isnt it lovely

      Я торможу тачку у пешеходного перехода, поставив ее на аварийки, и залипаю в навигатор, пытаясь поймать свое местоположение. Получается хреново, поэтому я раздраженно отбрасываю телефон и озираюсь по сторонам, стараясь взглядом выцепить нужные ориентиры. Ничего не вижу, вот же дрянь! Зло шиплю сквозь зубы и снова хватаюсь за мобильный, чтобы внимательнее разглядеть присланные фото. Вдруг раздается громкий стук по капоту, я вздрагиваю, роняя айфон, и вижу молодого альфу, что барабанит кулаком по металлу, что-то кричит, аж слюной брызжет.       — Пошел нахуй! — кричу я и зажимаю клаксон, пока оглушенный студентишка матерится и отходит от машины. — Пошел нахуй!       Показываю фак постоянно оборачивающемуся парню, который схватился за телефон, чтобы сфотографировать номера. Да иди ты в жопу, ну заехал на переход, ну и что? Знаешь, что мне за это будет? Да нихрена мне не будет, лох персидский. Отплевываюсь, раздраженно кривя губы, и поднимаю с пола телефон. Аптеку вижу, магазин мебели вижу, а турагентство не вижу от слова совсем.       — Проклятие! — я матерюсь и бью руками по рулю до тех пор, пока не перестаю чувствовать отбитые пальцы. — Черт, черт, черт!       Я отчаянно тру ладонями лицо, как безумный, откидываю упавшие на лоб пряди и выхожу из машины, прихватив пакет с документами и блокируя двери. Да вообще насрать! Похуй, я пешком пройдусь, мы не гордые. Поправляю выбившуюся из-за ремня рубашку и достаю из кармана брюк сигареты. С пренебрежением смотрю на засраную подворотню с раздолбанным магнитным замком и кучей звонков. И здесь ни одного ориентира, ни одной блядской вывески, что хотя бы намекнет на это турагентство! Да и что это за турагентство такое, что настолько не печется о привлечении клиентов? Правильно: то, в котором делают поддельные документы. Именно так выглядит главный цех Джин-Хо по производству всего, чего вашей душеньке будет угодно. Поддельный паспорт? Пожалуйста. Нужны права? Или, может быть, виза? А может все-таки свидетельство о праве на наследство, на которое вы и прав-то не имеете? Все сюда, все здесь, в этом гадюшнике. Я затягиваюсь и без особого труда открываю обшарпанную кованую дверь, открывающую вид на зассаные стены. В нос ударяет тяжелый запах мочи, я морщусь и давлюсь рвотным позывом. Ах, когда я стал таким неженкой? Да катитесь к черту! С удовольствием тушу бычок о серую бетонную стену, оставляя на ней долгий черный след и наконец вижу выцветшую вывеску «Турагентство «НА БАЛИ». Ха, скорее НАЕБАЛИ, наверное, просто буква стерлась. Зло ухмыляюсь и захожу, оглушительно хлопнув деревянной раздолбанной дверью.       — Добрейшего денечка всем. — прохожу по пыльному кабинету под пристальным взглядом пятерых взмыленных альф, что практически прожигают своим ядовитым взглядом верхушки мониторов собственных компов.       — И вам не хворать. — продолжаю я, не дождавшись никакой реакции на свое появление, кроме тонны ненависти.       — Вам подсказать что-то? — приторно-слащаво вдруг выдает один в самом углу. Ого, да ты хотя бы зубы разожми, продажник ебанный.       — Себе подскажи. — я засовываю сжатый кулак в карман брюк и смотрю на альфу в упор, пока тот не начинает еле заметно ежиться в моем присутствии. — Вот вам новые документики…       Перегибаюсь через стол в оглушительной тишине, что нарушается только лишь жужжанием компьютеров, и беру конфету, лежащую любовно на салфеточке около свежезаваренного чая. Чувствую кожей, как бесится парень, а сам лишь ослепительно улыбаюсь, избавляя сладость от обертки.       — Нужно сделать за два дня. — наконец заканчиваю я, пережевывая шоколад и опуская на стол пакет с бумагами. — Ну, адьос, черви.       На улице все-таки останавливаюсь у уже знакомой вывески и снова закуриваю. Но курю без удовольствия, слишком быстро и лишь для того, чтобы дотянуться до побледневшего от времени плаката и выжечь на нем кривую букву Е между «НА» и «БАЛИ». Вот так-то лучше. Отряхиваю пальцы от пепла и выхожу из подворотни. А на улице уже пробивается весеннее солнце — всего лишь март, но ты пойди скажи это природе, которая уже снова щедро поливает теплом серый бетон домов. Только по ночам город стискивает зимний холод в своих стальных пальцах. Просто не верится, что мы пережили эту зиму. Тебе верится, Тэхён? Я устало залезаю в свой BMW и сижу по своей тупой привычке несколько минут не шевелясь. Вот бы не шевелиться, не дышать, да просто перестать существовать.       