isnt it lovely

      Предрассветные сумерки выкрасили белые стены нашей спальни в сизый серо-синий свет. В квартире стоит такая тишина, что я слышу далекий шум мотора раннего автобуса, идущего из парка к своей первой остановке. Кроме этого тусклого синего света нет ничего: ты заклеил пластырями все горящие лампочки на технике, ведь я так паршиво сплю. А сейчас и не сплю вовсе. Ты лежишь на животе, засунув руки глубоко под подушку, а твоя голая спина чернеет на белой простыне темным пятном. Около самого одеяла серебрятся все тем же синим светом твои поясничные столбики, переходящие в мощные мышцы спины, а я неосознанно вытягиваю руку вперед и практически касаюсь твоей кожи. Ко мне неприятно липнет ледяная от моего пота простыня: у меня гипергидроз, и я снова проснулся в кошмаре. Мне жарко так сильно, словно невидимый огонь выжигает меня изнутри. Я негромко откашливаюсь и сутулюсь, запустив кисти в волосы.       У меня практически все время болит голова. Всю неделю, что я дома, она раскалывается почти каждую секунду напополам, как арбуз, стискиваемая железным обручем на лбу и затылке. Врач, которого ты вызвал на третий день, самостоятельно доперев, что со мной происходит, выписал мне целую аптеку таблеток, которую мне теперь пить — не перепить. Я с трудом поднимаюсь с постели, откинув мокрое почти насквозь одеяло, и иду на кухню, чтобы выпить очередную порцию гормонов. Теперь я еще меньше тебя, чем был изначально: теперь я какой-то ссохшийся, сморщившийся — натуральный старый дед.       Ты возвращаешься в спальню сразу, как только закрываешь за врачом дверь. Прислонился к косяку плечом, сложив руки на груди крестом, сам, задумавшись, хмуришься и прикусываешь губу. А мне визжать хочется от того, какой ты огромный. Я все-таки кое-что забыл за время заключения — что ты нихрена не фея фей, а здоровый мужик, что стоит сейчас в черной футболке, обтягивающей твои банки, и сжимаешь здоровыми ладонями собственные плечи. У меня внутри что-то лениво шевелится, пуская по животу щекочущие токи, от взгляда на твои волосатые предплечья и узкий таз, заканчивающийся сильными бесконечными ногами. Я даже облизываю пересохшие губы и в открытую пялюсь на тебя, а потом поникаю и трясу головой, откашливаясь. Потому что в животе-то может и шевелится: там все, что угодно может шевелиться, а в штанах-то тотальная тишина. Ты замечаешь мою смену настроения (надо быть совсем слепым, глухим, чтобы не заметить), вскидываешь подбородок, откидывая отросшие длинные волнистые пряди с лица и выдаешь наглым низким голосом:       — Суету навести охота?       Да какая к черту суета, когда из квартиры только что вышел врач, обрадовавший меня только тем, что мое состояние — явление временное, что пройдет еще недели две — от силы месяц, и все запашет в положенном режиме. А мне все равно стремно: пережила ли моя эндокринная эти жесткие аттракционы в изоляции? Смогу ли я вообще дальше нормально функционировать в агрессивном обществе омега-альфа, если сломить меня теперь — дело элементарное, как два пальца об асфальт? Я зависаю, глядя на тебя тяжелым взглядом, и лицо у меня совсем не доброе из-за по-новому сложенных морщин и изломов, что я понимаю по твоим насмешливо вскинутым бровям. Но ты выбираешь молчать, продолжая эту пытку, словно палкой ковыряя мое эго. Ожидаемо я не выдерживаю первый. Закрываю глаза и устало опираюсь локтями о собственные колени, сцепляя сухие холодные пальцы замком.       — Что, если я не справлюсь?       