором не так уж и много всего. Ну конечно, не сезон же, чего ты ожидал, Чимин. Я стою, решаясь, чешу затылок, но в конце концов решаю забить болт, машу рукой под скрипучий смех старого альфы.       — А давайте всего по два.       Пока дед упаковывает мой заказ, я выглядываю на улицу и вижу, что ты все также лежишь под ворохом пуховика. Возвращаюсь назад и помогаю упаковать мужчине все в пластиковые контейнеры, а он снова низко кланяется и смеется. Когда я расплачиваюсь одной крупной купюрой, старик мгновенно грустнеет и сообщает, что в его маленьком кафе не найдется сдачи с такой большой суммы, а я отмахиваюсь и смеюсь, прошу только запаковать мне в догонку еще две бутылки пива (да, вот такой вот я) и спешно ретируюсь из лавки, пока альфа меня не нагнал. Пакет получается увесистый, а я уже сглатываю слюну, потому что есть хочется нереально, ведь в последний раз я ел только пирожные часа в три ночи, пока ты наконец взял таймаут и отпустил меня покурить на негнущихся ногах. И почему у меня такие напряженные отношения с едой? Но ничего страшного, сегодня мы с тобой наверстаем упущенное.       Я подхожу к своему BMW и просто дивлюсь тебе и твоей упорной привычке спать до победного, пока не поднимут, неважно в каких условиях. Когда открываю заднюю дверь, для того, чтобы поставить еду на сидение, ты наконец начинаешь морщить свой нос и поворачиваешь ко мне голову. А когда я сажусь на свое место и утыкаюсь носом в твою нагретую сном шею, щекоча тебя своим дыханием, и просыпаешься вовсе. Лениво и долго мычишь, потягиваясь под моими руками, что забрались к тебе под пуховик и наглаживают твои бока и живот, а потом резко встаешь, растирая глаза ладонями.       — Ого, где это мы?       — Янъян-гун.       — Нихрена себе, это сколько я спал?       — Два часа.       Ты оценивающе кривишь губы и смотришь на меня уже практически осознанным взглядом, такой смешной и домашний с растрепанными волосами и коричневой просторной футболке. Я не могу сдержаться, поэтому тянусь к тебе за поцелуем, шепча тебе в губы:       — С днем рождения, Тэхён.       Ты хрипло смеешься и улыбаешься, обхватывая мое лицо ладонями и целуешь, целуешь, а когда отрываешься, втягиваешь носом воздух и спрашиваешь:       — А чем это таким тут пахнет?       Я смеюсь, потому что не могу сдержать глупого простого счастья, переваливаюсь на заднее сидение и хватаю с него пакет с едой, а ты уже опережаешь меня, вырывая хрустящий целофан своими цепкими пальцами.       — У-о-о, — восторженно тянешь ты, заглядывая внутрь, открываешь рот, демонстрируя два ровных ряда зубов, и смотришь на меня горящими глазами. — Ка-акой кайф.       Снова отвлекаешься на пакет, засунув в него свои жилистые юркие руки аж по локоть, и начинаешь извлекать один контейнер за другим, заглядывая в них.       — Ух ты, шашлык, — передаешь коробку мне, сразу же открывая следующую. — Креветки… Это что такое вообще, лангустин?       Смотришь мельком, и так я понимаю, что это был риторический вопрос.       — И все в кляре. — смотришь на меня и вроде грозным взглядом, а сам лыбишься так, что мне кажется, щеки из-за ушей видны.       — Не слишком ли ты выебываешься, м?       — Это что, целый кальмар? — смеешься, потом трясешь им перед моим лицом, а я уворачиваюсь, хлопая тебя по ладоням. — И кимчи, буэ.       Резюмируешь ты, а я вытаращиваю на тебя глаза и рычу:       — Слышь, че, жри, что дают!       Салон наполняется твоим низким хохотом, а ты продолжаешь дальше вытаскивать ланчбоксы.       — М-м, жаренная лапша. — сглатываешь слюну и оставляешь ее у себя на коленях, опять утыкаясь в уже оскудевающие (слава богу) недра пакета. — Это моллюски… Жаренные и…       Поднимаешь на меня такой ошарашенный взгляд, словно я не еду купил, а притащил тебе какую-то дрянь. Я смеюсь и даю тебе затрещину, а теперь твоя очередь вытаращивать глаза.       — Они что, сырые? — у тебя все лицо искривляется, ты изображаешь рвотные позывы. — Вот теперь точно буэ.       — Не съешь — снасильничаю.       — Ух, а слова-то какие громкие у малыша Чим-Чима.       Я делаю вид, что очень раздражен, хотя ни на грамм, ведь ты просто дурачишься, а я знаю, что ты самый первый начнешь их пробовать и еще меня заставишь. Ты тянешься за свиным шашлыком и вытаскиваешь язык, а мне кажется, что у тебя сейчас слюна капнет — такой у тебя голодный вид. Жадно откусываешь кусок и мычишь, а я засовываю руки в карманы и достаю по очереди оттуда бутылки пива, протягивая тебе одну. Смотришь на меня с крайней степенью признательности, а шашлык смешно топырит твою щеку.       — Вот это мощь, Чимин. Пиздатый завтрак. — открываешь пиво и делаешь сразу же несколько больших глотков, на глазах у тебя выступают слезы от газов, а ты только отсасываешься и издаешь шипящий звук. — О боже, какой кайф.       Я отставляю свое пиво и тянусь за нанизанным на тонкую бамбуковую шпажку кальмаром, что ты так пихал мне в лицо, откусываю и сразу же обжигаю себе рот специями.       — Не хило, однако. Мой зад передаст мне завтра привет.       Откашливаюсь, утирая салфеткой загоревшиеся огнем губы, и замечаю твой взгляд. Ты сглатываешь еду и смотришь пристально-пристально, а потом четко негромко говоришь:       — Спасибо, Чимин.       Мне становится неловко и смущающе, внутри радуюсь, что ты остался доволен, но мы все равно пойдем в храм, я уже все решил.       — Я люблю тебя. — теперь у меня рот забит, а ты фыркаешь, а я смеюсь.       Мы сидим в тачке еще минут двадцать, пока не пробуем все, что я притащил, наедаемся так, что хочется только разложить кресло, укрыться пуховиком и продолжить спать в глухой тишине салона. И, конечно же, ты заставил меня попробовать сырых моллюсков, вскрыв их своим перочинным ножом. Я визжал и уворачивался, грозился выбежать из машины, а ты заблокировал двери, и мне пришлось смириться. И знаешь, тебе понравилось, а мне нет. Сидел и смотрел на тебя, как на психа, качая головой и запихивая в рот палочками твою любимую жаренную лапшу, чтобы, как ты там сказал, перебить во рту вкус этих соплей.       Мы оставляем машину на парковке, ты выползаешь из нее и тянешься, закидывая руки за голову, и выдыхаешь, как мне кажется, искренне.       — Вау, как красиво. — лицо у тебя снова серьезное, но через мгновение ты закрываешь глаза и вдыхаешь запах моря, улыбаешься только твоей улыбкой и смотришь на меня. — Ты чувствуешь, чувствуешь?       Да, говорю я, чувствую. Ты проходишь вперед меня, я делаю тебе знак рукой, а сам иду к ближайшей открытой лавке с напитками, чтобы взять нам кофе. Мне, как всегда, американо, а тебе капучино без сахара. Оборачиваюсь к морю, пока готовят напитки, смотрю на тебя, а ты сидишь на корточках и ковыряешься палкой в песке, забив на волочащийся пуховик. Как дите, ей богу. Господи, как же сильно я тебя люблю. Я нервно начинаю переминаться, на последних выжидая, пока нерасторопная омега приготовит наконец наш кофе, а потом практически срываюсь на бег, в считанные секунды сокращая расстояние между нами. Американо булькает и обжигает мне руку, я матерюсь и наваливаюсь на тебя сзади, передавая стакан.       — Это что за лялька здесь сидит? Проебался я с подарком, не знал, что нужно было в «Детский мир» идти.       — Может лялю на ручки возьмешь? — ты прищуриваешься и смотришь на меня снизу вверх, и тянешь, тянешь ко мне свои грабли. — Пока ляля тебе лицо не съела.       Втыкаешь свой кофе в песок, поднимаешься на ноги, забирая американо из моих рук, и ставишь рядом с капучино.       — На ручки. — рявкаешь ты, а я скалюсь и даю тебе леща по шее.       Ты шипишь, а я подхожу к тебе вплотную, обхватываю за плечи и перехватываю за задницу. Ну как, пытаюсь скорее, потому что ты, сученыш, выше и тяжелее меня, поэтому я лишь надрывно крякаю и, по итогу, просто плавно опускаю твое внезапно полностью расслабившееся тело на землю. Ты лежишь и пыришь на меня, задрав брови в своей любимой манере «ебать, вы, батенька, лошье», а я ору от смеха не своим голосом и слегка пинаю тебя под зад носком кроссовка.       — Че разлегся-то?       Ты предупреждающе беззлобно рычишь, одним прыжком без рук вскакиваешь на ноги, подхватив наш кофе, отпиваешь глоток капучино и снова закатываешь от наслаждения глаза.       — У меня что, день рождения? — спрашиваешь ты, втискивая в мои пальцы стакан, а я недоуменно вскидываю брови. — Ах да, точно, у меня день рождения.       Смеешься и высовываешь язык, а я резко срываюсь с места, шугая тебя, ты пятишься, запинаешься, чуть не падая, поливаешь кофе мокрый пляж и бежишь от меня по самой кромке воды, моча свои тимберленды в соленом море. Но после плотного завтрака долго бежать у нас не получается, поэтому ты внезапно останавливаешься и падаешь задницей прям в песок, а потом и вовсе откидываешься назад, переводя дыхание. Я опускаюсь рядом с тобой, мы лежим, касаясь макушками, и смотрим на медленно плывущие по небу кружевом облака. Где-то совсем высоко кричит чайка, ты вытягиваешь вверх руку и молча показываешь мне на сверкающую белизной точку своим длинным худым пальцем, я сцапываю твою ладонь и касаюсь сухой теплой кожи губами. Поворачиваешь ко мне голову, и мы лежим так, не знаю даже сколько, кажется вечность, взгляд глаза в глаза, а у меня сердце внутри разрывается и стучит с натяжкой, словно переступая через себя. Все, Чимин, достаточно ты пожил, на этой прекрасной ноте можно и откинуться. У меня ком в горле, а ты приподнимаешься на локтях, не разрывая зрительный контакт, нависаешь надо мной. Мы еще на несколько секунд замираем, глядя друг на друга, чувствуя щеками и носом наше тепло, а потом ты бесконечно медленно и нежно касаешься своими губами моих. Так осторожно и практически невесомо, что у меня начинает даже невольно зудеть чувствительная кожа губ. С твоей головы сыпется песок прямо мне в глаза, а я только смеюсь и жмурюсь, не давая тебе отстраниться.       