Уже прошло почти три месяца с тех пор, как я отвез тебя в клинику, а после забрал спустя каких-то полтора часа. Каких-то полтора часа… На самом деле, я так и просидел все это время в тачке на парковке медцентра и просто лупил глазами в асфальт через лобовое стекло. Сидел и также мечтал перестать существовать. А потом пришел ты, проигнорировал мои вопросы о самочувствии и просто шутку про то, что ничего не изменилось и какой-то хреновый салон. Просто отвернулся к окну и затих. Затих на все эти блядские месяцы. Чем я виноват, Тэхён? Прости меня, пожалуйста, что я был, блять, недостаточно внимателен в те сраные дни! Прости, что нанюханный, с разбитым в фарш лицом я кинулся удовлетворять твои потребности и не выпил ублюдские таблетки! Прости меня! Чего ты хочешь?!       Помню, как однажды имел неосторожность полезть к тебе, а ты отвечал так жарко, классно, словно не динамил целый месяц меня, мои вопросы и попытки с тобой поговорить, вытащить тебя из этой ямы. Мы же вместе через это проходим, какого черта, Тэхён?! Конечно, ты был пьян, поэтому лишь и отвечал. Пьян. Последнее время ты очень часто пьян. Да даже не так — бухой в стельку ты. А потом ты грубо отпихнул меня и устроил такой грандиозный скандал, что я сначала с перепугу вещи швырял по квартире, а потом и вовсе ушел к Чонгуку и торчал у него аж неделю. После этого я тебя и пальцем не тронул. Что мне сделать, блять, чтобы ты перестал херить себя и то, что между нами есть? Почему ты не слышишь меня?       Честно сказать, я думал, что это конец, когда сидел на кухне и смотрел на тебя. На то, как ты ходишь вокруг стола, бескомпромиссно прокладывая маршрут мимо, словно меня и нет совсем. Словно я пустое место. Тогда я попросил поговорить со мной в последний раз, а ты лишь пожал плечами и сказал, что говорить не о чем. Не о чем, блять! Ты даже глаза на меня не поднял, словно меня не существует, словно ты чужой человек. Что я такого тебе сделал, Тэхён, что ты не можешь мне этого простить? Да нихуя я не сделал, нихуя! Тогда я понял, что больше не хочу возвращаться домой. Что я просто не могу каждый день тащиться в то место, которое я называл домом, к человеку, которого я зову домом и который так усиленно меня от себя отпихивает. Сидеть и смотреть на развалины счастья. Спать на разных краях кровати, повернувшись друг к другу жопами, потому что от моей любой попытки к тебе придвинуться ты так громко цыкаешь, что у меня закладывает уши. А потом, когда я иду спать на диван, цыкаешь еще громче, доводя меня до белого каления всего за секунду. Как это могло все так обернуться? Я думаю, что тебе нужно перестать жалеть себя, Тэхён. О, блять, я в этом на все сто процентов уверен. И в том, что ты ведешь себя, как шестнадцатилетний пиздюк.       Я снова возвращаюсь к этому в своей голове, раздраженно мотаю ей, словно пытаясь вытряхнуть надоедливые мысли, и завожу машину. И, сука, мне снова так невыносимо, невыносимо, невыносимо! Я хочу убежать, но не знаю куда, не знаю зачем, ведь от себя не убежать, не спрятаться. Срываюсь с места с визгом шин и чувствую, как вибрирует телефон в кармане брюк. Я старательно игнорирую его с минуту, из-за чего он затихает, а через секунду снова начинает рассыпать по моим ногам неприятную дрожь.       — Да, алло, да! — номер неизвестный, да и без того ясно, кто это звонит. — Я только отдал документы…       С трудом выслушиваю всю ту ломоту, что из себя извергает Диего, и просто сбрасываю. И пусть только попробует, уебок, запомнить. Опять Джоханна, опять эта сраная Джоханна. Вот что ей неймется? Разворачиваю машину и еду уже по знакомому до боли адресу. Я выучил уже все дороги, все пути, из любой точки города я могу доехать до этой сучки без навигатора. Спасибо, блин, за изучение родного города, когда бы еще у меня была подобная возможность. Я торможу у огромного куска стекла, что люди называют отелем, и влетаю сразу в лифт через весь здоровый холл. Разобраться поскорее и идти оббивать пороги дальше, в свой персональный ад в элитном, блять, жилом комплексе. Звонок в лифте уже так уютно, практически по-домашнему звенит, извещая о прибытии, а я топчусь у медленно разъезжающихся дверей и, когда они, наконец, открываются, четкими шагами прохожу вглубь пентхауса, останавливаясь у дивана.       — Джоханна, добрый день? — озираюсь, задрав голову высоко вверх, заглядывая на второй этаж.       И тут я чувствую его. Сладкий, приторный запах, забивающийся в ноздри и легкие против воли. Цветочный и нежный, а у меня глаза на лоб ползут.       — Джоханна?.. Эм, все в порядке? — а у меня уже и настроение не такое боевое, я уже жестко ведусь, но сам еще не понимаю этого.       Настроение, как по щелчку, сменяется с «орать и ненавидеть» на «поймать и, возможно, наказать». У меня голос автоматически стал ниже, я уже дышу, как раздраконенный бык, а внутри так и точит червь: «ну чего ты, ты же просто посмотреть».       Просто посмотреть.       Просто посмотреть, чтобы узнать, что я там увижу.       Совсем чуть-чуть, одним глазком.       