Ты с минуту стоишь у двери, позволяя тишине разрастаться в моей голове звенящим писком, а потом садишься напротив меня на корточки и грубо встряхиваешь мою голову, схватив сильными пальцами челку. Я мотаю головой и открываю глаза, только когда ты отрезвляюще шлепаешь горячей ладонью мне по щеке. Твое лицо так близко, что я вижу каждый пенек на бритом подбородке. Брови сведены плотно вместе и подняты, лицо напряженное, а глаза быстро перемещаются взглядом по моему, словно стараются что-то поймать. Я снова тебе проигрываю, не в силах выдержать этот взгляд, тяжело втягиваю воздух через нос, чувствуя, как у меня начинает забыто резать глаза. Я роняю измученный стон и закрываю ладонью лицо, пряча от тебя свою слабость так по-детски глупо, словно ты не видел меня секунду назад. А ты подаешься вперед и снова встряхиваешь меня, как щенка, заставляя убрать руку. Я уверен, что мои брови изломились в страдании вверх, и глаза опухли. А покрасневшие искусанные губы жжет от соли, пока я со злым отчаянием смотрю в бархатную глубину твоих чайных глаз. Ты не двигаешься одно мгновение, пока у нас идет это невербальное общение, и за долю секунды, прежде чем твое лицо испачкается моей болью, ты подаешься вперед и целуешь меня.       Медленно, ласково, больно. Впервые. Долго, глубоко, пронизывающе. Любовно. Крепко сжав мою голову в больших ладонях, практически падая на меня всем весом. Отдавая себя целиком, поглощая меня своим телом. Рассказывая душой свою историю боли, которую я слушаю внимательно, чутко, замерев. Я угадываю только одно слово в движениях твоих губ на моих, и это слово лю бовь. Любовь. Бесконечная и безысходная. Мне хочется кричать и рыдать от того, как ты щедро вливаешь в меня эмоции, как они переполняют внутри меня все бассейны и выливаются неконтролируемым потоком наружу. Мне хочется кричать, но я стискиваю пальцами твои плечи, словно пытаюсь спастись. Целовать тебя — самое идеальное, самое правильное. Я чувствую всего тебя через этот поцелуй, я знаю, что у тебя дрожат ресницы на закрытых веках, я знаю, что твои брови также болезненно изломлены как и у меня, я знаю, что тебе сейчас тоже больно так, что ты еле дышишь. Любовь. Твоя любовь меня раздевает, оставляет ни с чем, оставляет совсем одного в этой бесконечной, сильной.       Мы сталкиваемся лбами и сидим не двигаясь в тотальной тишине, оба не в силах просто открыть глаза. Момент вокруг щекотит нервы, скатывается вниз и выжигает огнем внутри. Так больно, что приятно. Так приятно просто чувствовать тебя, иметь возможность чувствовать тебя, что горло сдавливает до хрипоты. Ты стоишь на коленях между моих ног, все также вцепившись ладонями в мою шею, жмуришься, а я чувствую мелкие соленые капли прилетевшие с твоих ресниц, и шепчешь, шепчешь:       — Я люблю тебя. Чимин. Я так сильно люблю тебя.       Я улыбаюсь, черт, счастливо. Я перехватываю твои жилистые запястья и тянусь к тебе снова. Боже, я справлюсь, конечно, я справлюсь. Я практически мурчу, зарываясь лицом в твои волнистые темные пряди, и целую тебя везде, куда попадаю:       — Я так люблю тебя, Тэхён. — на самое ухо, а тебя натурально трясет от моих слов, и ты просто сдаешься, уткнувшись головой в мои колени.       Мне было тяжело, правда тяжело. Кошмарно, страшно, жутко. Тюрьма вцепилась в меня острыми когтями. Въелась щелочью в кожу, несмываемой ржавчиной покрыла с ног до головы. Тюрьма меня преследовала постоянно. Ночью она вообще не отступала: дышала уродливо на самое ухо сыростью камер и лязгом несуществующих железных засовов. А днем прижималась вплотную нарастающим чувством опасности. Я не мог сидеть спиной к дверям. Это вызывало во мне такой страшный дискомфорт, что я буквально переставал себя контролировать, начиная мерить квартиру шагами, как тогда я делал это в камере. А еще я постоянно ждал их: неосознанно, безотчетно, я постоянно ждал, когда ко мне придут тяжелые удары сапог, и я встречусь снова с сырым бетонным полом. Это ожидание сводило меня с ума, особенно долгими бессонными ночами, когда я слонялся по квартире, как громкий, шаркающий призрак. Несмотря на твой свет, кошмары и ужасы никуда не ушли.       