Потом мы долго с тобой бродим по пляжу, ты методично ищешь ракушки, но так и не находишь, от чего начинаешь ныть и толкаться. Снова бежим, я загоняю тебя в небольшой сосновый лес, где мы носимся, а ты прячешься за деревом и несдержанно гогочешь над моими попытками приблизиться к тебе. Когда доходим до огромных острых камней, башню срывает уже мне, я бегу по камням, забираюсь на самый большой, но на самой верхушке поскальзываюсь и шлепаюсь на задницу, отчаянно вопя и пытаясь затормозить свое падение ладонью, которую тотчас же раздираю.       — Фак!        Ты смеешься надо мной так оглушительно, что у тебя подгибаются колени, а сам ты кренишься назад. Закатив глаза, как нашкодивший пес, плетусь к тебе, ты выхватываешь мою онемевшую ладонь и через несколько секунд отпускаешь, внимательно рассмотрев.       — Ни дня без травм, да, солнце? — твоя нахальная улыбка будоражит все внутри меня, я даю тебе пинка и сразу же жалею, потому что зад болит, мышцы болят и бедра тоже.       — Делаем ставки на цвет синяка.       — Думаю, в этот раз ночной синий.       Скоро мы возвращаемся к машине, долго и оживленно рассказываем о местах, где мы побывали, и, к своему удивлению, я обнаруживаю, что для меня еще не все потеряно, ведь ты часто бывал заграницей, но почти не выезжал за пределы Сеула. А я совсем не был в других странах, зато неплохо успел покататься по стране (по сравнению с тобой, конечно). Я не говорю тебе, куда мы едем дальше, а ты и не спрашиваешь, потому что полностью расслаблен и оживлен.       Когда мы подъезжаем к храму, ты приклеиваешься практически вплотную к лобовому стеклу, опять восхищенно выдыхаешь, глядя на разноцветные резные стены, торчащие из-за монастырской стены. А когда проходим под воротами и кланяемся, ты внезапно прыскаешь и одним махом ломаешь всю священность момента, я заражаюсь твоим смехом и ощутимо пихаю тебя в бок. Нам много лет, а мы как школьники, соберись, Тэхён. Я подхожу к кассе и покупаю нам с тобой два билета, а ты стоишь, сильно задрав голову, изучая с открытым ртом потолок. А я смотрю на твою родинку на носу и не сразу слышу, как зовет меня старая омега, протягивая билеты.       — На, держи свой. — протягиваю тебе тонкий лист бумаги, ты часто киваешь со сосредоточенным лицом.       Всю экскурсию ходишь неожиданно сильно погруженный, иногда кривя свой красивый рот от одного или другого особенно понравившегося тебе факта, мне же экскурсия кажется немного скучной, но я держусь и не сплю. Тебе с твоим образованием успели привить все эти штуки, а я как был неучем, так и остался, могу лишь только украдкой зевать от тебя и стирать с глаз выступившие сонные слезы. После ты тащишь меня за руку к большому пруду с разлапистыми большими плотными листьями и торчащими то здесь, то там зелеными коробочками в белом налете и спрашиваешь, пробовал ли я когда нибудь лотосы. Отвечаю, что нет, а ты сочувственно хлопаешь меня ладонью по плечу и говоришь, что я чмо. Хрен поспоришь. Но ты все равно огребаешь от меня болезненный щипок за ухо, шипишь и смеешься, а мы идем дальше на смотровую площадку. Я стою у самого края, раскинув в стороны руки и задыхаясь от порывов ветра, что залетают мне в открытый от смеха рот. Ветер рвет мне волосы, а я кричу громко-громко, пока ты стоишь сзади и держишь меня за шкирку. Весь день похож на какой-то давно забытый сон, где я не являюсь собой, где ты — без располосовавших тебя травм, будто мы с тобой познакомились когда-то в колледже на одной из студенческих тусовок. Словно мы совсем другие люди, словно нет никакого Джин-Хо, словно мир всегда был спокойный и дружелюбный. Забываем обо всем ровно до тех пор, пока не приходит время возвращаться назад к машине. Ты садишься, пристегиваясь, и поворачиваешься ко мне.       — Спасибо за день.       — Да погоди ты, он еще не закончился. — фыркаю я и выруливаю с парковки. — Нам минимум еще два часа возвращаться в Сеул.       — Мунбок сказал приезжать в «Fraud».       Я киваю, а меня почему-то так сильно рубит в сон, наверное, от того, что я крайне редко так долго бываю на свежем воздухе.       — Как скажешь.       — Там будут Бо-Гом и Соджун, похоже будет туса. — ты скалишься и откидываешься на сидении.       В тачке повисает душащая тишина, а у меня начинает сердце биться так, что словно сейчас из горла выпрыгнет. Я даже задыхаюсь от этого непонятного приступа тахикардии, а перед глазами все плывет и скачет.       — А че с лицом?       — Все отлично. — неубедительно вру я, потому что меня подкидывает на сидении от захлестывающего меня с головой ледяными волнами раздражения, и спать совсем перехотелось.       