Я не отдаю себе отчет, когда черные ботинки отстукивают по стеклянным ступеням подошвой. Не отдаю, когда мягко крадусь по бежевому ковролину к распахнутым настежь дверям. Не отдаю, когда клыки начинают царапать губы. Этот запах… Забивает все легкие, оставляя в голове туман. «Ну и правильно, все правильно, чего ты хотел, не трахаясь три месяца? Все так, как и должно быть. Ты же альфа, ты же мужчина, у тебя есть потребности». Я начинаю хоть что-то соображать, только лишь когда у меня начинают светиться глаза, а слова разбиваются криком внутри о своды черепа, разгоняя морок.       — Не-ет, — я в ужасе замираю и разворачиваюсь на одних пятках. — Нет, нет, нет…       Я еле слышно шепчу и делаю шаг по лестнице вниз, когда чувствую кожей, как из дверей появилась она. Я просто замираю и оборачиваюсь, потому что бежать уже нет смысла никакого. Кроме ужаса, у меня на лице нет ничего, я чуть ли не трясусь, разглядывая голую девушку.       — Привет, Чимин-ши. — начинает она медово, а в глазах просто чистейшая похоть и опасность. — А ты сегодня быстро приехал.       Я инстинктивно прячу руки в карманах, пытаясь прикрыться от этого голодного вязкого взгляда. А думаю, думаю, черт, да о чем же я думаю? Думаю почему-то о Диего, что наверняка точно знал, зачем меня вызывает дочь босса, думаю об этой самой дочери, что стоит напротив меня, скрутившись пружиной, словно готова в любой момент наброситься. Нифига не сексуально, а очень, сука, страшно. Ни о каком соблазнении тут и речи не идет, соблазнение все, фьють, закончилось на этапе распахнутых дверей, а сейчас я прочувствую весь кайф настоящего принуждения в сексе. Джин-Хо молодец, проехался просто по всем сферам моей убогой жизни. Где меня еще не ломали?       — Так, я… — у меня слова из горла не лезут, я просто стою и луплю глазами, как она подбирается плавно, как кошка, даже заходит слева, словно и правда собирается меня валить. — Джоханна, если у тебя все в порядке, то мне действительно стоит уйти.       — Чимин всегда такой заботливый. — фраза ласковая, а губы совсем нет.       Как у нее это только получается, наверное, все-таки чертовски сильные гены отца, иначе как объяснить эту звериную мощь, исходящую от нее волнами феромонов. А запах, запах, запах… Такой сильный и стойкий, что секунду зазевался — и все, пожалуйста, приплыл пацан. Да о чем я вообще, я и так уже приплыл, хоть и старательно жмурюсь и мотаю головой. Джоханна делает еще один большой шаг, сильно сокращая расстояние между нами.       — По-пожалуйста… — только и могу выдавить я заикаясь. Господи, ну что за безнадега?! — Не надо, Джоханна, нет.       Я отступаю назад, становясь на ступеньку ниже, выставляю вперед руки, пытаясь отгородиться от загорелого ухоженного тела, но все бестолку. Еще один шаг. Она двигается, словно пума, уже стоит вплотную ко мне на одной ступеньке, пальчиками ног наступив на мои туфли.       — Да брось, Чимин, — она влажно шепчет в самое ухо, а шепот этот нечеловеческий, глубинный и низкий, я всей поверхностью тела ощущаю эти неприкрытые сигналы. — Ты же хочешь.       Оп — и узкая ладошка сцапывает мой пах и так по-собственнически начинает наглаживать мой стоящий член. Да блять, природа это все, не козлина я! От следующей волны ее грудного голоса у меня тупо закатываются глаза. Или все-таки козлина? Ну, может быть, чуть-чуть, самую малость, что такого?       — Иди ко мне. — ее язык у меня в ухе, а я внезапно холодею телом.       — Нет, стой… — я наконец заставляю себя двигаться, отворачиваю голову и пытаюсь мягко отстранить цепкую ручку. — Ханна… Не надо, ты потом будешь жалеть…       У меня как будто сейчас процессор перегреется, так отчаянно я пытаюсь сообразить, как мне выпутаться из этой ситуации. Папы меня не учили, что делать, если на тебя набрасывается обезумевшая течная омега с мощным приколом в виде чокнутого на всю голову папашки-мафиози. Нихрена не удивительно, что на мою фразу она только хрипло смеется.       — Мне что, пять лет, Чимин-ши?       — Пожалуйста, я тебя очень прошу, не заставляй меня. Не разрушай мою жизнь.       Она мгновенно перекидывается в озлобленного монстра, что царапает мне лицо своими длинными острыми ногтями.       — Ты думаешь, что можешь мне отказать? — ни следа шепота, только яростное злое шипение. — Ты серьезно так думаешь? Это все из-за твоего петуха, с которым ты живешь?       Да пристрели ты меня уже, я дико устал. Никак не реагирую на ее ногти в моем лице, продолжая упорно держать кулаки в карманах брюк. Я становлюсь на еще одну ступеньку ниже, выдирая из-под чужих босых ног носки туфель.       — Да, я серьезно так думаю. Я привык оставлять за собой право выбирать с кем спать. — все, финиш, приплыли, только это мне и осталось. Не выбираю убивать мне людей или нет, не выбираю, чем буду дальше заниматься, но куда член совать, тут я самый первый выбиратель. Чимин, ты жалок.       