isnt it lovely

      Перед глазами все плывет, я вижу под ногами только пестрый серый асфальт, что двоится и растекается под моими кроссовками. Не могу понять, почему я вижу только его, словно не могу поднять голову. А потом палуба дает крен, я валюсь в холодную лужу коленями, слякоть сразу липнет к промокшим насквозь джинсам. Больно ударяюсь руками о шершавое покрытие, пьяно смеюсь и недоуменно гляжу на серый от воды и грязи бинт, и бездумно пытаюсь его сорвать с руки.       — Стой, что ты делаешь, Чимин, бля-ять…       Чувствую запах сигарет и чужие сильные руки, что грубо отрывают мою кисть от бинта. Я вырываюсь, рыча, пытаюсь лягнуть ногой подошедшего ко мне человека, грязно матерясь.       — Юнги, отъебись, блин!       Но снова теряю равновесие и падаю в лужу, тут же расслабляясь и переваливаясь на спину. Смотрю, как клубы пара медленно растворяются в черноте неба, а Мин снова подходит ко мне и пытается меня поднять за шкирку.       — Я сказал: отъебись от меня! Оставь меня в покое, ебанный ты мудак!       Тот зло шипит сквозь зубы и ощутимо меня пинает под ребра ботинком, а я утыкаюсь лицом в ледяную воду и наконец притихаю.       — Вот, блять, и лежи там, уебок бухой!       Молча шарю руками по телу, пытаясь найти в карманах сигареты, но у меня ничего не получается, в ворохе сырой одежды словно и карманов-то нет совсем. На меня сверху падает что-то почти невесомое и мелкое, я раскоординированными движениями пытаюсь это поймать, а когда наконец получается, вижу расфокусированным взглядом в пальцах помятую сигарету. Юнги тяжело вздыхает, пускается рядом со мной на корточки и протягивает зажженную зажигалку. Я пытаюсь оторвать голову от асфальта, но у меня совсем это не получается, поэтому Мин зло вырывает у меня из губ сигарету, прикуривает ее и грубо втыкает обратно. Затягиваюсь глубоко и только сейчас начинаю ощущать, как промокла одежда, какая она тяжелая и холодная. Меня начинает еле заметно колотить, я скрещиваю руки на груди. Блять, да что это за мотня у меня на руке, бесит страшно!       — Ладно, шутка. Вставай, Чим, хватит в луже лежать. — лицо у Юнги — сосредоточенное и уставшее, он проходит за мою голову, подцепляя руками меня под мышками и поднимает резко вверх.       Ноги меня совсем не слушаются, я бесполезно перебираю ими, пытаясь найти опору, но у меня нихрена не получается. Я наступаю на ботинки Мина, давлю ему ноги, а потом и вовсе начинаю снова крениться вбок, от чего мы уже вдвоем теряем равновесие.       — Чимин, да выпрями ты свои блядские ноги!       Я его слушаюсь, деревенею всем телом, и, о чудо, у меня получается встать, держась на своих двоих. У меня перед глазами снова только пестрый асфальт, я отпихиваю от себя Юнги и, сильно качаясь, плетусь к стене.       — Да ради всего святого! — орет сзади друг, а я только и могу, что показать ему фак.       Да что это за тряпки у меня на руке? Поднимаю левую руку и упираюсь в нее тупым бессмысленным взглядом.       — Если ты сорвешь бинт, я клянусь, я разобью тебе лицо.       А мне хочется разбить ему лицо прямо сейчас, но я обвожу плывущим взглядом стену дома, находя наконец светящуюся вывеску бара, из которого мы только что вышли. Раскуриваю почти потухшую сигарету и прусь вперед, опираясь замотанной бинтом рукой о стену.       — Чим, пожалуйста, ты бухаешь уже вторые сутки…       Я отмахиваюсь от Юнги, затягиваюсь в последний раз и кидаю в него тлеющий бычок.       — Ты!.. Ублюдок!       Но я его не дослушиваю, а тяну на себя здоровенную тяжелую дверь за металлическую ручку, а после вваливаюсь в бар, чуть ли не навернувшись с лестницы сразу за ней. Меня спасает рука Юнги, что схватила меня за капюшон, пока я на негнущихся ногах сбегал вниз по ступенькам. Проталкиваюсь сквозь людей, что пялятся на меня и брезгливо отходят, когда я касаюсь их своей мокрой одеждой, а я агрессивно смеюсь и клацаю на них зубами.       — Водки! — рычу я, наваливаясь на бар, а бармен косится на меня и поднимает брови.       — Может, тебе уже хватит, мужик?       — Водки! С лимоном. — еще раз рявкаю я, а альфа умоляюще смотрит на Мина.       — Дайте ему пожалуйста, что он просит. — он трет пальцами глаза, а после добавляет. — Может, отключится уже наконец, а то я с ним уже затрахался.       — Он всегда такой? — начинают переговариваться словно меня тут совсем нет.       — Нет, не всегда. — тихо отвечает друг и смотрит на меня долгим взглядом.       — Катись к черту, Мин Юнги!       — Дайте ему четыре шота. — Мин с трудом контролирует свое бешенство, а я чувствую волны его феромонов, начинающие расходиться от него. А это значит, что тот уже на грани. — Надеюсь, упьется до смерти.       Я хватаюсь руками за голову и пялюсь в лакированное дерево стойки, когда бармен выставляет передо мной батарею шотов с дольками лимона. Лимон и водка. Я сам не замечаю, как начинаю рыдать. Трясущимися руками беру первый шот и опрокидываю его в себя, закусывая цитрусовой кислотой. Лимон и водка. Сразу беру второй и давлюсь алкоголем, от чего он идет носом, да мне уже посрать на это. Беру лимон и с каким-то животным ожесточением его пережевываю. Лимон. И водка. Где-то в середине моего алкотрипа я напился до такого состояния, что словил белку и видел тебя. Я не помню, что тебе говорил, помню лишь то, как ты развернулся и ушел, а я стоял у бара на улице, колотил шершавую бездушную стену, смеясь и плача. Отрывок моих галлюцинаций. Я видел отца, разговаривал с ним до тех пор, пока меня не вырвал из моего бреда Юнги, надававший мне сильных пощечин. Помню, как пытался сесть за руль чужой машины, а Мин меня оттуда выволакивал, отчаянно извиняясь перед бешеным хозяином машины. Лимон и водка — последнее, что я помню, прежде чем провалиться в черную теплую темноту. Она облизывает меня черными языками отрывков бредовых диалогов, я совсем уже не помню себя, только на мгновение, когда открываю глаза и понимаю, что меня куда-то везут. А после — долгий беспробудный сон.       