Я чересчур внимательно сосредотачиваюсь на дороге, в упор не замечая твой пробивающий меня насквозь взгляд, потому что, потому что… Да, блять, просто потому что меня выкручивает наизнанку мысль, что мы там будем с альфами, двое из которых тебя знают еще со школы. И если Мунбока я еще могу простить, потому что он, с твоих слов, сам из бедной семьи, то от Бо-Гома меня просто выворачивало от тупой животной ревности. Потому что как можно не хотеть тебя, когда сидишь рядом с тобой, чувствуешь тебя рядом, знаешь тебя: все твои заморочки, каждый твой жест и улыбку, знаешь каждый вздох и каждый звук, произнесенный тобой. Мне стыдно, и злость за себя берет, но внутри меня это царапается волчьими когтями, от чего у самого горла начинает клокотать рык. Мне тошно и противно, настроение стремится к нулю — кто я такой, чтобы сравниться с богатым образованным сынком из элитной сеульской семьи, я — родившийся в трущобах, не закончивший обычную школу, никогда не работавший хотя бы на самой низкой должности, а только лишь зарабатывающий на свою жизнь криминалом с ранних лет, насмотревшись на своих родителей, воспитанный, как получится, двумя отцами, что пребывали в абсолютных перманентных шоках и разборках всю мою сознательную жизнь, не знающие, как воспитывать детей, да и не особо и стремившиеся. Да я только за последние полгода хоть чуть-чуть приблизился к тем, кого ты зовешь своими друзьями. Я никогда не смогу встать с ними в один ряд, смогу только стоять где-то позади, ведь жизнь рвется с каждой секундой вперед, не оставляя нам шанса сохраниться и начать все заново. Выбрать другого персонажа, сделать другой выбор, ходить, блин, в школу. Если бы я только знал, что жизнь меня столкнет с тобой, я бы вызубрил каждый учебник от корки до корки, я бы прорешал каждое задание в долбанном решебнике, я бы стал самым начитанным, лишь бы тебе было со мной о чем говорить. Я и вовсе отворачиваюсь от тебя, пытаясь как-то с собой совладать, а у самого желваки каменеют, а челюсть не разжимается. Это так тупо, тупо, тупо! Но не только ты порой не можешь справиться со своей природой, мозгом-то я понимаю, что это дикость — ревновать к твоим друзьям, да просто потому что не может быть каждый встречный-поперечный на твоем пути геем, но альфа внутри не согласен, он заходится таким надрывным истошным лаем, что у меня уши закладывает. Я еще ни разу не видел твоих друзей, похоже, что время наконец пришло. А то ты и так слишком медленно для этого созревал. У меня взгляд мутнеет и темнеет, а внутри лишь боль, боль, да ярость. Пытаюсь проморгаться, но не получается, ты видишь, что со мной творится, и говоришь твердым требовательным тоном.       — Чимин, останови машину.       Торможу на обочине, ты отстегиваешь ремень и киваешь мне головой.       — Выходи, я поведу.       Я бы тебя поблагодарил, но лишь сдавленно мычу, потому что зубы сцепились намертво, а вылезшие внезапно клыки больно впиваются в губы. Выхожу из машины и прижимаюсь к гладкому черному боку, трясущимися пальцами доставая из кармана сигареты. Моя челюсть меня все еще не слушается, я втыкаю сигарету в рот и прикуриваю. Так глупо курить сквозь сжатые зубы, что я даже смеюсь и тру глаза, пока ты обходишь тачку и садишься на мое место. Когда докуриваю сигарету, спазм уже отпускает, я мотаю головой и злюсь на себя, потому что совсем не хотелось вот так омрачать этот день. Но ты спокоен, дожидаешься, пока я сяду, и заводишь мотор.       — Ты как? — непринужденно спрашиваешь, выруливая обратно на трассу.       Киваю головой, избегая смотреть на тебя.       — Нормально.       — Поспи. — ты хлопаешь меня по бедру и улыбаешься одними губами.       Я тяжело выдыхаю, включаю на панели музыку и откидываю кресло, стаскивая с себя пуховик. Опускаю голову на гладкую кожу и разминаю пальцами ноющие тупой болью клыки через губы. Да уж. Я даже в руках себя держать не могу, воспитание не позволяет. Что ты вообще забыл рядом со мной, Тэхён? Я же тяну тебя на самое дно, я же просто твой баласт, ты не должен быть со мной просто от неимения выбора, ты заслуживаешь лучшего и лучших, тебе в это просто нужно поверить самому. Я постепенно проваливаюсь в сон под твое тихое пение, дергаясь от остаточных неясных образов в своей голове.       Ты будишь меня резко, вырываешь из сна так стремительно, что я просто-напросто пугаюсь, распахиваю свои глаза и пялюсь на тебя, мотая головой. Внутри вата, я даже вздохнуть толком не могу и не слышу, точнее не понимаю, что мне говоришь ты. А лицо у тебя напряженное, между бровей пролегла морщина, я концентрируюсь только на ней, пока в мой просыпающийся мозг наконец смог достучаться твой звенящий от страха (?) голос.       -…машины! Чимин, тачки!       Я тру пальцами глаза и встряхиваю головой, откашливаясь, а потом всматриваюсь в темноту окон. Ты остановил машину на подъезде к нашему дому, а у самого подъезда монолитом высится припаркованный черный гелендваген, а чуть дальше такой же черный джип. Ты ни разу не видел Джин-Хо, но твоего чутья хватило понять, чьи это машины. У меня моментально во рту пересыхает, я чувствую в горле ком.       — Твою мать…       Еще ни разу люди Джин-Хо не заезжали за мной домой, я смотрю на мобильный, но на дисплее ни одного оповещения, а я вконец теряюсь и хмурюсь, облизывая обветренные губы. Ты сидишь на соседнем кресле, натянутый как струна, готовый сорваться с места.       — Что происходит? Ты куда?!.       — Сиди здесь. — только лишь бросаю я, открывая дверь и выходя на морозный вечерний воздух.       Одновременно с моей дверью открывается двери гелендвагена и из него выходит сначала Диего, а потом я замечаю Намджуна и вижу следующие несколько мгновений только его. Весь вылизанный до чертиков, волосы высветлены и зачесаны назад с тонкой ниткой пробора, идет, поправляя лацканы черного узкого пиджака, а меня тошнить тянет, и просыпается злость. Хорошо выглядит, ублюдок. Хочется разбить его такое спокойное лицо, подлететь и наброситься, спросив, как ему живется, все ли у него в порядке? Но вместо этого у меня лишь снова сводит скулы, я непроизвольно сжимаю кулаки, вцепившись ногтями в кожу ладоней и заставляю себя сделать шаг, потом еще один. У меня руки немеют от хуевого предчувствия, я абсолютно точно уверен, что не услышу сейчас ничего хорошего, совершенно ничего мало-мальски приемлемого. Я подхожу к чужой машине, остановившись в нескольких метрах и засовываю руки в карманы спортивок, чтобы так просто не выдавать мою напряженную позу. Прищуриваюсь и наклоняю голову вбок, оценивающим взглядом скользя по телохранителю и Джуну. Нет здесь больше RM, нет больше никаких R, это все осталось там, в прошлом, а сейчас здесь только Намджун и Диего, люди Джин-Хо.       — У вас что, свидание? — я указываю пальцем сначала на Кима, потом на амбала и вскидываю брови, улыбаясь. — Двор у меня красивый, конечно, но не настолько, чтобы тратить на него драгоценное время.       Пощечина прилетает с оттяжкой, потому что Диего еще нужно броситься ко мне, сокращая эти смешные метры со скоростью и мягкостью пумы. Голова так привычно мотается вбок, я уже даже не дергаюсь и не напрягаюсь. Потому что бессмысленно, а так хоть мышцы шеи не дерну от удара. Опять кровь, опять мычу, слизывая соленую вязкую каплю с губы и просто чувствую, как ты вылетаешь из моей машины. Меня прошибает холодный пот, я оборачиваюсь на тебя слишком резко, выставляя руку вперед.       — Оставайся там! Ни шага ближе! — мои голос жесткий, не принимающий возражения, а вид совсем недобрый, потому что я приказываю.       Ты замираешь, а я толкаю язык за щеку, проводя им по нижнему ряду зубов, что разбили мне в очередной раз рот, и смотрю прямо Диего в глаза.       — День, когда ты научишься наконец здороваться, я буду праздновать, как свой второй день рождения.       Мексиканец замахивается во второй раз, но меня трясет от адреналина и страха за тебя настолько, что я словно подсознательно решаю приковать к себе их внимание, лишь бы ты остался в стороне. Я просто цыкаю языком на чистой злости и отмахиваюсь от него, подходя ближе к Намджуну.       — В чем дело?       Диего не ударил, но запомнил. Я понял это по разряду молнии, пронзившей меня его феромонов, и стальному холоду в мелких глазах. Он мне это еще точно припомнит, и мне это совершенно не понравится. Я откашливаюсь от сдавливающих мою грудь ощущений, пытаясь продышаться от убийственной ауры телохранителя, а Джун начинает медленно говорить, словно никуда не торопится, а взгляд цепкий, холодный. Холод, холод, холод, стоит ли мне действительно поверить, что Нама больше нет?       — Ты сейчас поедешь с нами. И советую без глупостей, потому что Джин-Хо тебя уже заждался.       Я только киваю и не задаю вопросов, потому что это бесполезно. Все бесполезно, пока мы здесь, рядом с тобой. Я поворачиваю к тебе голову и кричу:       — Езжай к друзьям. Я подъеду, как освобожусь.       И больше я на тебя не смотрю, потому что на глазах злые слезы, я их стряхиваю с ресниц, пока залезаю в высокий и неприступный гелик. А дверь за нами захлопывается так, словно это крышка гроба. Кто-то когда-то давно сказал: жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. В моем случае я, похоже, делаю все, чтобы мне было мучительно больно. Все, точка.       Всю дорогу я не смотрю на Намджуна, не шевелюсь, не вслушиваюсь, ни-че-го. Игнор, отрубить все чувства, забыть, закопать дружбу длинной в семь лет, уничтожить и сжечь. Пачкаю кровью свою белую толстовку, пока мы идем по бесконечным коридорам стеклянного небоскреба. На меня нападает апатия, и хочется только спать. Диего впихивает меня взашей в просторный кабинет, а я рычу зверьем, потому что сил нет, никаких ресурсов больше нет, чтобы улыбаться и кланяться. А рядом мерзкий Намджун, что поднимает свои брови и кривит в усмешке рот. Я непроизвольно скалюсь и щелкаю зубами, а он лишь выдает короткий смешок и проходит впереди меня, усаживаясь за длинный стол из цельного куска дорогого дерева. А во главе стола сидит он, как всегда расслаблен, галстук слегка оттянут, а волосы, пропитанные гелем, небрежно падают на высокий лоб с выдающимися буграми.       — Добрый вечер. — бурчу я, забираясь за стол, и пилю, и пилю его взглядом, словно забыв об инстинкте самосохранения напрочь.       