Я резко дергаю головой, откидывая волосы назад и избавляясь от чужих длинных пальцев. Так разозлился, что практически пришел в себя, надо же. На негнущихся ногах сбегаю вниз, а лицо дерет от свежих ссадин; слава богу, лифт не уехал — хоть где-то мне сегодня везет.       — Ты труп! — рычит Джоханна, переваливаясь через перила и плюясь. — Отец убьет тебя и твоего педика!       — Очень надеюсь, что он убьет меня, потому что ебал я такую жизнь!       Какой я смелый, да только смелость моя ногами растет тупо от того, что Джин-Хо поблизости нет. Вот такая недалекая смелость. Я усмехаюсь и кусаю губу до крови. Все, мне теперь точно не жить. Я еле заставляю себя оставаться на месте, а не мерить шагами лифт. Ноги так напряжены, что просто тупо трясутся. Единственное, что остается — это добровольно ехать к боссу, пока он и правда не придумал чего своей напрочь отбитой головой. Так странно, что, только что подписав себе смертный приговор, я не чувствую ничего. Ничего, кроме дикой усталости. Меня не колотит, нет. Я вообще ни о чем не думаю — только лишь том, как бы добраться скорее до BMW и уехать отсюда. Похоже, этот раз наконец будет для меня последним. Внутри такая страшная отрешенность, мне кажется, что-то подобное испытывают самоубийцы, когда принимают то самое решение. Да и ладно, допрыгался, доигрался, довыебывался, нашел себе место пригреться. Переплюнул всех, переплюнул даже отца-уголовника в семейном соревновании «кто больше херни отчебучит». Я даже о тебе не думаю, только лишь что мне срочно нужно попасть к Джин-Хо, пока он не добрался до тебя. Хотя кому я вру, разве моя явка с повинной хоть кого-то может уберечь? На парковке облокачиваюсь на тачку и набираю тебя. А в ответ только лишь длинные бесконечные гудки. Нет больше двух контрольных, на этой линии теперь всегда только вязь из равнодушных долгих звуков. Меня автоматически сбрасывает, а я, как бешеный, набираю снова и снова, продавливая пальцами дисплей в бессильной ярости. Очередной плевок от судьбы: да я даже не достоин тебя предупредить, жри, Чимин. Как же ты меня заебал со своими детскими заебами. Мне ничего не остается, как просто открыть диалоговое окно, в котором и так сообщения только от меня. jmn: В этот раз я точно спекся. Будь предельно осторожен, береги себя. Прости, что из-за меня у тебя больше нет выбора. Я люблю тебя jmn: В этот раз я точно спекся. Будь предельно осторожен, береги себя. Прости, что из-за меня у тебя больше нет выбора. Я люблюl jmn: В этот раз я точно спекся. Будь предельно осторожен, береги себя. Прости, что из-за меня у тебя больше нет выбора. Яl jmn: В этот раз я точно спекся. Будь предельно осторожен, береги себя. Прости, что из-за меня у тебя больше нет выбора.l       Отправить. Сажусь в машину и завожу сразу двигатель, ведь времени у меня больше совсем не осталось. На дорогах уже начинают зажигать фонари, хоть небо еще серое от только начавших спускаться на город сумерек. Задумчиво смотрю на проплывающие мимо окна домов, что горят уютным теплым светом квартир, и думаю. Сколько раз я выл от безысходности, от осознания того, что жизнь не компьютерная игра, где можно заново пройти уровень, два, да всю сраную игру. Что нет никаких планов Б, никогда не было и не будет, что время несется вперед, погребая под пеплом каждой новой секунды события, которые оставляют след навсегда. Они так и лежат там, сморщившись, закаменев, создавая кривые линии судьбы. И никакой работы над ошибками, никакой возможности раскаяться и исправить, разгладить эти уродливые бугры. Только лишь нефть сожаления и ненависти образуется под толщей этих секунд, как результат того, что ты не будешь моложе, что с каждым мгновением тебя просто несет и несет потоком все дальше и дальше. Даже передохнуть и оглядеться нет времени, не то чтоб вырваться из этого водоворота и отползти от него подальше. Раньше я мечтал об интересной жизни, а теперь мечтаю никогда не мечтать. С самого рождения. Не мечтать о мафии, не мечтать о деньгах, не мечтать о приключениях. Потому что, как оказалось, ничего из этого совсем не стоит того, чтобы об этом мечтать.       