Прихожу в себя медленно. Открываю глаза и вижу только белый потолок и какое-то адское свечение.       — Выключи свет, что это за херня? — тихо мычу я, а во рту просто полный распиздец.       От этой вони и мерзотного вкуса я даже забываю о том, что несколько секунд назад мне резало глаза от яркого света.       — Как я выключу тебе свет, если это солнце. — Юнги заходит в комнату и садится в кресло в углу, подперев рукой щеку.       Губы пересохли, я захожусь долгим лающим кашлем и морщусь от поднявшегося в голове давления, тру рукой лицо и пытаюсь перевернутся набок, но чувствую, что мне что-то мешает. Я непонимающе дергаюсь, пытаюсь разглядеть в чем проблема, шевелю левой рукой, а она отдается резкой болью где-то в слоях кожи.       — Что это за херня? — еще раз спрашиваю я, нащупывая рукой катетер, потом веду пальцами по прозрачной трубке и обнаруживаю рядом с собой капельницу.       — Если ты выдерешь катетер — я серьезно убью тебя. — устало выдыхает Мин.       — Мы же у тебя дома… — я перевожу на Юнги удивленный взгляд.       — Да, просто ты превратил свой гипс в месиво своими водными процедурами в луже, поэтому мне пришлось вызвать снова врача, чтобы тебе наложили новый. Теперь он полимерный, так что могу отвести тебя на улицу, чтобы ты продолжил.       — Вот блядство!.. — я сел на кровати, голова закружилась, но на удивление не болела, я перевел взгляд на Юнги. — Спасибо, что не оставил меня в той луже.       Друг только лишь устало отмахнулся.       — Я тебя еще такой свиньей никогда в жизни не видел, Пак Чимин. Ну, хоть посмотрел, как оно бывает. Рад, что ты снова отдаешь отчет своим действиям.       — А это что такое? — я слабо подергал за капельницу.       — Ну, это врач поставил, прокапать тебя. Там физраствор, глюкоза и обезболивающее. Сказал, что так тебе будет легче прийти в чувство. Но тебе нужно будет как минимум влить в себя еще один пакет.       — А сколько уже было?       — Это второй.       — У-у, ебать…       — Не то слово, Чимин.       В комнате повисло неодобрительное молчание, а из угла, где сидел Юнги, и вовсе расползался почти осязаемый мрак. Я потер рукой глаза и снова вспомнил о жутком сраче во рту.       — Я хочу в душ. — Юнги помотал головой. — Или хотя бы почистить зубы. Пожалуйста, хен.       — О, я наконец-то снова хен, а не уебок, мудак и тварь.       Я тяжело выдыхаю и смотрю на друга долгим взглядом. А после спускаю с кровати ступни, наплевав на отказ альфы, и поднимаюсь, а ноги дрожат и трясутся подо мной, практически не слушаясь. Я хватаюсь рукой за штатив и тащу его за собой, с трудом переставляя корявки, в ванную. Юнги идет молча за мной, обжигая мою спину чистой ненавистью, и смотрит, как я сажусь на бортик ванной, разглядывая себя в зеркало. Под глазами пролегли темные желтушные круги, само лицо одновременно как-то опухло и осунулось, а глаза покраснели из-за полопавшихся капилляров. Да уж, красавчик. У меня жутко болит желудок, и сводит живот. Гипнотизирую нечитаемым взглядом хена, что достает из шкафчика новую зубную щетку и пихает ее мне в здоровую руку.       — Что было-то?       — Не удивлен, что ты нихрена не помнишь. Много всего было, Чимин. Фляга у тебя конкретно свистела.       Тянусь за пастой, выдавливаю ее на щетку и засовываю ту в рот. Наконец-то я избавлюсь от этого жуткого бардака во рту и начну себя лучше чувствовать. Тщательно прохожусь щеткой по зубам и языку, затем спрашиваю Юнги, отплевывая пену:       — И все же? Можно в подробностях, не щади моих чувств.       — Никакой пощады и не жди после своих приколов. — хен садится на крышку унитаза и облокачивается локтями о колени. — Что ты помнишь вообще?       — Практически ничего. — я снова выдавливаю пасту на щетку и начинаю гигиену рта заново. — Помню, как пил и вел себя по-скотски. Орал на тебя, лез в чужую машину, даже помню отрывками, как купался в луже.       Мин кивает, а потом продолжает:       — Ну, значит то, что ты орал и лез ко всем не будет для тебя откровением. Тогда перейду к моей любимой части.       Я начинаю ощутимо напрягаться, но вида не подаю, тщательно вычищая пасть. Умирать, так с гордой мордой.       — Когда ты сидел чуть ли не у меня на коленях и рассказывал, как тебя сладко жахали в зад.       Я от ужаса и звука не могу произнести, лишь подвисаю на мгновение, а потом продолжаю ожесточенно водить щеткой. Мимо Юнги это, естественно, не проходит, я затылком чувствую, как его лицо разукрашивает гаденькая ухмылочка, а голос уже давно стал гаденьким.       — И как это реально приятно, Мин, без пидарасни. — хен хоть и старается, но не может скрыть в голосе натуральный балдеж от происходящего, а я понимаю, что он долгое время ждал именно этого момента. — Как клево, когда большой и толстый чле…       — Юнги!.. — я сам не понимаю, я умоляю или угрожаю, но глаза словно вот-вот вылезут из орбит.       — Но, Чимин, как же круто, когда тебя берет сзади силь…       — Я не имею права тебя бить, но я все-таки попытаюсь, если ты сейчас же не захлопнешься! — рычу, хотя все это бесполезно и выглядит жалко.       — А как ты не понимаешь на самом пике, чего хочешь больш…       — Ты труп! — я резко разворачиваюсь и морщусь от стреляющей боли в висках, что делает мой разгневанный вид еще менее убедительным.       — Я просто цитирую великих! — альфа вскидывает руки вверх, словно сдается, а сам начинает неконтролируемо ржать, уворачиваясь от моих тычков.       — Какое сегодня число? — спрашиваю, наконец отвернувшись обратно к раковине.       — Первое января, Чимин.       Первое января?.. Меня прошибает горячей волной, я останавливаюсь и смотрю через зеркало на друга. А он без слов понимает мой взгляд.       — Мне надо домой.       — Ты не поедешь домой, пока полностью не придешь в себя.       — Тэхён, наверное, просто в бешенстве…       — Тэхён в порядке, а ты поедешь домой, когда будешь полностью адекватным.       — Я пропустил Новый Год…       — О, нет, Чими, ты Новый Год отпраздновал с размахом.       — Он не хочет меня видеть?       — Он был готов забрать тебя еще тогда, у бара. Это я практически умолял его оставить тебя и ехать домой. И обещал, что ты вернешься в адекватном состоянии, чтобы вы могли поговорить.       — Значит, это были не глюки.       — Нет, не глюки. — Мин закатил глаза.       — Ты можешь перестать тянуть кота за яйца, что я ему сказал?       Друг моментально взъедается, вскакивая на ноги и нависая надо мной.       — Кого ты перед собой видишь, долбоеб? — его крик отскакивает от кафеля ванной и бьет с размаха меня по голове, а я лишь тупо морщусь и шиплю от ноющей боли в голове. — Я твоя нянька, я понять не могу? Мне в кайф было таскаться за тобой по всем наливайкам и следить, чтобы тебя не убили за твои выходки? Все. Все ты ему рассказал. А еще, что он долбоеб и слабак, что возится с тобой, и тут я с тобой полностью согласен. И еще, что ты «прекратишь это раз и навсегда».       У меня холодеют руки, я резко разворачиваюсь, путаясь в трубках капельницы.       — Что?.. — задушенно выдыхаю я. Как я вообще мог такое сказать? Это минимум не в моем стиле, а в стиле тупой дорамы.       — Надеюсь, тебе жутко стыдно от той хуйни, что ты нес. Чимин, прекрати недооценивать Тэхёна. Он куда лучше, чем ты о нем думаешь.       — Как это можно вообще понять… — я сглатываю пену и кашляю, усевшись на пол, широко раскинув ноги. — Пиздец.       — Знаешь, друг, прекрати себя жалеть. Я за эти два дня хапнул от тебя дерьма лопатой, столько всего наслушался, чтобы ты снова проснулся и начал нести этот бред?       У меня нет никаких моральных ресурсов, чтобы это все вывозить, я роняю затылок на бортик и чувствую, как глаза жгут слезы бессилия и стыда. Единственное, что я мог сделать, чтобы стать себе еще более отвратительным — это обидеть тебя, что я и сделал. Да, я был бухой, как черт, да, я нихрена не помню, но разве может меня это оправдать? Поэтому я просто сижу и захлебываюсь от боли и ненависти к себе. Я слышу тихое шуршание ткани, и чувствую, как рядом со мной опустился Юнги, а потом его горячие руки у себя на коленях.       — Выслушай внимательно то, что я тебе сейчас скажу. Это будет последний раз, а после я буду просто посылать тебя нахуй, если еще раз услышу твой скулеж. Прекрати себя винить, Чимин. Знаю, тебе сейчас паршиво, паршиво настолько, что ты два дня не приходил в сознание, пытаясь убежать от действительности. Нихрена не помнишь, а сам вел себя, как заправский алкаш. Но реальность такова, что ты убил. Да, убил. Но ты это сделал не просто от того, что ты моральный урод, ты сделал это, потому что иначе бы убили тебя. По-настоящему убили. И тогда ты это понимал, не понимаю, почему сейчас ты про это забыл. Ты спасал свою жизнь и правильно делал. Если найдется такой человек, что будет тебя за это винить — я плюну ему в лицо и сотру в порошок. Тебе хватило смелости сказать Джин-Хо «нет» в лицо. И не один раз. Я вот этого не смог, а Намджун, наверное, даже и не пытался. Тебя принудили сделать это. Ты не слабый, ты не жалкий, иначе бы ты не сжирал себя сейчас живьем. Нет никакой слабости в том, что ты не хочешь убивать, потому что это сила, Чимин. А Тэхён… Он сам не свой от боли за тебя, я не представляю, как ему тяжело после всего услышанного сидеть на жопе ровно и просто ждать твоего возращения, пока ты перебесишься и вдоволь нажалеешь себя. Потому что это я ему рассказал, еще до тебя. У тебя хватило сил вывалить на него эту правду, хотя ты был полностью уверен, что это оттолкнет любого от тебя. Потому что ты хотел быть честным. Ты предоставил ему выбор, и он его сделал. Он выбрал тебя, Чимин, и у тебя должно хватить сил уважать его решение.       — Почему… — у меня охрип голос от спазмов, сжимающих мое горло. — Почему ты ничего не рассказал, когда это случилось с тобой?       Юнги ломко засмеялся и похлопал меня ладонью по бедру.       — Потому что мне было невозможно стыдно и страшно произнести это вслух и кому-то признаться. А ты сразу прибежал ко мне и вывалил все. Тебе плевать, что подумают о тебе люди, всегда так было. Почему ты думаешь, что ты можешь принять мою слабость и то, что я совершил, а другие не смогут простить тебя? Что за раздутое самомнение?       — Я понял. — я зло растер ладонью опухшие глаза и встал. — Спасибо, что из раза в раз вправляешь мне мозги.       Мин тяжело вздохнул и поднялся, коротко кивнув.       — Этот раз был последний бесплатный. — он отвесил мне жгучий шлепок по ягодице и заржал. — Думай, что ты будешь есть.       Я открыл кран и умылся холодной водой. Больше я никогда не буду ковырять эти раны, я дам им зарубцеваться и оставлю в покое. Тот, кто сказал нам, что жизнь — это сплошная сахарная вата, пиздун и мошенник, желавший заработать на этом денег. А люди поверили и начали забывать, что несчастье — наше перманентное человеческое состояние. Потому что счастье — коротко, и именно поэтому так ценно. Знаете ли вы хоть одного человека, никогда не страдавшего в этой жизни? Знаете ли вы человека, никогда не сталкивающегося с трудностями, что вынимают наружу кишки? Я вот таких не знаю, и мои друзья — тоже. Значит ли это, что трудности и их преодоление — неотъемлемая часть нашего существования? За каждой улыбкой скрывается история о разгромном поражении и о простой человеческой силе встать и идти дальше. Потому что всю нашу жизнь нам придется бороться с трудностями, адаптироваться к агрессивной окружающей среде, что все время нас пытается из себя исторгнуть, что наша единственная цель в этой жизни — это выживание. И поэтому мы будем меняться на протяжении всей жизни, занимаясь то одним, то другим, переживая удар за ударом, чтобы полежать два дня в каматозе, а потом снова встать и перешагнуть через себя в очередной раз. Потому что нужно держать оборону и идти только вперед, не задерживаясь на очередных руинах себя, потому что времени нет — нужно идти и строить внутри новый город.       