Я всерьез первые несколько дней думал, что у меня просто-напросто окончательно засвистела фляга: свихнулся во время очередного зверского избиения, вышел и забыл зайти обратно. Я терял связь с реальностью, ходил по комнатам, словно в очередном своем воспоминании, и не мог выйти из него, не мог проснуться. У меня леденели от ужаса руки, когда я стоял рядом с кроватью, на которой разметался во сне ты. В такие моменты я, видно, становился особенно шумным, потому что ты обычно появлялся прямо передо мной во мраке комнат встрепанный, с лихорадочным блеском в глазах и вытянутым в испуге ртом. Протягивал ко мне руки с дрожащими пальцами, которые я, как форменный психбольной, пытался поймать, а ты садился на пол и дышал вместе со мной, пока паническая атака не отступала.       — Ты не спишь, Чимин. Ты в порядке.       Потом я еще раз тебя спросил, что будет, если я так и не поправлюсь, хотя мне уже очевидно становилось лучше. Ты завис ненадолго, а потом так солнечно и обезоруживающе улыбнулся своей квадратной улыбкой, тяжело хлопнул своей рукой мое плечо и сказал: «У меня-то стоит. Не вижу проблемы, Пак. Ты будешь идеальной секс-куклой». А потом рассмеялся своим низким прекрасным смехом, что я невольно заслушался, а ты принял мое вытянутое выражение лица за возмущение. Нет, я просто правда думал, что мне больше никогда не светит такое счастье — быть с тобой. Хоть как-нибудь быть.       Я сидел на полу у дивана и неспеша смолил косяком, запивая его жутко сухим вином и смотрел на яркий мигающий каким-то громким и совершенно тупым шоу экран, когда ты подошел ко мне, шлепая по каменному полу босыми ногами. Остановился прямо перед телевизором и засунул руки в карманы, наклонив голову вбок. Я пьяно замычал и замахал тебе рукой:       — Солнце, ты не стеклянный.       А ты в ответ выключаешь телевизор кнопкой и снова выжидающе смотришь. Долго ждать тебе не пришлось: я подрываюсь сразу же, с непривычки качаясь немного вперед, а ты громко ржешь надо мной и даже откидываешься назад.       — Тебе когда-нибудь давали чапалах со скоростью света? Нет? — я поднимаю брови так высоко, как только могу, и иду к тебе, пока ты агрессивно прищуриваешься и не двигаешься с места.       Стоим друг напротив друга, смотрим пристально в глаза, а у меня губы прыгают от плохо сдерживаемого хохота. Ты громко сглатываешь и корчишь рожу, а я взрываюсь громким смехом и прописываю тебе леща по шее. Ты деланно шипишь и валишь меня на ковер. Между нами завязывается борьба в которой я постепенно проигрываю, оказавшийся прижатый к полу тобой. Ты висишь надо мной: встрепанный, расслабленный и домашний. Я чувствую запах твоей кожи и совсем чуть-чуть мятной пасты. А потом ты улыбаешься как-то недобро, и в глазах зажигается странный огонь, я практически слышу, как у тебя в голове что-то щелкнуло, потому что воздух вокруг становится тяжелее и более вязким, пока ты вот так смотришь на меня, а потом прижимаешься губами к моей шее. Я дергаю плечом, пытаясь отстраниться, а ты ловишь своими руками мои предплечья и разводишь в стороны, прижимая к полу. Мне становится жарко, я все еще продолжаю слабо сопротивляться, пока ты тяжело дышишь над самым ухом и протискиваешься между моих сведенных ног, грубо раздвигая их.       — Ты пахнешь вином. — низко шепчешь мне в ухо, мне от чего-то становится резко мало кислорода, поэтому я лежу и хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и удивленно вожу глазами, теряясь в ощущениях.       А ты требовательно и жадно ведешь ладонью по моему боку, спускаясь к заднице, и когда твоя ладонь оказывается под ней, вскидываешь бедра себе на талию. Я мычу, не понимая сам: протестующе или соглашаясь, пока твои губы прикусывают кожу на шее и спускаются вниз. Мне хочется зажмуриться, потому что перед глазами странные темные мушки, а гул в ушах такой силы, что я просто безвольно обмякаю в твоих руках, пытаясь как-то собрать свое тело, растекающееся лужей. Ты качаешь тазом и трешься у меня между ног своим возбуждением и еле уловимо стонешь, стискивая меня в своих руках, пока мое сердце то ли бьется слишком сильно, то ли не бьется совсем. У меня внутри настоящий фестиваль, как от приема наркотиков: меня как-то одновременно и тащит, и мне хуево, и голова трещит, и внутри все согревается щекочущим, рвущимся наружу теплом. Я сам не замечаю, как начинаю выгибаться дугой, напрягаясь каждой мышцей под тобой, до тех пор, пока ты ощутимо не шлепаешь меня по бедру и глухо говоришь:       — Чим, ты сейчас меня раздавишь.       