Зря я радовался, что ничего не чувствую, потому что это был элементарный шок. Меня настигает прямо на светофоре, совсем рядом с огромным стеклянным небоскребом. Я начинаю так по-детски безудержно рыдать, что не обращаю внимание на сигналы машин сзади, на сопли, что пузырем, на сиплые крики и сжатые до побелевших костяшек пальцы. Я не хочу умирать, совсем не хочу. Нет ничего крутого умирать в двадцать пять лет, совсем ничего. Я не могу себя просто заставить даже представить, что меня ждет через какие-то смешные пятнадцать минут. Мне видится черное холодное дуло, я почти слышу выстрелы и запах пороха. Но почему я решил вообще, что это будет быстро и безболезненно? Я даже думать не могу, какого это — умирать. Внутри меня животное воет, в пустой башке только и стучит мысль «бежать, бежать, бежать», уговаривает, обещает, что все будет нормально. Что мы просто сбежим и все, спрячемся в какой-нибудь помойке, пролезем через любое говно, только ну не заходи ты в этот сраный офис. Все получится, Чимин. А я себя уже просто ненавижу за эту тупую надежду. Лучше бы я и дальше ничего не чувствовал, потому что заставлять себя, буквально тащить силком навстречу смерти хуже всего, что я когда-либо испытывал. Нет слов, чтобы описать всю глубину страха и отчаяния, которую испытывает человек перед лицом неизбежного. Если бы альфа мог, он бы прогрыз в моей груди дыру и убежал, я это слишком явно чувствую спазмами режущей боли внутри. Я только лишь надеюсь, что после смерти нет ничего.       Я не могу поднять голову, пока еду в очередном лифте. Просто физически не могу себя заставить поднять глаза. Смотрю на синий ковролин с яркими желтыми квадратиками рисунка, а в голове такой белый шум, что не понимаю: мне стыдиться или радоваться. Сердце уже не колотится, но просто берет на таран мою грудную клетку, а я с надеждой жду, что оно у меня на этаже двадцатом просто не выдержит и остановится. Я не чувствую онемевших холодных пальцев и шершавых губ. Но чуда не случается. На двадцать пятом этаже я выхожу из лифта и сразу попадаю под прицел четырех пистолетов расслабленных альф. Они молчат и лениво сканируют меня взглядом.       — Мне нужно к господину Джин-Хо.       Они только фыркают и чуть опускают оружие, переглядываясь. Конечно, вот еще придумал, надо ему. Нет такого понятия здесь как «кому-то что-то надо».       — Господин Джин-Хо занят. — тянет один альфа, привалившийся к пустой стойке ресепшена, пережевывая с открытым ртом жвачку.       — Пожалуйста, я очень прошу, — мой голос звенит в белом коридоре, я пытаюсь как-то собраться и сделать его ниже, но он словно наоборот становится с каждым словом все выше. — Пожалуйста, мне срочно нужно к господину Джин-Хо.       — Ты чего такой непонятливый? — бойцы хмурятся и снова вскидывают на меня пистолеты, а один и вовсе начинает плавно двигаться вправо, заходя за меня.       Я слышу знакомый щелчок предохранителя и лишь поднимаю руки вверх. Я смотрю во все глаза на выстроившихся передо мной альф и думаю, что не так уж плохо умереть в этом коридоре от десятка пуль. Это точно будет быстрее, чем другие возможные варианты. Но нет, я должен хотя бы попытаться. Я падаю на колени перед ними, продолжая сверлить грубые лица взглядом и кричу так громко, как только могу:       — Я умоляю, пожалуйста, пустите меня к господину Джин-Хо!       Альфы в каком-то шоке даже отступают назад и снова переглядываются. Я вижу, как палец главного дергается на курке, от чего только лишь закрываю глаза и выдыхаю медленно-медленно. Но ничего не происходит. Только в конце коридора открывается дверь, и выглядывает корпус Диего. Лицо у него темнее тучи, я, стоя на коленях у лифта, уже начинаю ощущать его душащую ауру, а поэтому открываю глаза и бросаю на него жалкий умоляющий взгляд. А он только фыркает и исчезает в дверном проеме. Я снова поднимаю глаза на направившего на меня пистолет охранника и вижу на его лице первобытный ужас. Мне почему-то смешно, но я кусаю изнутри губы и опускаю лицо. Наверное, этот мужик видел в десятки раз больше меня.       — Эй! Сюда его! — слышу я знакомый акцент и неверяще распахиваю глаза.       Получилось? Я первые несколько секунд просто обмякаю в сильных руках, что подхватили меня с двух сторон и потащили по красному ковру коридора. Только на половине пути у меня находятся силы все-таки встать на ноги, что я и делаю, поправляя костюм. Я подхожу к Диего и смотрю на него снизу вверх, а его лицо, как всегда, бесстрастно и равнодушно. Только неживой холод плещется в темных глазах. Он с две секунды не двигается, пригвоздив меня взглядом к полу, а после в своей любимой манере хватает меня за шею и впихивает в кабинет. Словно как и всегда, словно это самый обычный день. Я чуть ли не теряю равновесие, залетаю в кабинет, сбивая собой тяжелое кресло, а мне страшно так, что я даже вздохнуть себе громче положенного не позволяю от боли.       — Ну, и чего ты хотел? — у Джин-Хо всегда только хорошее настроение, он улыбается, сидит в своем любимом кресле и раскачивается из стороны в сторону, сцепив пальцы в замок. — Так рвался ко мне, наверное, что-то должно быть очень захватывающее.       Я шлепаю губами, как выброшенная на берег рыба, пытаясь заставить себя хоть что-то сказать, хоть как-то начать, но воздух просто не лезет из легких. Ни туда, ни обратно. Встало намертво.       — Ну?! — снова мгновение стерло улыбку с лица босса, он цыкнул языком и размял шею. — Почему ты так сильно любишь тратить мое время и раздражать меня?       — Я был у вашей дочери. Она… Она…       — Она хотела трахнуть тебя. — он подбодряюще кивает головой, словно помогая мне договорить, а лицо снова такое участливое, словно это педиатр сидит, а не главный психопат Сеула.       — А я ушел. И я пришел сюда…       — Зачем? — Джин-Хо вскидывает вверх подбородок и расширяет глаза в деланном удивлении.       — Потому что мне больше некуда идти. Потому что вы все равно найдете и убьете меня.       — Убивать? Тебя? — он смеется и встает с места, медленно подходя ко мне, поправляя на ходу брюки. — Нет, я не собирался убивать тебя. Ты, конечно, меня очень сильно раздражаешь и каждую секунду своего существования так и нарываешься на пулю, но убивать я тебя не собирался, нет. Можешь расслабиться, Чимин.       Я, вроде бы, должен и правда расслабиться после этих слов, выдохнуть и повеселеть. Но меня пронзает ледяной пот, я чувствую жжение у себя в затылке, а мне кажется, что я буквально чувствую, как седеют у меня волосы. Я не верю ни во что хорошее, что говорит этот человек. Меня сковывает леденящий ужас, я думаю о тебе, о ребятах, но больше о тебе, о тебе и еще раз о тебе. Я не могу разлепить пересохшие губы и только лишь ни живой ни мертвый пялюсь на альфу рядом с собой. А потом валюсь ему в ноги в глубочайшем поклоне. Меня разбивает такая дрожь, что ее ничем не унять. Я даже не могу заставить свои руки оставаться прямыми. Какова вероятность, что ты все еще жив? У меня голова болит, а мозг только и делает, что прогоняет по кругу одну единственную мысль: что мне сказать, что мне сделать, чтобы не усугубить ситуацию, чтобы узнать хоть самую малость, что с тобой все окей. Мое горло сдавливает рвотный позыв, а я усиленно его сглатываю, жмурюсь, а с кончика носа срываются горячие слезы. Когда моих волос ласково касается чужая рука, я вздрагиваю, как от удара.       — О, да брось ты. Ты так сильно переживаешь за свою омегу? — голос спокойный и вдумчивый. А я замираю и перестаю дышать. — С ним все в порядке, Чимин, выдыхай.       Последнее Джин-Хо произносит шепотом в самое ухо, а у меня мурашки бегут по позвоночнику, мне холодно и дико. Я не верю тому, что слышу.       — Зачем мне лишаться хорошего сотрудника из-за наших с тобой дел? — меня это и успокаивает и одновременно пугает до чертиков. — Так и чего ты хочешь?       — Отпустите. — шепчу я, с трудом сглатывая слюни и сопли. А слезы так и срываются с ресниц.       Я смотрю прямо перед собой на знакомые белые плиты и чувствую, как меня начинает накрывать тепло после пережитого стресса. Я пытаюсь в голове у себя вбить молотком мысль, что рано расслабляться, рано выдыхать, рано переставать бояться, но мысль, даже эфемерная, что с тобой все в порядке, действует на меня похлеще любого транквилизатора.       — Что?       — Отпустите, пожалуйста, отпустите. — как сумасшедший несу я заплетающимся языком. — Умоляю вас, пожалуйста.       — Отпустить? Тебя? Его? Или вас? — тон издевающийся, а я лишь мотаю головой и глотаю слезы. — Конечно, отпущу. Иди, Чимин, ты свободен.       Я в ужасе. Я не двигаюсь с места, только прижимаюсь к бездушному камню еще ближе, лбом ощущая холод. Нет, нет, нет.       — Я сказал: ты свободен! — в голосе альфы снова начинает скользить слишком явный металл, а я, как ужаленный, подрываюсь и стою перед ним в прострации, не понимая, что мне делать дальше.       А Джин-Хо стоит расслабленный, скрестив руки и ноги, навалившись на стол. А во взгляде ничего, кроме презрения и насмешки.       — Пошел вон. — тихо, спокойно и как приговор.       Я неуверенно делаю шаг назад, потом еще один, озираюсь, глядя на стоящего горой Диего. А он отмирает и открывает дверь кабинета, выталкивая меня в коридор. Дверь захлопывается, а я стою и несколько секунд бессмысленно луплю глазами на гладкое дерево. Чувствую шорох сбоку по коридору и оборачиваюсь на заинтересованно выглядывающих альф, что, как школота, аж шеи вытянули, пытаясь уловить любой звук. Я шмыгаю носом и утираю тыльной стороной ладони мокрое от слез и соплей лицо. Вдох-выдох, и уверенно иду по коридору к лифту. Мне нужно в очередной раз собраться, мне нужно бежать до тачки и искать тебя. Объехать для этого весь город, если понадобиться, потому что нет ничего хорошего в том, что произошло сейчас в этом кабинете. Ни-че-го. Я захожу в разъехавшиеся передо мной двери в гробовой тишине, и больше никто меня не пытается остановить, только пялятся с нескрываемым страхом.       Когда я, наконец, оказываюсь на улице, первым делом начинаю звонить тебе, но в ответ меня ожидаемо сбрасывает. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разбить об асфальт айфон, пинаю с силой колесо своей машины и пытаюсь дышать глубже. Не допускать мыслей, что с тобой что-то случилось, не допускать эмоции, пока я не удостоверился, что с тобой все хорошо. У меня пальцы трясутся, я набираю номер Чонгука и целую бесконечность жду, пока он ответит на звонок.       — Да, хен? —  так странно после всего этого ада и ужаса слышать бодрый голос зайца. — Алло?       — Привет, — слова лезут из меня с трудом, а голос хриплый. Я завидую черной завистью Чонгуку. — Ты в порядке?       — Да, все путем. Что-то случилось?       — Ты знаешь, где Тэхён?       — Ну-у, — тянет расслабленно мелкий, а я сжимаю ледяные пальцы в кулак. — Днем был на складе, потом поехал на точки, больше мы с ним не виделись. Что случилось?       — Я уверен на сто процентов, что со мной сегодня что-то произойдет. Не знаю когда, не знаю где, но что-то будет и явно нехорошее. Оставайся на связи и будь осторожен.       Я не дослушиваю, что мне собирается сказать друг, а просто сбрасываю и сажусь в тачку. Первым делом я поеду домой. По дороге попытаюсь собрать расползающиеся мысли в кучу и вспомнить, о каких точках ты говорил. Никто, кроме драгсайда, не знает, что это за точки и где они находятся, так что бессмысленно об этом допытываться у остальных. Я почти успокаиваюсь, сжимая в пальцах кожу руля, голова страшно гудит, а меня просто рубит спать. Я выезжаю на широкое шоссе и прикуриваю сигарету. В голове выжженная пустыня, я открываю окно и втягиваю жадно свежий холодный воздух с улиц. Нет ни одной причины доверять словам Джин-Хо, ни одной. Мысли о боссе снова меня вводят в состояние перманентного ужаса, а замученный мозг уже просто-напросто отбрыкивается от пугающих дум, у меня не получается ничего продумать, совсем не получается. Разминаю шею и стряхиваю пепел в открытое окно, перестраиваясь в левый ряд. Небо уже окрасилось в насыщенный фиолетовый, а город начал светиться оранжевыми огнями улиц и бесконечных окон муравейников. Где-то люди идут с работы, и я бы, наверное, так смог, только совсем не уверен, что когда-либо об этом узнаю.       Я совсем не ожидаю, когда слышу визг тормозов, а потом вижу, как бордовая семейная тойота пересекает полосу и подрезает меня, врезаясь в разграничительный бортик шоссе. Я жму по тормозам, но слишком поздно: меня заносит вбок, и BMW с удручающей силой врезается в бордовые двери. Срабатывает подушка безопасности, что обжигает пластиком мое лицо, я теряю сознание всего на мгновение от нокаутирующего удара в челюсть и слышу за секунду до того, как отключиться, верещание чужих шин сзади сбоку от меня.       Прихожу в себя быстро, словно меня просто макнуло в ледяное ведро, пытаюсь поднять голову, а глаза застилает липкая горячая пелена крови. Я только и вижу через покрытое полосами трещин лобовое стекло, как открывается водительская дверь тойоты и оттуда выбегает силуэт, что, смешно хромая, добегает до остановившегося неподалеку черного джипа. Тачка срывается с места быстрее, чем сбежавший успевает захлопнуть дверь, а я понимаю, что вот оно. Началось. У меня во рту стойкий вкус крови от прокусанной насквозь губы, перед глазами все плывет от удара, а меня начинает тошнить от боли. Я с трудом открываю дверь и вываливаюсь на асфальт, разукрашивая его рвотой. Я уже даже не тружусь утереть лицо от слюны, что тянется от подбородка, а лишь вскидываю мазаный взгляд, глядя, как останавливаются и выходят из своих машин люди. Я пытаюсь встать на ноги, но у меня не получается, я валюсь мешком, поскальзываясь на собственной блевоте, и только лишь и могу, что прислониться спиной к корпусу своего автомобиля. Не сразу чувствую вибрацию в кармане брюк, а когда, наконец, достаю телефон, тупо пялюсь на экран. Меня снова захлестывает нечеловеческий животный страх, я принимаю вызов и прикладываю телефон к своему окровавленному лицу.       — Привет, Чимин. Надеюсь, тебя от души долбануло. Лучше тебе сидеть смирно и не рыпаться, потому что бежать, как ты правильно сегодня сказал, смысла нет. А копы очень быстро разбираются с бегущими убийцами. — Джин-Хо словно устало тянет слова и вздыхает, а потом добавляет чистым угрожающим шипением: — Ты просто непроходимый кретин. Твоему папашке стоило сделать аборт, как твоей сучке, чтобы не рожать такое убожество. Ты решил, что я твоя телка? Отпустить и простить? О, мой дорогой, ты просто бесполезная тля, а я буду делать с тобой все, что захочу. Потому что здесь ты моя телка, и я буду тебя ебать, пока ты не испустишь дух. И это будет долго-долго. Ты будешь гнить в тюрьме, а твоя омега будет смотреть, как ты ломаешься. Это будет отличным уроком для твоих друзей.       