Губы Джин-Хо трогает легкая улыбка, он лениво вскидывает руку, тормозя приближающегося ко мне мексиканца, и переваливается в кресле, устроив локти, затянутые черным пиджаком, на столе.       — Надеюсь, ты отдохнул.       — О, да, спасибо огромное.       — Как там море?       Голос спокойный и ровный, только лишь будто искреннее любопытство и только, а меня пронзает насквозь эта невинная фраза металлическим копьем, от чего мои пальцы холодеют и покрываются липким потом. Альфа довольно хмыкает, удовлетворяясь произведенным эффектом, и продолжает:       — Ну, раз отдохнул, то для тебя есть дельце.       Я хмурюсь и сжимаю губы, потому что не понимаю, для чего все это представление, если можно было тупо позвонить, как и всегда. Киваю головой, а правая нога под столом начинает мелко трястись от напряжения.       — Да из тебя сегодня и слова не вытянешь. Дрессировка дает свои плоды. — босс смеется и откидывается на спинку, лениво толкаясь носком ботинка, покачиваясь в кресле. — Тогда слушай.       Я бросаю беглый взгляд на Намджуна, что сидит с непробиваемым лицом, сложив пальцы в замок, а внутри так и ширится тревога, мне снова сложно дышать.       — Значит так, вы сейчас поедете всей дружной братией в «Tse Fung» и уберете всех, кого там найдете.       В кабинете повисает молчание, я не могу контролировать свое лицо, по которому брови так и ползут вверх.       — Уберете — значит запугаете? Не понимаю…       — Уберете — значит убьете. — он перебивает меня, а губы искажает уродливый хищный оскал. — Пристрелите. Пришьете. Лишите их блядской жизни.       Мне кажется, что я сейчас просто отключусь. Я тру ладонями глаза и мотаю головой. Что? Это какой-то сон?       — Нет, вы не поняли, мы таким не занимаемся…       — Занимаетесь. — в голосе сталь, а я чувствую, как меня покидают оставшиеся силы. — Вы занимаетесь всем, что я вам скажу.       Я начинаю громко неконтролируемо смеяться, поднимая руки вверх.       — Нет, это исключено.       Я не успеваю договорить, как мою левую руку хватает стоящий сзади меня Диего и с ужасающей легкостью выламывает вбок мой средний палец. Я ору так, что у меня закладывает уши, выкручиваюсь на стуле, пока ноги в кроссовках скользят по гладким плитам. Я не чувствую ничего, кроме сводящей с ума боли, не слышу ничего, кроме своего крика, у меня глаза закрывает плотная пелена, а щеки обжигают горячие слезы боли. Я в ужасе смотрю на свою кисть, у которой неестественно оттопырился палец и продолжаю кричать от страха, ненависти и нечеловеческого испуга. Меня выворачивает наизнанку от переживаемого мной кошмара прямо на стол, а подошедший Джин-Хо садится на край стола и цыкает от отвращения.       — Господи, какой ты невоспитанный. — его губы кривятся и ползут вниз, он хватает стальными пальцами мое распухшее красное лицо и с силой сжимает, до хруста в челюсти, и шепчет. — Да заткнись ты уже.       Я закусываю губу до крови, стараясь подавить в себе неконтролируемый скулеж, жмурюсь, чтобы успокоить рвущуюся внутри меня истерику, что захлестывает волнами.       — Вот так, хороший мальчик. Открой глаза. — у меня не получается подчиниться сразу, поэтому он с силой трясет мою голову, срываясь на звериный рык. — Я сказал: открой глаза!       Со второго раза у меня получается лучше, я открываю глаза, а мне кажется, что они сейчас просто из орбит вылезут от боли. Я пытаюсь взять себя в руки, а сам позорно икаю, теряя контроль над телом окончательно.       — Ты мне уже порядком надоел, Чимин. Я не превратил твою голову в фарш еще только потому, что ты от чего-то нравишься моей дочери. У нее просто отвратительный вкус. — выплевывает альфа, ледяным взглядом прожигая меня насквозь. — Будешь продолжать в том же духе — это все для тебя быстро закончится.       У меня трясутся ноги, я сдавленно мычу, изо всех сил стараясь не моргать, я уже слабо понимаю, что происходит вокруг, когда Джин-Хо со всей дури пинает стул подо мной, от чего он вылетает из-под меня с жалобным скрежетом.       — Успокойся. — цедит он, продолжая держать в тисках мое лицо. — Значит так, ты сейчас поедешь вместе с Диего и своим лучшим дружком в «Tse Fung» и перестреляешь там всех к чертовой матери, ты понял меня?       Говорит медленно, практически ласково, растягивая слова. Я киваю, стоя в неудобной позе, а альфа резко отпускает мое лицо, с силой толкая меня назад, от чего я валюсь на холодный белоснежный пол и снова сдавленно вскрикиваю от боли. Но кричать нельзя, нельзя, нельзя! Я вжимаюсь лицом в гладкий пол и пытаюсь хоть чуть-чуть продышаться, чтобы душащий спазм отступил. Но мне и этого не дают, потому что Диего хватает меня за локоть больной руки, от чего я судорожно дергаюсь и опять не могу сдержать вымученный крик, и выволакивает на негнущихся из кабинета.       — Проведите с ним полную воспитательную работу. — слышу я вслед, но уже совсем не обращаю на это внимания.        