isnt it lovely

       Я понял, как был не прав сразу же, когда увидел от тебя больше двадцати пропущенных. Когда я прочитал твое сообщение, я разбил телефон и сел на корточки посреди бэка очередного клуба и судорожно схватился за лоб. Когда я прижал крошащийся экран к уху, мне никто не ответил. Когда я позвонил Чонгуку, он сказал мне включить телевизор. Когда я вышел в интернет и стал читать новости, мир пошатнулся. А когда я увидел отрывок из новостей, где тебя вяжут рядом с твоим разбитым BMW, мир рухнул и перестал существовать.       Я выбежал на улицу в футболке, проскальзывая лысой подошвой кед по льду, и потерялся. Мир рухнул, но продолжал кричать вокруг сигналами автомобилей, толпами прохожих и чужим смехом над самым ухом. Я крутился волчком, как бешеный, не соображая, пытаясь найти глазами свою тачку, судорожно сжимая ключи. Меня сковало от ужаса и шока так сильно, что я тупо пялился на брелок, пытаясь трясущимися руками зажать кнопку сигнализации и услышать слабый писк моей камри. Получилось раза с третьего, а потом я пришел более менее в себя на огромном шоссе, выжимающий педаль. Куда я еду? Вата в моей голове мешала мне даже тупо убрать ногу с газа, я понял в какой-то момент, что тупо смотрю на свой разбитый телефон, вместо того, чтобы следить за дорогой, поэтому я резко сворачиваю к обочине, подрезая гудящие машины, и торможу, судорожно выдыхая сквозь зубы, вцепившись намертво в руль. Мобильный заходится отвратительной вибрацией, мне кажется, что она сейчас сломает мне кости.       — Тэхён? Где ты?       Я открываю рот, но понимаю, что не могу произнести ни звука, только хватаю воздух губами, а горло сдавливает железным кольцом.       — Тэхён?! — Чонгук уже натурально кричит, от чего динамик мерзко дребезжит.       — Что мне делать? — только и получается выдавить у меня, я закрываю глаза и чувствую, как срываются горячие капли с ресниц.       — Мы едем в «Клюкву». — на заднем фоне у Чона жуткий гам, он отвлекается и что-то утробно орет, а потом снова возвращается ко мне. — Езжай в «Клюкву», ты слышишь меня?       — Да. — и отбрасываю айфон на пустое пассажирское сидение рядом.       Меня пробирает до костей это «мы» в котором больше нет тебя. Нет больше того «мы», после которого приезжаешь усталый ты и набыченный мрачный Чонгук, я почему-то слишком быстро это осознаю. Слишком быстро, мне хотелось бы отложить это ужасающее осознание, отложить на потом. Потому что сейчас у меня пальцы не разгибаются, я буквально вытряхиваю из окоченевшей кисти айфон и с трудом сдавливаю руками руль. А ноги и вовсе скрутила судорога, мои сраные икроножные — долбанные наркотики. Я через боль давлю на газ и срываюсь по дороге вперед.       Я еду и думаю о том, как я буду его убивать. Этого мифического Джин-Хо, который тебя у меня забрал. Как я приеду в офис и прострелю его мерзкую башку. Как перестреляю там всех к чертовой матери, как после этого поеду к его выблядку Джоханне и вынесу ей мозги. Или наверное сначала вынесу ей мозги, а потом поеду к Джин-Хо и разнесу ему голову. Буду спускать курок до тех пор, пока его голова не превратится в фарш, пока от него не останется мокрого места. Сожгу, уничтожу, сотру в пыль. Прыгну выше головы любой ценой. Я представляю, как расстреливаю незнакомого мне мужчину раз за разом, пока момент его смерти не зацикливается у меня перед глазами бесконечным видео. Я вижу, как умираю сам, как умирают все остальные. Я тянусь вниз и достаю из-под сидения свой пистолет, он оттягивает руку и холодит металлом пальцы.       Я вылетаю из тачки на тротуаре у бара и бросаю ее открытую, дергая несчастную деревянную дверь так, что она жалобно звенит стеклом и сильно ударяется о фасад. Снизу на меня смотрят три пары изумленных глаз, а я сбегаю по лестнице и останавливаюсь у первых столов, тяжело дыша.       — Тэхён… — Юнги отлипает от пола и двигается ко мне, выставив вперед руки — жестом просит меня успокоиться.       — Где автомат?       — Тэхён!.. — Хосок словно задыхается — глотает последний слог, и голос у него дает петуха.       — Где ебанный автомат?! — я сам не замечаю, как ору так сильно, что у меня самого закладывает уши.       — Положи пистолет. — Юнги выглядит озадаченным, а в глазах где-то глубоко плещется беспокойство.       — Хосок, где твой сраный автомат? — я щелкаю предохранителем, а Чонгук позади Юнги слетает со стула и приближается к хену, становясь в стойку защиты.       — Хоби, стоять! — рычит Мин на и так не шевелящегося Чона, а потом подходит практически вплотную ко мне. Я смотрю на него нечитаемым взглядом, а он пинает ногой стул из-под стола и кивает на него головой. — Сядь!       Я лишь утробно рычу в ответ и скалю зубы, чувствуя, как у меня встает дыбом каждый волос на теле.       — Хоби, налей водки. Стакан! — кричит Юнги и с тяжелым вздохом давит мне на плечи, пытаясь вынудить сесть.       Я клацаю челюстью и срываюсь в неконтролируемый угрожающий вой, агрессивно сбрасывая его руки с себя, а потом приближаюсь к нему так близко, что упираюсь в чужой лоб своим собственным. Взгляд глаза в глаза с минуту, в моих, я уверен — разрушающая ярость и ад, в глазах напротив — боль, сочувствие и что-то совершенно нечитаемое.       — Тэхён, пожалуйста, сядь. — глухо шепчет Мин, а меня этот шепот внезапно остужает, но совсем на самую малость, я сажусь на стул, продолжая жечь глазами альфу напротив. — Положи пистолет.       Я поднимаю над столом руку и задерживаюсь на несколько секунд, а потом с глухим стуком опускаю огнестрел на дерево, явно с сомнением и смотрю на стакан, что мне передает Юнги.       — До дна.       Я подношу водку, которая выплескивается мне на пальцы холодом, к лицу и выдыхаю воздух из легких, начиная жадно глотать. Мин накрывает мои руки своими, не давая отстраниться, заставляя выпить все до самого конца. Хосок сзади облегченно выдыхает, а Чонгук фыркает и сплевывает на пол. Внутри меня снова что-то щелкает со страшной силой, я подрываюсь со стула и отпихиваю Юнги.       — Тебе есть что сказать? — прищуриваю глаза и плавно двигаюсь к Чону, а он скалится и приближается в ответ.       — Да, определенно есть.       — Чонгук! — предупреждающе выкрикивает Мин, но мелкого это не останавливает.       — Держи себя в руках и знай свое место!       — Что? — почти шепчу я, утыкаясь грудью в грудь Чонгука.       — Меня сейчас вывернет от твоей вони, козлина. — хрипит мелкий, а дышит тяжело, словно через раз.       Мне срывает крышу в ту же секунду, я бью Чона резко в лицо с такой силой, что он отшатывается назад, теряя равновесие, и хватается за голову. У меня адски болит рука, меня перекрывает так сильно, что я напрягаюсь всем телом, атакуя пытающегося разогнуться Чонгука своими феромонами со всей мощью. Вонь, говоришь? Сейчас ты захлебнешься в этой вони, сученыш. Мелкий скулит и трясет головой, а я подхожу еще ближе и теперь стою прямо над ним, сжав зубы до скрежета от неконтролируемого гнева. А потом я в последний момент только и вижу, что летящий слева в меня кулак Юнги, бьющий в нижнюю челюсть, и темноту.       Я прихожу в себя с трудом, словно всплывая и уплывая обратно в теплый мрак, лежа на бетонном полу бара. Тут грязно и пахнет не очень, но мне так сложно двигаться после отличного апперкота Юнги, поэтому я остаюсь в той же позе, вслушиваясь в смутные голоса. В голове ленивый звон, переваливаюсь со спины на бок и упрямо фокусирую расплывающуюся картинку.       — Я его сейчас убью! — шипит Чонгук, а я начинаю видеть расплывчатые очертания столов и мелкого, что мерит большими шагами проход между ними. Он держится за глаз и рычит.       — Он прекратил. — усталый голос Юнги.       — Прекратил, потому что ты его погасил! Ауч! — мелкий вдыхает сквозь зубы и замирает на месте. — Эта хуйня запрещена законом, использовать феромоны подобным образом запрещено! За это сажают, Юнги! А он приперся сюда и с самого порога давил нас, как шавок! Да он нас сломать мог своей вот этой омежьей хуйней! Они же сильные, как черти!       — Он не в себе от горя, Чонгука-а.       Чонгук медленно разворачивается к Мину и опускает руки.       — А я в себе?! А ты в себе?! — его голос дает слабину, а он сам смахивает с глаз злые слезы. — А ты в себе, Юнги-я? Давай, расскажи мне, как ты в себе!       — Они вместе, это другое дело, придурок. — Мин громко фыркает, трет лицо ладонями и зарывается пальцами в волосы, сжимая их.       Я не вижу его лица, но внутри меня что-то пробуксовывает. Да ну нахрен. Мин Юнги на тебя запал? Да тут у нас блядская очередь. Теперь я точно знаю, что это внутри меня крутится колючей проволокой, поэтому не могу сдержать злобный смешок. А Чонгук моментально оборачивается, отмахивается от начинающего что-то с напором говорить Юнги, режет расстояние между нами четкими резкими шагами ног в объемных кроссовках. И я уже представляю, как больно ими получать в живот, ведь тормозить и успокаиваться я совершенно не собираюсь. Поэтому я упрямо привстаю на локтях, неуклюже пытаясь подняться, оттолкнувшись ладонями от грязного пола, и мотаю гудящей головой. Черные тяжелые кроссы останавливаются прям перед моим носом, я еле сдерживаюсь, чтобы не плюнуть на их носки, а Чон садится передо мной на корточки и тычет своим долбанным пальцем практически в лицо.       — Быстро ты, сука, очнулся. — он все еще злой, как черт, слова через зубы цедит, но продолжает. — Ты, — и снова тычок пальцем в меня. — Знаешь Чимина два года. Я, — он переводит палец на себя. — Знаю Чимина-а семь лет. А хён, — теперь указывает на Юнги. — Знает Чимина-а четырнадцать лет. Четырнадцать, ты хоть понимаешь, что это значит? Ты не имеешь никакого права вести себя, как долбанутая сука, потому что для меня хён — мой старший брат, а для Юнги — он его семья, семья. Мы твои друзья, а не мальчики для битья, ты понял, чепух?       Я не свожу упрямого взгляда горящих глаз с серьезного лица Мина рядом, что хмурится и напряжен, хоть и стоит в своей излюбленной позе, скрестив руки на груди. И замечаю, что Хосока в баре больше нет.       — Мин Юнги, ты запал на своего лучшего друга, да? — я пропускаю нижнюю губу между зубов и смеюсь, поднимаясь на четвереньки.       Чонгук задыхается и бросает умоляющий взгляд на Юнги, в надежде на негласное разрешение отпинать меня этими кроссовками. Но Мин мотает головой и приближается сам, у него от ярости губы по лицу словно прыгают — так сильно пытается он сдержать оскал и рык. Он также опускается передо мной на корточки рядом с Чоном и долго смотрит мне в глаза, пока его дыхание полностью не выравнивается.       — Слушай меня внимательно, Ким Тэхён, — с плохо скрываемым гневом медленно выговаривает он, сложив пальцы замком. — Я нихуя не мать Тереза, если ты вдруг не заметил. — он насмешливо кривит губы и щурит глаза. — Я так терпелив к тебе только из-за того, что в курсе ваших проблем с Чимином за последние два месяца, и в курсе того, через что тебе пришлось пройти. Я также понимаю, что тебе трудно сейчас себя контролировать в силу особенностей физиологии. Но и мое терпение заканчивается, когда кто-то долго и упорно козлит, так что я настоятельно тебе советую, сука, нахуй успокоиться. Ты не представляешь, как сильно я заебался работать в этом чатике психологом и мозгоправом. Меня тупо тошнит от того, что очевидные вещи вам всем, — он смотрит и на меня, и на мелкого. — Приходится объяснять. Мне очень тяжело, как и вам. Сегодня мой брат и родной человек попал хрен пойми куда и совсем неизвестно, что с ним будет дальше, и я возможно никогда в жизни больше его не увижу. Как и вы, прикиньте? — на лице у Мина гримаса боли и насмешки. — Но вместо того, чтобы посидеть и подумать, что мы можем в этой ситуации сделать, вы деретесь и срываетесь друг на друге, как долбанные псы. Пошли нахуй отсюда. Оба.       Он встает и уходит в подсобку бара, не оборачиваясь, а меня удивление берет, как резво и покорно Чонгук подлетает на ногах, собирает свои немногочисленные шмотки и идет к выходу. Я сначала только возмущенно верчу головой, а потом мне становится стыдно. Так сильно стыдно, что меня внутри по-новой сжигает багряным огнем. Я стою на четвереньках и открываю для себя, что снова плачу.       Хосок уехал из страны меньше, чем через две недели. Никто даже и слова ему не сказал. Проводили его, все пожелали удачи и похлопали дружески по плечу. Все действительно поддерживали Чона, который возможно сможет начать в Китае новую жизнь. Помогли купить билет и скинулись деньгами. Никто и слова не сказал, а я хотел, очень даже. И поэтому молчал больше всех, пока его по очереди крепко обнимали ребята. Сам я его обнимать не стал, стоя в отдалении и смоля сигарету за сигаретой. Я снова нанюханный, поэтому в черных очках высыпаю на большой палец кокаин и вдыхаю, громко щелкая жвачкой.       В какой-то момент я понимаю, что не могу вспомнить, когда в последний раз спал. Я не чувствовал лица уже много дней, меня это страшно бесит. Поэтому теперь, если я потею, то мой пот страшно воняет аммиаком, потому что я пересел с иглы кокаина на лицо амфетамина. Я не могу заснуть и не могу не спать. Если я останавливаюсь, то начинаю думать о тебе. Постоянно. И мысли эти хуже любого кошмара.       Меня максимально попытались изолировать от Джин-Хо и от дел связанных с ним. Я так понимаю, это ты успел постараться и что-то передал своим друзьям. А с Юнги и Чонгуком я практически не общаюсь. Потому что я невыносимый. Самое близкое ко мне слово, пожалуй. Я снова дерусь, как ебанутый, напиваюсь и лезу ко всем подряд, чтобы потом меня растирали об асфальт где-то за клубом, а в добрую половину снова перестали впускать. Знаешь, о чем я думаю каждый божий день? О чем я думаю каждый сраный раз, когда мне прилетает тяжелым кулаком? О том, что я реально, блять, додумался сделать аборт. Ты прикидываешь вообще, какой у тебя парень кретин? Я додумался убить твоего ребенка. Я встаю на шатающихся ногах с грубого асфальта и шиплю от боли, разглядывая разбитые ноги через дыры на рваных джинсах, потом вытираю тыльной стороной ладони кровь с развороченного рта и снова кидаюсь на мужиков напротив.       Я буквально себя ненавижу. За то, что от безмерной жалости к себе, размером с Мировой океан, я уничтожил то чудо, которое мне дала жизнь. Ту ахуительную возможность мужчины родить ребенка другому мужчине. Любимому, блять, мужчине. Какая еще однополая пара может похвастаться подобным счастьем? Что у нашего сына могли бы быть твои глаза. Или твоя светящаяся улыбка. Или твой потрясающий режущий сердце голос. Я такой противный, жуть, ты бы видел, Чимин. Потому что я снова, блин, жалею себя, что у меня не будет даже малой части тебя. Чувствуешь, какая я падла? Я смеюсь громко и пропускаю удар. Как жаль, что осознание к нам приходит обычно слишком поздно, да? Я падаю на уже такой родной асфальт и собираю собой целое комбо ударов ногами.       