Я чувствую себя обновленным, когда мерседес Юнги останавливается у моего жилкомплекса. Молчим с минуту, глазами сканируя друг друга, а я не выдерживаю наплыва чувств и крепко обнимаю его, уткнувшись в худое плечо.       — Я счастлив, что ты мой друг, Мин Юнги.       — Я люблю тебя, Чимин. А теперь чеши отсюда.       Я смеюсь и улыбаюсь, провожая взглядом уезжающую тачку хена и поднимаюсь по лестнице в холл. Машу рукой серьезному охраннику и захожу в лифт. Еще каких-то пара минут и я увижу тебя. Надеюсь, ты простишь мне испорченный Новый Год. Я с болью улыбаюсь и открываю дверь в нашу с тобой квартиру. Тебя я вижу практически сразу, похоже, что мелкий засранец Мин отписал тебе, что мы едем домой. Молчание между нами — ни дать, ни взять — немая сцена из кино, где герои стоят в неестественных позах, не в состоянии что-то сказать. Ты отмираешь первым, делаешь один тяжелый шаг, потом второй, а после и вовсе срываешься на бег так, что я даже непроизвольно пячусь. Потому что лицо у тебя — готовое убивать, между бровей пролегла глубокая морщина, а красивые губы сжаты в тонкую линию. Но ты налетаешь на меня и обнимаешь так крепко, что я чуть ли не теряю равновесие. Я не могу сдержать свой смех и обхватываю тебя, душа в объятиях. Я чувствую, как ты дрожишь. Каждой клеточкой своего тела. Я зарываюсь лицом в твои темные кудри и чувствую твой такой родной запах. А еще от тебя сильно пахнет сигаретами, но в этом совершенно нет ничего такого, я сам виноват, что ты так не жалел свои легкие эти два дня.       — Привет, солнце. Я вернулся и больше не пьяный.       Не разжимая объятий, ты пятишься назад, затаскивая меня вглубь квартиры, а я путаюсь в ногах, пытаясь не отдавить тебе ступни. Не говоришь ни слова, а просто тянешь меня на пол, не отпуская меня, а когда наконец отрываешься, я смотрю в твои бездонные глаза и вижу боль. Осторожно, с трепетом касаюсь кончиками пальцев твоего лица, а ты в любую секунду словно готов разреветься, ловишь губами мои пальцы, а я смеюсь и глажу, глажу тебя. Мне кажется, что у меня сейчас сердце разорвется от бесконечной любви к тебе, от того, как сильно я боготворю тебя. Прости меня, что причиняю боль, надеюсь, что счастья от меня ты получаешь больше.       — Ты же не злишься, что я без подарка?       — Пошел нахуй, шутник. — твой голос хриплый и низкий, а я в ответ тебе глупо смеюсь. — У тебя у самого еще много лет не будет подарков, потому что ты ну очень плохой мальчик.       — Ащ, Тэхён, обидно, прям в самое мурчало…        Ты вдруг хватаешь мою руку и прижимаешься к ней губами с такой силой, словно пытаешься проникнуть своими поцелуями мне под кожу. А я вижу, как из-под твоих опущенных ресниц выкатывается слеза. Я хватаю ладонями твою голову и вглядываюсь в лицо с закрытыми глазами, а на нем столько облегчения, столько любви, что я забываю, как дышать. И я понимаю, что еще ни разу не видел, чтобы ты плакал.       — Нет-нет-нет, солнце, — я торопливо шепчу, сцеловываю с твоих щек слезы, а у самого к горлу подкрадывается ком. — Пожалуйста, не плачь, не надо.       Ты мотаешь головой и лезешь целоваться. Твои губы соленые, твой поцелуй соленый, но я в нем тону. Ты валишь меня на пол, в каком-то безумии сдираешь с меня толстовку, оставляя меня в футболке, а твои руки уже давно под ней. Твои касания — нежные, практически невесомые, словно ты держишь в руках самую главную драгоценность, а меня рвет на части от твоей любви. Ты не умеешь и не любишь говорить о чувствах, но умеешь показать это своими касаниями так, как никто на свете не умел и не умеет. Я пытаюсь тебя поймать, а ты только отпихиваешь мои руки и роняешь на мое тело град из горячих крупных слез и поцелуев. Мне от них практически больно, потому что каждый твой поцелуй протыкает мое сердце острым кинжалом. Я сдаюсь очень быстро и не могу ничего с собой поделать, потому что перед тобой любая броня разрушается без применения оружия. Поэтому я просто позорно всхлипываю, закрывая лицо руками, а ты так привычно их убираешь и целуешь мои глаза.       — Я… — пытаюсь сказать я, а ты зажимаешь мне рот своими длинными пальцами и глухо шепчешь в самое ухо.       — Молчи, ничего не говори.       Водишь кончиком носа по моей шее, жадно вдыхаешь мой запах, а меня трясет и колотит от того, как ты вжимаешься в меня. Судорожно ловлю твою руку у себя на животе, что выбивает из меня вымученный стон, а меня накрывает волной жара.       — Сейчас ты замолчишь, перестанешь думать и отпустишь себя. — говоришь ты, а с меня словно сваливаются с грохотом тонны. — Ты понял меня?       