А как только мы оказываемся за дверьми, мексиканец с ненавистью отталкивает меня, от чего я валюсь на красный ковер коридора. Ко мне подходит Намджун и пытается меня поднять, а я в каком-то безумии отталкиваю его, лягаясь ногами. Рычу волком, аж слюни текут, а сам превращаюсь в сплошной комок ненависти. Здорово, правда? Теперь ты счастлив? Я не могу контролировать свои мысли и думать адекватно, чудом, только на чистой ярости подлетаю с пола и иду нетвердыми шагами к лифту, прижимая к груди травмированную руку. Окей, я сделаю, что он хочет. Я убью всех, на кого он покажет пальцем, я перейду черту, к которой он меня только что подвел.       Мне дурно и мутно уже от этого черного салона гелендвагена, пропитанного запахом кожи и дорогого парфюма, дурно от того, как день, который начинался так отлично мог закончиться таким хоррором. Но и это оказалось, еще не все. Психика, как последняя мразь, выстроила блокирующие барьеры, а я уже и не мог вспомнить детально, что только что происходило в кабинете. Помню только то, что сегодня мне придется убить. Да и ладно, и это уже совсем не страшно, потому что страх за свою жизнь — животный, хтонический. Рука сильно опухла и стала красного оттенка, но болевой шок работает на ура, поэтому если не шевелить рукой, то мне уже даже почти не больно. Как в тумане я выхожу из машины, принимая из рук Диего тяжелый пистолет, а сердце внутри наконец пропускает удар. Неужели это действительно сейчас происходит? Неужели я сейчас действительно раз и навсегда стану убийцей? Меня снова начинает мутить от этой противоестественной мысли, я резко торможу у китайского премиум ресторана и снова блюю уже только желчью в стоящую рядом клумбу. У меня трясутся руки, я вытираю тыльной стороной кисти тонкие ниточки слюны и с трудом снимаю пистолет с предохранителя. В ужасе смотрю на Намджуна, ища хоть какой-то отголосок прошлого в знакомом образе, но лучше бы я этого не делал, потому что я встречаюсь взглядом со спокойным взглядом убийцы. Так вот, где ты пропадал все это время, Джун. От этого взгляда меня начинает крыть даже еще больше, ведь разве можно быть таким хладнокровным, когда идешь устраивать в ресторане кровавую баню? А Джун соскальзывает с меня нечитаемым взглядом, достает из-за пояса свой глок и шагает вперед, в автоматически открывшиеся двери.       Что дальше происходит я помню слайдами. Помню, как захожу на ватных ногах за Намджуном, как за мной неотступной тенью следует Диего, как Джун выставляет вперед пистолет и, ни секунды не думая, стреляет в сидящего к нам спиной мужчину. Как подорвались остальные, сидящие за столом, и полезли руками на пояс, а я оборачиваюсь назад на Диего и вижу, что он тоже целится. В меня. В его фигуре столько уверенности, что я понимаю, что он обязательно выстрелит и оставит меня здесь. Мне кажется, мое сердце только сокращается и совсем не расслабляется, иначе как объяснить эту рябь по телу и звон в ушах. Я отворачиваюсь от мексиканца и делаю выстрел. Один, второй, третий. У меня не сразу получается попадать по целям, поэтому в одного человека мне приходится стрелять по два раза. Когда я начинаю спускать курок вхолостую, я даже не замечаю, а только чувствую, как телохранитель разжимает мои пальцы и забирает мой пистолет, протягивая свой.       Когда все заканчивается, я стою оглушенный, не чувствуя ничего. Мне правда казалось, что оборвать человеческую жизнь сложнее. А оказалось вон как. Оружие — адская штука, превращающая жизнь в просто игрушку. Щелк — и нет человека, глаза застыли, и сердце остановилось. И почти не больно. Меня вырывает из ступора ломанный голос Диего.       — Ты брать и машина.       Я непонимающе таращусь на него, а мексиканец небрежно пинает ногой мертвое тело, распростершееся на полу безжизненной куклой. Удивительно, как быстро мертвые люди становятся предметами. Как сильно мертвые люди отличаются от живых. Я мотаю головой и отступаю, пяткой залезая в кровавую липкую лужу. А Намджун проходит мимо меня и хватает труп за ноги, кивая мне головой на раскинувшиеся по полу чужие руки. А до меня только сейчас доходит смысл фразы: полный воспитательный процесс. На негнущихся ногах я иду к лежащей лицом вниз голове и хватаю под плечи все еще теплые руки. Мы переворачиваем тело, а я отворачиваюсь от отвращения и ужаса, лишь бы не видеть лица мертвого человека. Мою руку до локтя пронзает боль, от чего я выпускаю тело, а оно шлепается обратно на пол в лужу крови. Меня скручивает очередной рвотный позыв, а Намджун тихо мне говорит:       — Перестань.       