О тебе напоминает только наша квартира. Ты знаешь, я не смог больше спать в нашей спальне. Уполз в ту комнату, которую ты обозначил когда-то давно как «для моих омежьих дел». А потом в приступах перетащил туда все твои вещи и свил такое раньше ненавистное мной «гнездо». Тебя как будто больше не существует, ты в курсе? От тебя совершенно нет вестей, мне к тебе не прийти, не подобраться. Я пытался связаться с Намджуном, я даже пытался залезть в чертов офис — подрался тогда снова с Чонгуком. Он сказал мне такую фразу, от которой внутри все полоснуло разделочным ножом, а я сразу успокоился и перестал страдать хуйней. Ну, как перестал, просто больше не пытался словить пулю от людей Джин-Хо.       «Ты думаешь, он бы этого для тебя хотел?»        Сказал так, словно тебя больше нет в живых. А ты бы точно этого для меня не хотел. Я всегда думал, что я сильный, а оказалось, что у меня просто характер говно, а сам я слабый. Я утонул в наркотиках, в алкоголе, из меня прямо из всех щелей дерьмо полезло без тебя. А потом Чонгук, спускающий меня снова с небес на землю. Я долго пытался слезть с наркоты, периодически срываясь снова. И в особенно тяжелые моменты я на повторе крутил у себя в голове, что ты бы для меня этого не хотел. И в конце концов у меня получилось, ты представляешь? Я поставил для себя цель, что к твоему двадцать шестому дню рождения я отмечу три месяца чистоты. Такой вот подарок для себя, для тебя. Я даже стал учить английский, чтобы хоть на что-то отвлекаться от бредовых мыслей, бьющихся черным инферно в моей голове.       Я так сильно люблю тебя. Прости меня, что я так много молчал об этом. Прости меня, что тебе приходилось быть моим спасательным кругом, чтобы я не ушел на дно. Я так сильно люблю тебя, что смог в конце концов полюбить себя. Потому что ты меня этому научил, показал: становиться лучшей версией не для кого-то, а для себя в первую очередь. Ты знаешь, какой ты восхитительный? Какая ты бесценная драгоценность, Чимин? Как удивительно счастье любить тебя, знать тебя, и в то же время как тяжела эта огромная любовь. Ты продолжаешь менять мой мир, даже если тебя нет рядом со мной — настолько сильна твоя инерция. Спасибо этой жизни за тебя, за то, что я имел возможность приблизится к тебе, самому яркому Солнцу, и имею возможность продолжать любить, поселив и сохранив в своем сердце.       Я помню, как однажды не выдержал и пришел к Юнги и Чонгуку. Как стоял полчаса на коленях перед ошарашенными ними, как извинялся и просил принять меня. Как они встали рядом со мной, и мы рыдали, как мальчишки, крепко обнимая друг друга, а я наконец понял, насколько замечательны эти альфы рядом со мной. Рядом с тобой. Я наконец понял, что у меня есть семья.       Потом твой день рождения, а меня снова поломало. Тринадцатое октября, и я не могу встать с кровати. Лежу в темноте и слышу, как открывается входная дверь. А дальше такие знакомые вдохи и выдохи, что мне кажется: я по-настоящему сошел с ума. Что у меня реально свистанул чердак. Круто, подумал я, теперь у меня галлюцинации. Я лежу и не могу пошевелиться от ужаса и странного всепоглощающего ощущения эйфории, счастья и трепета, что рвет мне грудь изнутри, под топот родных ног в квартире. Потом открывается дверь, и я чувствую совсем слабый запах кинзы. Темный силуэт в дверях идет белыми пятнами, у меня сердце колотится так сильно, словно сейчас остановится: я только и слышу, что его шум. А потом родной еле слышный шепот:       — Тэхён…       И я думаю, что сейчас просто отключусь, что я просто не выдержу, но ты отключаешься раньше и валишься мешком в комнату. А я кричу и кричу, и не могу остановиться.