Я только и могу, что мелко кивать, глядя на тебя широко распахнутыми мокрыми глазами. Когда ты убираешь руку, я привстаю на локтях и притягиваю тебя к себе, чтобы поцеловать твои губы еще раз. Ты с ума меня сводишь, я целую тебя и не могу остановиться под твое горячее дыхание. Разве можно хотеть кого-то целовать так сильно? Разве можно кого-то любить так сильно? Я не могу, в прямом смысле слова, оторваться, пока ты сидишь на мне, вцепившись пальцами в мои волосы, целуешься с такой отдачей, словно пытаешься раствориться во мне. А мне кажется, что я навечно запомню только твои губы, только то, как их приятно целовать. То, как приятно касаться твоего тела, какая на ощупь твоя кожа, как приятно держать тебя за руку и не отпускать. Только твой запах. Что я запомню из всей своей жизни только тебя, потому что все остальное совершенно неважно, пока рядом есть ты, пока я могу тебя трогать, пока я могу хотя бы просто думать о тебе, пока у меня есть эти наши с тобой воспоминания, пока ты просто существуешь. Ты трясущимися руками расстегиваешь на мне узкие миновские джинсы, которые он мне отдал, а я спешно скидываю с себя кроссовки, наступая на задники.       Я не верю своим глазам, когда кладу тебя на пол прямо в зале, какой ты до невозможности прекрасный, как раскрываешься передо мной, не зажимаясь, как прекрасно твое тело. Я пытаюсь поцеловать твой каждый сантиметр, а ты стонешь, стонешь, у тебя снова мокрые ресницы, а сам отчаянно жмешься, прерывисто дыша, твои руки практически умоляют меня скорее войти в твое тело, направляя мой член. А я забываю, как дышать, когда наконец вхожу, мне сводит от удовольствия каждую мышцу так, что я даже рычу. Никогда в жизни не думал, что заниматься любовью так приятно до встречи с тобой. Что может так крыть просто от осознания, с кем ты это делаешь. Я не моргаю, глядя в твое лицо в паре сантиметров от меня, прижимаю к себе двумя руками за плечи, а твои ноги с силой обвились вокруг моих бедер, не давая мне возможности выйти. Какое это невыносимое счастье — любить тебя. Иметь возможность любить тебя. Мы смотрим друг другу в глаза, а у меня снова катятся по лицу слезы, но я уже совершенно не хочу что-то с этим делать. Двигаюсь невыносимо медленно, но от этого так приятно, что даже больно, словно мы с тобой превратились в два оголенных нерва. Ты поешь в моих объятиях, а у меня ощущение, что все что сейчас происходит — один сплошной оргазм. То, как ты заставляешь меня собой забыть обо всем, то, как ты поглощаешь меня. Чувствую тебя целиком и полностью, каждый твой изгиб, как ты сжимаешься, как ты течешь, а ты задыхаешься в моих руках и откидываешь голову, хватая ртом воздух. Блять, да я даже стонать толком не могу, а лишь мычу и судорожно вдыхаю.       — Я люблю тебя, Чимин, я люблю тебя, я люблю тебя… — снова, как мантру, низко шепчешь ты.       А у меня сводит тело, и я понимаю, что меня накрывает тупо от твоих слов так сильно, что не могу ничего с собой поделать. Только успеваю вытащить из тебя, заливая твой дергающийся живот спермой, и понимаю, что ты кончаешь со мной. «Как довести до оргазма признанием в любви» — автор Ким Тэхён. Впиваешься в меня поцелуем, а у самого губы вибрируют от твоего громкого протяжного стона.       — Я люблю тебя, Тэхён.       Потом мы долго лежим на полу, переплетя наши руки, не говоря ничего, потому что и слов не надо, никаких разговоров не надо, чтобы понять — между нами это навечно. Что ты будешь любить меня несмотря ни на что, что я буду с тобой — до самой смерти. Что мне от тебя не избавиться, не выдрать, не сжечь, не вывести.       Когда мы наконец доходим до нашей спальни, оставив одежду валяться ворохом в зале, и включаем телевизор, то все равно не смотрим на огромный светящийся экран. Потому что ты трясешь своим членом и смеешься, а через каких-то смешных пятнадцать минут этот член снова оказывается во мне. Мне больно, но я и хочу сейчас этой боли в перемешку с наслаждением. Я снова ору от твоих движений во мне, уткнувшись лицом в подушку, потому что у меня пылает лицо от твоих пошлых комментариев и жаркого дыхания на самое ухо. Ты говоришь:       — Кто-то любит подставлять свой мелкий прелестный зад?       А я краснею до самых кончиков ушей, ты замечаешь это и прихватываешь их губами, смеясь надо мной. Ты вытрахиваешь из меня все без остатка, все сомнения и комплексы, всю боль. Доказываешь снова и снова, что все еще хочешь меня, говоришь, что будешь это делать каждый день, каждый час, каждую свободную минуту. А я измученно стону, медленно сходя с ума от этих твоих фразочек. И нет, не будешь, чертов ты извращенец. Форматируешь меня своим членом, долго с оттяжкой, рычишь и кусаешься, оставляя меня со звенящим чувством необходимой пустоты, чтобы снова и снова наполнить своей любовью. А потом мы засыпаем, вцепившись в друг друга руками, словно тонем. Но больше тонущих здесь нет.       Какое же удовольствие наконец просыпаться дома. В носу просто апокалипсис из-за заложенности, в теле ломота, после моих двухдневных скачек на кочерге, а я представляю, как я трубил всю ночь со всеми своими соплями, и мне становится жаль тебя и смешно. Я с чувством тянусь под тяжелым одеялом и переворачиваюсь к тебе. А ты свернулся крепким клубком посередине кровати, накрывшись с головой одеялом, так нетипично для тебя, любящего спать практически звездой и голым. Чешу сонно затылок и подбираюсь к тебе, ловя руками твои плечи под ворохом одеяла и подушек. Ого, ты сильно горячее, чем обычно (может нагрелся во сне?). Лезу с головой под одеяло, прижимаюсь щекой к твоей спине, руками обхватывая талию, пробираясь в самый центр этого комка, а ты измученно стонешь, словно даже скулишь.       — Солнце? — привстаю на локтях и откидываю одеяло, заставляя тебя жмуриться и ладонями пытаться разлепить глаза.       А проснувшись, ты сразу разворачиваешься из клубка и только натягиваешь одеяло до подбородка.       — Холодно… — бормочешь ты, поворачиваясь ко мне спиной.       