Так неправильно и странно тащить в центре города к багажнику машины теплый труп. Мое сознание покидает меня, когда мы захлопываем крышку и садимся в машину. Я корчусь в душащих меня рыданиях, сползая на пол салона, зажимая здоровой рукой свой рот, лишь бы не выдать ни одного звука. Случайно натыкаюсь на взгляд Джуна и вижу в нем (что?) сочувствие? Меня разбирает от ненависти и бессильной ярости, я отворачиваюсь, пряча лицо в коленях и затихаю, только когда машина выезжает на грунтовую дорогу. Я слишком хорошо понимаю, что будет дальше. Поэтому совсем не удивляюсь, когда меня выволакивают за шиворот из машины и швыряют на землю, кидая в меня лопату. Она больно бьет по сломанной руке, а у меня уже даже сил нет реагировать. С трудом поднимаюсь на ноги, а тело тяжелое, совсем меня не слушается. Сжимаю до боли в правой руке деревянный черенок и оглядываюсь. Господи, да это городское кладбище. Я даже не думаю о том, насколько Джин-Хо псих, насколько много у него власти в этом городе, что ради воспитательного процесса его люди могут меня приволочь на кладбище в центре города в разгар вечера, совершенно не парясь о возможных свидетелях или проблемах. Я уже уяснил, что все проблемы он решает быстро и просто. Что может быть проще убийства? У меня раскалывается голова, кровь стучит по вискам с такой силой, что, мне кажется, я сейчас тупо потеряю сознание.       — Иди сюда. — снова тихий приказной голос Джуна, я плетусь к нему и не знаю, куда деть лопату, потому что нужно опять тащить на себе мертвое тело.       Поэтому просто бросаю ее на траву и бездумно хватаю свесившиеся за борт тачки ноги в черных ботинках. Носок съехал. Концентрируюсь только на этом, пока мы волочем труп, а я пару раз запинаюсь, выпуская из ослабевших рук начинающие твердеть икры. Мы останавливаемся только тогда, когда Диего гаркает что-то неразборчивое, а я падаю на траву, запуская пальцы в спутанные волосы. Рядом со мной снова падает лопата, а я кошусь на нее, не в силах поднять.       — Копай. — и слышу щелчок предохранителя.       В ответ меня снова выворачивает себе между ног, я еле живой поднимаюсь, не с первого раза зацепляя пальцами правой руки черенок и подхожу к Намджуну, что уже резво протыкает острием с трудом поддающийся дерн. Втыкаю инструмент, становясь ногой на уступ, и у меня нихрена не получается, совсем не получается, потому что сил в левой руке от боли нет совсем. Я слышу сзади шаги мексиканца и начинаю беззвучно реветь, как-то обреченно дергаясь, судорожно вытягивая на себя черенок. Больно, страшно, кошмарно. Я на полном серьезе не верю, что это происходит со мной и молюсь, чтобы это оказалось просто ужасным сном, моим самым худшим кошмаром. Но я не просыпаюсь, а боль в руке, как ничто другое, мне об этом напоминает. Моя левая кисть уже черного цвета, а палец не гнется совсем. Я размазываю серым от грязи и земли рукавом своей толстовки сопли и слюни и копаю, как заведенный. Чем быстрее я это сделаю, тем быстрее для меня все это закончится.       Когда Диего говорит хватит, я не чувствую уже ничего, мои ладони стерлись до крови жгучими мозолями, а чернота над городом повисла такая, что мексиканец сходил до гелендвагена за фонарем, а теперь стоял и курил, освещая нам поляну. Пинками сваливаем в яму тело, а я первый хватаюсь за лопату, чтобы прикрыть землей распахнувшиеся полы пиджака и забыть, забыть, забыть. Рыхлую землю проще скидывать, поэтому я испытываю какой-то невменяемый прилив энергии, бодро закидывая скользящими по древку от крови руками комья. А когда все заканчивается, я бросаю инструмент, вытираю ладони о когда-то белоснежную толстовку и неверными шагами ухожу вглубь кладбища.       — Чимин…       Слышу я голос Намджуна и вздрагиваю. Меня переполняет ярость и бешенство, я разворачиваюсь на прямых ногах и бегу к нему, со всей силы врезаясь в чужой торс. У меня глаза лезут из орбит, я шиплю и не могу разжать зубы, когда кричу не своим голосом и пинаю бывшего друга ногами. А он стоит и не шевелится, весь как-то неестественно выпрямился, а во взгляде сквозит наконец-то боль. Ха, боль? Пошел нахуй, Намджун, пошел нахуй! У меня из глаз сыпятся искры, я мотаю остервенело головой, потому что я, блять, даже ударить его не могу нормально такими руками, хоть и сильно пытаюсь. А лицо заливают горячие слезы.       — Забудь мое имя. — устало выплевываю ему в лицо я, когда буря внутри меня иссекает.       Разворачиваюсь и ухожу, нет, бегу прочь от свежеперекопанной земли, от застывшего молчаливым изваянием Намджуна и припаркованного гелика. Прочь, к сверкающим высоткам, где люди не знают по-настоящему, что такое смерть. Я бегу и истошно ору, мне кажется, что у меня сейчас порвутся от моего крика легкие. А над головой начинают разрываться ранние салюты, оглушая меня. Люди празднуют, а мне кажется, что сама судьба надо мной издевается. Я бегу, не обращая внимание на жгучую боль в мышцах и смертельную усталость, в элитный жилкомплекс, где живет один единственный человек, который может меня понять. Один единственный, кого наконец понял я.       Когда резная дверь наконец открывается, у меня подкашиваются колени, а я падаю в объятия дорогого мне человека и не могу уже больше выносить эту рвущую боль внутри, корчась от рыданий на пороге, уткнувшись лицом в чужое худое плечо.       — Юнги…