Телефон отвечает коротким сигналом и замолкает. Я отбрасываю рядом с собой на асфальт айфон и откидываю голову на гладкий черный металл крыла. А на горизонте уже обжигают красным и синим мигалки полицейских автомобилей, а еще через мгновение я слышу вой сирен. Ну вот и все. Теперь путь в тюрьму мне заказан, поближе к отцу. Я смеюсь от собственных мыслей и пытаюсь с трудом встать, цепляясь пальцами за открытую дверь. Вижу, как из остановившихся белых машин высыпают на шоссе полицейские, с головы до пят упрятанные в защиту, словно берут не меня, Пак Чимина, а как минимум, Пабло Эскобара. Офицер разгоняет столпившихся зевак, а я разворачиваюсь спиной к толпе и складываю руки за спиной, ожидая наручников. Ко мне практически сразу подбегает четверо из группы захвата, не сводя с меня дул автоматов. Грубо пихают в плечо, вжимая лицо в крышу BMW, а я не шевелюсь и чувствую только бесконечную усталость и какую-то радость.       — Пак Чимин, вы обвиняетесь в убийстве девяти человек, совершенном три месяца назад в ресторане «Tse Fung». В производстве, сбыте и хранении наркотиков, в сбыте и хранении оружия, в вымогательстве и вооруженном разбое, в угоне и продаже ворованных автомобилей, в мошенничестве и хищении чужого имущества, в попытке изнасилования, — зачитывающий обвинения перевел дыхание и продолжил: — И, наконец, в нарушении правил дорожного движения и умышленном создании аварийной ситуации на дороге. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если у вас нет денег на адвоката, он будет предоставлен государством. Вам это понятно?       — Понятно. — выдыхаю я и начинаю смеяться, как форменный псих.       Да уж, с таким послужным списком я больше никогда не увижу ничего, кроме камеры. Финита ля комедия. Меня просто волокут до машины, где швыряют на заднее сидение, больно ударив при посадке головой о верхний край рамы. Все остальное не имеет никакого значения, ведь я вообще слабо помню что-то из того, как меня везли в участок, как тащили по ярко освещенным коридорам, как втолкнули в среднюю комнату со стулом и столом, приковав меня к нему наручниками. А я, как дебил, улыбаюсь, потому что вот он, мой долгожданный отпуск. Пожизненный. В комнату заходит усталый офицер, он останавливается напротив меня и монотонным голосом оповещает, что у меня есть право на один звонок. Я только киваю и жду, что будет дальше. Мне приносят телефон, а я уверен больше, чем на сто процентов, что меня прослушивают. Но звоню я совсем не адвокату, никакой тут адвокат мне не поможет, просто забудь, Чимин. Я набираю знакомый номер и жду, пока мне ответят.       — Чимин, ты по всем новостям…       — Я догадываюсь, Гукки.       — Чимин… — заяц как будто даже всхлипывает, а я качаю головой.       — Не надо. Пожалуйста, позаботься о Тэхёне. И сделай все возможное, чтобы выкарабкаться из этого дерьма.       — Где ты? Я сейчас приеду. — а я не думаю, что в данной ситуации это вообще возможно, но такое глупое желание в последний раз увидеть зайца.       — Я не знаю, если честно. Чонгук…       — Да, хен?       — Прости меня, пожалуйста. Прости, что втянул вас всех в это. Прости меня, прости… — я не могу контролировать свой голос — он срывается, последние остатки выдержки меня покидают, а я снова начинаю рыдать.       — Время вышло. — телефон отбирают, безапелляционно оттолкнув меня на спинку стула.       Я пытаюсь дотянуться лицом до закованных в наручники кистей, чтобы вытереть от слез лицо, но даже это у меня не получается, поэтому я судорожно выдыхаю сквозь сжатые зубы, пытаясь взять себя в руки. А имеет ли оно вообще какой-то смысл, это держание себя в руках? Я вижу, как ко мне заходят двое альф в черных классических костюмах, один непринужденно присаживается на угол стола и смотрит на меня прямым холодным взглядом.       — Готовы к зачитыванию обвинений?       Я даже рта не успеваю открыть, все происходит слишком, слишком быстро. Меня просто увозят хрен пойми куда, ни о каких правах тут и речи не идет. Это не полиция, а очередная преступная организация, которая помогает в очередной раз Джин-Хо избавиться от тела. Мужчина ухмыляется, а потом распрямляет лист в руках и с удовольствием зачитывает с него текст:       — К обвиняемому будет применена мера пресечения в виде изоляции от общества и содержания под стражей на все время проведения следственных мероприятий. Обвиняемого, Пак Чимина, поместят в следственный изолятор. Необходимость изоляции продиктована риском исчезновения задержанного, его возможным вмешательством в ход следствия, обвиняемый представляет прямую угрозу обществу и является опасным преступником. Транспортировка обвиняемого в Северную окружную тюрьму начнется… — он отрывается от листа и демонстрирует в оскале клыки. — Прямо сейчас.