Я сразу прихожу в себя и с удивлением замечаю, что все это время сжимал тебя бедрами с такой силой, что у самого начало сводить внутреннюю часть бедер. Но как только я ослабляю хватку, ты в очередной раз грубо разводишь мои ноги и толкаешься вперед, ощутимо проезжаясь своим стоящим членом, и стонешь, стонешь, а я в ответ тоже не могу сдержаться и содрогаюсь всем телом. А ты шепчешь мне на самое ухо влажно и жарко:       — Ты чувствуешь? Чувствуешь? — а потом я ничего не слышу, потому что ты в порыве вбираешь мое ухо в рот и грязно его обсасываешь, а мне становится так невыносимо внутри, что я пытаюсь отстраниться и снова, блин, стону.       — Конечно, я, блять, чувствую. Как можно не почувствовать его, когда ты меня практически трахаешь своим членом через одежду?       Вместо ответа ты стонешь как-то особенно глубоко и громко, толкаясь мне между ног, что уже реально причиняет боль от сбившихся штанов, и я морщусь, но молчу, не в состоянии тебя отстранить, потому что у меня вся кровь словно танцует танго.       — Чимин, — а вот это уже слишком — слишком тягуче и горячо. — Ты пахнешь. Пахнешь собой.       Ты совсем себя не контролируешь, я это понимаю только по тому, как ты меня крутишь в бараний рог, вылизываешь шею и тянешь футболку с такой силой вниз, что она трещит по швам. Ты дышишь так тяжело, что у меня поджимаются пальцы ног, а низ живота немного сводит и тяжелеет. Ты переворачиваешь меня на бок, а сам лезешь на меня, как какой-то кобель, кусаешь в плечо больно, от чего я вскрикиваю, и трешься о мой зад так сильно, что я уже в какой-то момент почти сдаюсь и думаю тебе разрешить войти в меня. Если ты, конечно, успеешь, потому что тебе и так слишком хорошо: ты рычишь и задыхаешься, а потом вцепляешься зубами в основание шеи и вовсе запускаешь свою широкую ладонь себе в штаны. Двигаешь пару раз и спускаешь, протяжно и глухо простонав мне в ухо и стиснув зубы до скрежета. А потом откатываешься от меня как ни в чем не бывало, разваливаешься на спине и довольно лыбишься, не вытаскивая свою правую руку из штанов. Я поворачиваюсь к тебе в безмолвном ахуе, сам загнанно дышу, и не могу собрать слова в кучу, чтобы спросить: какого хуя это было? Ты вытаскиваешь ладонь из штанов и грязно шлепаешь ее на мой пах, пачкая черные спортивки своей спермой. Я матерюсь и сбрасываю твою руку, а ты ухмыляешься и говоришь:       — А прогресс-то пошел. — и играешь бровями, пока я удивленно оттягиваю резинку и смотрю изумленно на свой полувставший член. А потом подрываюсь, словно меня в жопу ужалили.       — Ты че пришел? Тебя кто звал-то, блин, вообще? — у меня самого волосы растрепанны. Я весь целиком и полностью — сплошной беспорядок: и внутри, и снаружи.       Ты перекатываешься на живот и внезапно смотришь серьезно, а у самого в глазах снова черти пляшут. Ты киваешь подбородком на мой испачканный тобой пах и говоришь:       — Может попробуем?       Я снова громко матерюсь на высоких и ошалело вскакиваю.       — Ты че, с цепи сорвался?       Ты то ли смеешься, то ли кряхтишь и садишься на полу, мотая головой, словно пытаешься стряхнуть с себя наваждение.       — Так, а что я пришел-то… — ты поднимаешься без рук, держа на отлете испачканную ладонь, и нахально скалишься. — А, точно. Ты когда браткам своим скажешь, что откинулся?       Я как стоял, так и продолжаю стоять. Только рот еще открыл и замер. На меня прямо в момент рухнуло осознание. Юнги. Чонгук. Я могу только лишь потерянно кивнуть и посмотреть рассеяно на тебя, как ты шлепаешь в ванную, слегка покачиваясь от пережитого оргазма. И меня снова накрывает несерьезная злость за твою выходку. Надо точно будет дать по шее еще один профилактический.       