Понял, принял. Наверное, показалось. Поднимаюсь с кровати на неверных ногах и топаю в ванную, собрав только левой ступней тапок. Горячие струи приятно обжигают кожу, я с удовольствием расслабляюсь несколько минут под душем из кипятка в облаках пара, а после беру себя в руки, гель в мочалку и начинаю как-то фанатично натираться. Все время забываю, что у меня зафиксирована левая кисть, от чего пару раз громко роняю на дно выворачивающийся душ. А все тело в синяках (мама дорогая), в больших, маленьких, сине-серых, просто синих, где-то местами фиолетовых, а вот тут на плечах определенно следы от жесткой хватки Мина в виде троицы синюшных отпечатков его цепких пальцев. Я уже и вовсе начинаю забывать, какого это — ходить без вечных травм. Полимерный гипс телесного цвета, от чего выглядит ну просто отвратительно, но надо отдать ему должное, с таким определенно удобнее. Все, хватит, даю себе слово, что с этого момента буду относиться к своему телу бережно и осторожно. Мое тело храм, еклмн. Но мне самому становится жутко от того, насколько я в это не верю.       Возвращаюсь после душа в спальню, а там сидишь ты на кровати, как-то ссутулившись.       — Ты нормально себя чувствуешь? — бросаю мимоходом, пробираясь к шкафу и вытягивая оттуда свои любимые черные джоггеры.       — Нет, я бы так не сказал. — ты сам удивленно хлопаешь глазами и зеваешь. — Это определенно далеко от нормы.       — Ты что вчера юзал? — перебрав оставшиеся на полке футболки, выбираю серую старую майку. Сегодня хочется комфорта.       — Да я уже чист почти неделю. — огрызаешься ты, а я лишь жму плечами: ну нет, так нет.       — Тогда что с тобой?       — Я не знаю, мне просто хуево. Живот странный, озноб, тошнит. — ты поднимаешь перед собой руку и смотришь на трясущиеся пальцы. — И слабость просто адская.       Я складываю руки на груди и долго смотрю на тебя, как у тебя дрожат бледные пальцы.       — А ел ты что?       — Да я почти ничего и не ел больше суток.       — Так может в этом и причина? — я включаю телевизор и кидаю пульт на кровать, рядом с тобой. — Я приготовлю завтрак, а ты раздупляйся давай.       — Зачем прямо-таки раздупляться? Нам разве сегодня куда-то надо? — уж совсем как-то уныло тянешь ты и падаешь головой в подушку, а дальше я слышу приглушенно, но отчетливо. — Хуево!..       — Мда. — я разворачиваюсь и уже на ходу добавляю. — Ну тогда просто лежи, я не знаю, береги силы и не сдохни, пока я готовлю, блин.       Я долго шарюсь по кухне, пока не нахожу твою пачку сигарет на диване, достаю тонкую сигарету твоих любимых вишневых и прикуриваю. Крепкие, блин, не смотря на то, что вишневые. У меня у самого в башке становится мутно и шумно от первых затяжек. Не удивительно, что тебе хреново — завтракать, обедать и ужинать только дымом с этим адским содержанием никотина. Ставлю на плиту сковороду и разогреваю ее. Яичница от меня — уже что-то вроде традиции у нас, ведь я всегда просыпаюсь быстрее и раньше тебя. Сегодня будет с помидорами и грибами, я спешно нарезаю их, пока масло начинает потихоньку дымиться на раскаленной поверхности. Едва слышу за шипением овощей и грибов в масле, как ты прошлепал где-то в глубине квартиры в ванную, а сам делаю предпоследнюю затяжку и морщусь от того, как неприятно на горле оседает ковром вишня с дымом. Фу, ну и жуть.       — Тебе чай или кофе? — кричу я, стараясь перебить шум воды, шум вытяжки и шум на плите.       Но в ответ не слышу ничего и ставлю на станцию чайник.       — Ну значит, будет чай…       Я разбиваю яйца и добиваю остатки до фильтра, туша бычок в луже воды и выкидывая в мусорку. Тебе точно нужно перестать курить эти сигареты, я уже нашел корень всех зол. Раскидываю по кружкам пакетики с чаем (да, нам слишком лень пить что-то более достойное) и ставлю на мрамор столешницы тарелки, когда слышу, как ты выходишь из ванной.       — Слушай, может ты, как минимум, сменишь сигареты… — я расслабленно поворачиваюсь к тебе и столбенею, не договорив.       Ты просто серого цвета, губы бледные и какие-то синюшные, весь твой вид — прям иллюстрация в учебнике для врачей с подписью «больной человек выглядит так».       — Ты че? — только и могу выдавить я, а ты заползаешь на высокий стул и тяжело дышишь.       — Башка кружится…       — Выглядишь суперхуево. Сейчас, погоди. — я отворачиваюсь к плите, беру сковороду и раскладываю яичницу лопаткой по тарелкам. — Ща поешь, полегчает.       Ты только лишь мелко киваешь и прикрываешь глаза, а все твое лицо покрыто испариной. Да что за херня такая?       — Ну, бон аппетит, мон ами. — говорю я, когда сажусь на стул напротив и беру в руку вилку.       А ты сидишь и молча пялишься на свой прибор.       — Что? Ты хочешь палочки? — я начинаю немного закипать. — Ты всегда ел яичницу вилкой. Ешь!       Я совсем не понимаю твоего молчания, а от того просто начинаю нервничать, чувствуя всем организмом, что что-то идет не так. Но ты выдыхаешь и послушно отправляешь в рот первый гриб. Я даже выдохнуть не успеваю, как после второй порции еды, отправленной тобой в рот, ты вскакиваешь, со звоном швыряя на тарелку прибор, а сам бежишь к раковине, где долго и громко блюешь.       — Тэхён! — я только и могу, что топтаться рядом с тобой, пока ты растираешь по лицу слезы и ниточки слюны.       — О-о, пизде-ец. — вымученно тянешь ты. — Я не могу, правда, не могу…       — Что-то ты мне совсем не нравишься.       А в ответ ты снова судорожно склоняешься над раковиной и то ли кричишь, то ли рычишь.       — Я вызову врача. — нашариваю в карманах штанов телефон и быстро нахожу в контактах нужный номер. — Ой, да перестань.       Я морщусь и почти стаскиваю тебя со стула, куда ты снова залез.       — Иди, ляг, я сейчас тебе таз принесу, если найду… — отмахиваюсь от тебя, сосредоточено вслушиваясь в гудки в трубке. — Я сказал, ляг!       Как только замечаю, что ты двинулся в сторону спальни, сразу прекращаю за тобой следить, а сам начинаю судорожно искать таз. В ванной его не оказывается, на балконе тоже, может его у нас с тобой вообще в принципе нет? Но я все равно бездумно заглядываю в еще одну пустующую комнату в нашей квартире, которую ты превратил в кладовку для своего хлама, когда в телефоне наконец послышался знакомый голос врача.       — А, да, здравствуйте. Да вот, опять вам звоню, — неловко смеюсь пару секунд, а потом собираюсь. — Ну, такое дело, Тэхёну с самого утра плохо, озноб, рвота, слабость. Да не знаю я, наверное часа полтора от силы, вот как проснулись. Сладкий чай? Хорошо, ждем вас.       Я выдыхаю и останавливаюсь посреди гостинной, пытаясь как-то собраться с мыслями и вспомнить, где может быть этот чертов таз. А из спальни как-то задушенно ты орешь:       — Чимин!!.       А я понимаю, что времени думать-то и нет, добегаю до кухонного шкафчика и хватаю первую попавшуюся кастрюлю, и со скоростью гепарда несусь к тебе. Ты сидишь на кровати, вырываешь из моих рук посуду, и снова тебя рвет.       — Ни капли мимо, красавчик. — я улыбаюсь, но получается как-то криво, а ты и вовсе своим взглядом можешь стену прожигать. Ну так, на полшишечки, в твоем-то состоянии.       — Салфетки. — выдыхаешь ты и откидываешься на подушки.       Ага, а сам пытаюсь вспомнить, что такого мне только что советовал доктор. Чай, чай, чай… Две ложки сахара считаются ли сладким чаем? Да пофиг, я облизываю чайную ложку, которой только что размешивал сахар. Ну, вроде сладко. Медленно плетусь с твоей кружкой, стараясь не расплескать, и захожу в туалет за рулоном бумаги. Кидаю в тебя туалетку и терпеливо держу кружку, пока ты приводишь свое лицо в порядок.       — Врач приедет в течение сорока минут, ты как, продержишься?       — Я просто траванулся, а не умираю.       — Да ты, блять, не ел ничего, чтобы травиться…       — Ты чего накручиваешь? Кто тут блюет, я или ты?       Резонно. Я фыркаю и принимаю обратно кружку, ставя ее на пол рядом с кроватью. И сижу, смотрю на тебя. А ты на меня.       — Ты здесь так и будешь сидеть и на меня пырить, пока врач не приедет?       — А что мне еще делать? — я удивлен настолько, что даже развожу руками.       — Иди поешь, я не знаю, оставь меня в покое, сгинь!.. — ты закатываешь глаза и пинком под зад сгоняешь меня, так уютно пристроившегося у тебя в ногах.       — Да и пожалуйста, не очень-то и хотелось. — бормочу я и плетусь на кухню, снова поглядывая на пачку сигарет (покурить или нет?). — Совсем не ценят в этом доме.       — Мне лучше станет, я тебе покажу, как тебя ценят!       — Да дай хоть эту помою… Кастрюлю…       — Отъебись!       Господи, сил и памятник Юнги и его ангельскому терпению, потому что мне уже хочется надрать чей-то паршивый зад. Ну и сиди, ну и нюхай! Мне-то что? Мне ничего, пойду вон, сигареты твои покурю, завтрак свой доем… Телевизор и в гостинной посмотреть можно. Так как больше нет вредных сотрапезников, я хватаю со стола свою тарелку и валюсь на диван, умной колонке приказывая включить телевизор. По телеку показывают какие-то бредовые шоу, но я такое как раз люблю, могу целый день проебать, не отрываясь от шумного яркого экрана. Вслушиваюсь в звуки в спальне и, не отмечая ничего нового, просто погружаюсь в мир телевизионного арт хауса. Сейчас еще бы чайка, да сигаретку… Я встаю и спиной вперед передвигаюсь по залу и кухне, ни на мгновение не отвлекаясь от большого мигающего изображения и собирая свою кружку, сигареты и пепельницу. Почти прикуриваю, когда квартиру наполняет трезвон звонка. Неужели, так быстро? Сколько минут прошло, двадцать пять? Я подрываюсь с дивана и, шлепая босыми ногами по полу, бегу открывать дверь. Вот в чем плюс частных личных докторов: в любое время суток, очень быстро, без лишних вопросов. Я чертовски доволен, встречаю сухонького старенького альфу с распростертыми объятиями, словно это совсем не у меня в соседней комнате подыхает мужик.       — Здравствуйте, доктор Ченг, как ваши дела? — лыблюсь во все тридцать два, помогая повесить шерстяное черное пальто.       — Отлично все, отлично. Спасибо, господин Пак. — альфа по-доброму улыбается и закатывает рукава белоснежной рубашки. — А у вас что приключилось? На этот раз не выдержал господин Ким?       Мы смеемся, а я просто для галочки обозначаю ванную, где можно помыть руки. Не в первый раз тут все-таки, доктор уже ориентируется в квартире, как в своей. Пока врач занят, я просовываю голову в спальню и тихо зову тебя, пока в ворохе одеяла не появляются твои злые горящие глаза (бог мой).       — Там доктор пришел… — как-то глупо улыбаюсь тебе, кажется, что я где-то накосячил, но не понимаю где, поэтому лишь топчусь на пороге и заглядываю в твое лицо.       — Пусть проходит, а ты — ВОН!       — Да что за немилость такая… — обиженно бурчу я и закрываю за собой дверь. — Вот вы где, доктор Ченг, проходите, только он это… Не в духе.       Отступаю, пропуская старика, а сам плетусь в гостинную, почесывая живот. Вроде там йогурт был, надо бы его проверить… Вылавливаю из холодильника баночку и прусь обратно на свой диван, подбирая оставленную сигарету. Вот сейчас мы и покурим наконец. Все-таки крепкие сигареты — зло, все время хочется чтобы тебя жмыхнуло еще и еще. Я допиваю одним махом остатки чая и с громким стуком ставлю чашку на пол у дивана, и прикуриваю. Так и на чем я там остановился, ах да, йогурт и шоу.       Врач пропадает с тобой в спальне где-то на тридцать минут, временами выходя в ванную, что-то там делая, шумя водой и возвращаясь обратно. В какой-то момент я выключаю звук на телеке и пытаюсь подслушать, что происходит в спальне. Но не слышно абсолютно нихрена, поэтому я быстро забиваю болт на это дело и продолжаю деградировать вместе с ведущим на экране. А когда врач выходит, его лицо чуть озадаченное, но не слишком. Я подлетаю к нему, помогая одеваться и ослепительно улыбаясь.       — Ну как он?       — Он? Ну, в порядке, в порядке… — как-то нехотя произносит альфа, натягивая на себя пальто с моей подачи.       — И это не заразно? — я просто уже начинаю смеяться, почувствовав облегчение.       А альфа… Альфа смотрит на меня глазами, полными непонимания и с искоркой сомнения. И не понимать уже начинаю я.       — Нет, — твердо отвечает врач, пялясь на меня во все глаза. — Это не заразно, в вашем случае.       — Ну, слава богу. — только и могу сказать я, закрывая дверь за спешно удаляющимся Ченгом. — Все чудесатее и чудесатее.       Я приказываю колонке выключить телевизор в гостинной, прежде чем шагнуть в спальню.       — Что, жить будешь? — громко кричу я и только потом замечаю, как ты стоишь посреди комнаты с бешеными глазами. — Эй, ты чего?       Я пытаюсь к тебе подойти, а ты неосознанно делаешь шаг назад.       — Понял. — произношу я, резко останавливаясь и чувствуя, как у меня судорожно начинают крутиться в голове шестеренки. — Но все же нихрена не понял, что такое?       У меня по загривку ползает осязаемое напряжение, я чувствую, как у меня становится дыбом каждый волос на затылке. Меня снова накрывает какое-то странное чувство, которое я понять не могу. Тебе нужно срочно объяснять, в чем причина такого поведения, и начинать лучше прямо сейчас.       — Чимин, я…       Ты облизываешь пересохшие губы, а видок у тебя и вовсе как у психбольного. Я сдерживаюсь, чтобы не сделать к тебе еще один шаг, киваю головой, подбадривая, а сам просто, не моргая, смотрю на тебя. Потому что во всем организме воет сиреной опасность. А ты тяжело вдыхаешь и выдыхаешь сквозь зубы. Это уже совсем нехорошо, совсем, совсем плохо!       — Я залетел…       Единственное, что я вижу — это твои горящие глаза напротив. Меня словно ударили чем-то тяжелым по затылку, я стою и вижу только тебя.       — Ч-что… — слишком жалобное, слишком тихое.       — Я беременный.       Меня самого сейчас стошнит. Что? Ты беременный? Ребенком? Я мотаю головой, а в комнате повисает молчание. Ребенок. Наш с тобой ребенок. Черт, ну почему сейчас? Почему все вот так? Я бессмысленно пялюсь в твой живот, который ты пытаешься как-то непроизвольно прикрыть локтями, от чего сам сутулишься. Вот теперь-то я не выдерживаю и подхожу к тебе. Один резкий быстрый шаг, что пилит пространство между нами напополам. Ребенок?.. Ты словно читаешь все вопросы в моей голове, а я только пялюсь на тебя и ничего не могу сказать. В голове только слайдами Джин-Хо, лопата, земля, холод пистолета в руке, ты, обнюханный в щи в клубе, наркотики, наркотики, наркотики… В какой-то момент я вообще не понимаю, говоришь ли что-то ты, потому что стук моего сердца заглушает все.       — …как мне рожать? — я слышу только обрывок последней фразы.       Я стою так близко от тебя, но все еще смотрю на твой живот, который ты раскрыл, ожесточенно размахивая руками во время своей тирады, которую я прослушал. Там маленькая жизнь. Ну почему ты, такой дурак, решил появиться здесь сейчас? Почему именно сейчас, глупый? Я обессиленно закрываю глаза и облизываю пересохшие губы, как ты несколько мгновений назад.       — Ну, — я откашливаюсь, но голос все равно получается хриплый. — Ты не будешь рожать, тебя будут кесарить.       Ты замираешь, как от удара, а потом просто начинаешь рыдать. Безостановочно, сильно, с рычанием и криками. Я до чертиков пугаюсь, но быстро нахожусь и неловко тебя обнимаю, прижимая к себе. Ты бьешься в истерике так, что просто валишься на пол. А я совсем не понимаю, что происходит, только пытаюсь как-то ухватиться за сознание. Вот так, Чимин, спокойно, Чимин, ты сейчас со всем разберешься. Прижимаюсь губами к твоей макушке и вдыхаю твой родной успокаивающий запах. И ты успокойся, ну пожалуйста, что мне делать-то, блять?!       — Так вот, почему ты вчера плакал, — только и могу выдавить я, а сам с ужасом замечаю, как у меня начинает жечь глаза. — Потому что тебя от гормонов плющит, а я-то уж надеялся, что ты и правда переживал.       Я с болью смеюсь над своей же шуткой, игнорируя начинающее пробираться ко мне осознание. А ты все-таки реагируешь на нее, ненадолго притихаешь, пытаясь попасть по мне своей широкой ладонью побольнее и зло фыркая и шмыгая носом. А потом начинаешь тихо и уверенно говорить, постепенно повышая градус неадекватности и боли.       — Это произошло тогда, в последнюю… Течку. — ты с трудом давишь из себя слова, что потом начнут литься из тебя бесконечным потоком. — Тогда я просто наклеил пластырь, а ты не принял таблетки, а у тебя гон…       Я тру ладонью лицо. Ну почему, ну почему, ну почему все так?!       — Чимин… Я не могу, я просто не могу, — тут я уже еле разбираю, что ты начинаешь говорить. — Я не могу, не могу, не могу! Я не могу с собой так поступить!..       Я прижимаю тебя к себе еще крепче, потому что понимаю, о чем ты сейчас говоришь. Потому что понимаю, что ты имеешь в виду.       — Я просто не могу заставить себя пройти через это!!. — ревешь ты, а я пытаюсь тебя укачать в своих руках.       Вот так, маленький герой. Совсем не здесь, не в это время ты должен был появиться. Я сжимаю тебя в объятиях крепче и пытаюсь сделать свой голос достаточно твердым, чтобы ты не переживал еще больше.       — А я и не прошу, Тэхён. — целую тебя в висок, потом в лоб, потом в макушку, а ты жадно вслушиваешься в мои слова, задержав дыхание. — Ты сделаешь все так, как считаешь нужным, а я просто поддержу тебя.       Я не касаюсь руками твоего живота, чтобы не строить связь с тем, кто никогда не появится на этот свет. Я и сам не хотел этого ребенка, но я изо всех сил зажмуриваю глаза и давлю внутри себя слезы. Потому что больно, блин, все равно адски, нечеловечески, кошмарно больно. Когда это уже кончится-то, а?