Юнги и Чонгук. Я долго сижу на диване, вертя в пальцах твой телефон, думая, думая, думая. Сердце бьется бешено. Я так давно не видел их, что становится просто напросто больно от воспоминаний. Как им сказать? Что им сказать? Я тяжело вздыхаю и зарываюсь пальцами в волосы, когда в этот момент подходишь ты и падаешь рядом со мной на диван. Ты раздраженно фыркаешь и выхватываешь айфон, за что сразу же получаешь от меня болезненный шлепок по колену и набираешь телефон. Я сижу напряженный целиком и полностью, словно даже не дыша, пока в трубке идут длинные гудки, которые я и так слышу без громкой связи. А потом меня словно бьет по голове, когда я слышу в тишине знакомый усталый голос Юнги:       — Да?       — Говна.       — Тэхён. — на том конце слышится неразборчивый мат, а потом тяжелый вздох. — Ну что?       Я еле удерживаюсь от того, чтобы не выхватить у тебя трубку, а ты меня отпихиваешь ладонью в лицо, за что я тебя больно кусаю. Ты шипишь и возвращаешься к разговору:       — Бери Чонгука, и дуйте ко мне.       — Делать мне больше нечего.       — Здесь Чимин.       На том конце повисает молчание, а потом оглушающую тишину разрывает громкий крик:       — Что?!.       Ты морщишься и сбрасываешь звонок, отключая сотовую связь, а потом смотришь на мой осуждающий взгляд и разводишь руками.       — Что?       — Скажи мне, только честно: ты всегда был таким козлом? — вопрос больше риторический, потому что да, всегда.       — На, накрывай поляну, блатной. — ты ослепительно улыбаешься и подмигиваешь, кидая мне свой телефон, а я ловлю тебя за кисть и резко тяну на себя.       Ты теряешь равновесие и валишься на меня, а я тебя торможу и целую улыбающиеся губы.       — Я рад, что я дома. Ты знаешь, что я люблю тебя?       — В курсе. — равнодушно говоришь ты и идешь вразвалочку в душ.       Я успеваю только заказать еду из доставки и открыть интернет-алкомаркет, когда в дверь начинают настойчиво долбить, напрочь игнорируя звонок. Я встаю с дивана и чувствую, как у меня холодеют пальцы. Двигаюсь в сторону двери на подгибающихся ногах, когда из ванной вдруг нарисовываешься ты с мокрыми вьющимися волосами, расслабленно закинув полотенце на голый торс. Я на секунду на тебя отвлекаюсь, забывая, что я вообще-то тут собирался волноваться, но быстро возвращаюсь к этому, когда ты плавным движением руки отстраняешь меня, знаками показывая убраться в спальню. Удары в дверь становятся все более агрессивными, словно пришедшие на полном серьезе собрались высаживать дверь и брать квартиру приступом.       — Не ломай мне дверь! — а вот ты орешь вполне себе зло, пока отпираешь замки.       — Открывай ебанную дверь, Ким! — в ответ визжит знакомый голос, а я чувствую, как сердце делает один сильнейший удар и замирает.       Чонгук за дверью истошно матерится и, я уверен, пинает ее своими ботинками.       — Да, блять, погоди ты, я еще цепочку не снял!       Я вижу из спальни, как дверь приоткрывается, натягивая цепочку так, что она жалобно звенит, а потом часть профиля зайца и несколько черных вьющихся прядей от просунутой в отверстие головы. Он там капитально застрял и не может шевелиться, поэтому продолжает громко орать матом и шипеть.       — Если это твой очередной прикол, я убью тебя, честно убью!       — Убери свою пустую голову из проема, я не могу снять цепочку! Юнги, убери этого персидского пса!       Я громко сглатываю и вытираю о штаны мокрые холодные руки. Я сам с трудом стою на месте, слушая весь этот цирк, когда ноги так и несут в коридор. Потом резкая тишина, ты снимаешь цепочку, а еще через мгновение оглушающий треск и хлопок о стену такой силы, что я начинаю волноваться за тебя.       — Ну и где он, черт цветной?!       — Чимин!       — Тебе труба. — Чонгук уже даже не кричит, а я вижу, как медленно он подходит к тебе, а ты стоишь, сложив руки крестом на груди и откровенно агрессивно щуришься.       — Пак, мне кажется, самое время выходить.       Я делаю шаг из спальни, а сам глазами ищу Юнги, которого не было все это время ни слышно, ни видно. И я нахожу его, стоящего в дверном проеме, замершего в неестественной напряженной позе. Мне трудно дышать, у меня губы сами собой расползаются в неконтролируемой улыбке, когда я вижу, как Юнги отмирает, и его родное лицо в момент светлеет. Он бежит на меня, а через секунду мы врезаемся друг в друга и валимся на пол. Я больно ударяюсь задом, но продолжаю счастливо смеяться вместе со своим лучшим другом, который смеется так громко, что у меня закладывает уши. Я не могу сдержаться, когда обнимаю худые плечи до боли в мышцах, а из предательских глаз снова текут слезы боли, облегчения, счастья и любви. Юнги лежит на мне и неверяще, грубо ощупывает мое лицо, улыбаясь своей открытой улыбкой. А глаза опухли и покраснели — поэтому их почти не видно.       — Ты такой урод. — смеется он и снова плачет, обнимая меня. А я обнимаю его.       Я поднимаю глаза и смотрю на Чонгука. Он как стоял, когда я вышел, так и стоит изваянием. Высокий, такой же до усрачки красивый козел. Совсем уже взрослый альфа с красными глазами и болезненно изогнутой линей рта от сильнейших слез. Я хлопаю ладонью по плечу Юнги и выбираюсь из-под него, и подхожу к зайцу, что смотрит на меня своими черными круглыми глазами за толстым стеклом слез.       — Гук.       А ответом мне — такая истерика, что я теряюсь и хватаю альфу за мощные руки, заглядывая в его лицо.       — Заяц, ты че?       Чонгук только и может, что протяжно прореветь:       — Хё-ё-ён.       А потом роняет лицо в ладони и сотрясается всем телом. У меня у самого в горле уже давно стоит ком, поэтому я не выдерживаю после такого обращения и, крепко прижимая к себе голову Чонгука, смаргиваю какой-то бесконечный поток слез, что путается в чужих черных кудрях.       — Е-ебать, альфы хату сейчас зальют. — со смешком фыркаешь ты, а сам стоишь и кусаешь свои сухие губы, пока помутневший взгляд снова не прояснится. — Тазик принести?       Юнги реагирует мгновенно. Он налетает на тебя и с силой толкает в грудь руками со странной смесью агрессии и радости. Ты отшатываешься и поднимешь брови, а Мин снова тебя толкает, рыча, так, что ты чуть ли не теряешь равновесие. Он смеется, а в глазах самая настоящая ярость.       — Сколько он уже тут?       — Ему нужно было время. — ты переводишь плечами и сжимаешь кулаки, рассеянно глядя на меня, пока Юнги испепеляет тебя взглядом. Ты шевелишь губами и киваешь на него головой, мол «убери его от меня».       Я смеюсь и оттаскиваю сопротивляющегося Мина, пока ты облегченно выдыхаешь. Тот трясет головой, а потом поднимает счастливый взгляд и говорит:       — Раз ты и правда здесь, то мне нужно спуститься к машине. — он сжимает до хруста мое плечо, слабо контролируя себя от радости и добавляет. — Ну ты и гвоздь, вылитый отец.       Это он про мою худобу, а я тепло улыбаюсь. Больше меня не задевает это сравнение. Юнги бросает мне еще один взгляд, словно хочет удостовериться, что я никуда не пропаду, и выходит из квартиры. А Чонгук складывает руки на груди и сканирует внимательным взглядом мой пах. Я непонимающе смотрю вниз, когда он тычет в меня пальцем и чеканит:       — Это что?       Я нахожу взглядом белесые разводы спермы на черных штанах и немного смущаюсь, переводя на тебя многообещающий взгляд.       — Че, развлеклись перед самым нашим приходом? — заяц сжимает пальцы в кулак, двигая им туда-сюда и толкая язык за щеку.       — Катись к черту.       Когда я выхожу в очередной раз из спальни, уже переодетый, Юнги расставляет на стеклянном журнальном столе алкоголь и здоровый пузатый бонг, который плотно фарширует льдом. А потом натыкается на мой задумчивый взгляд на пакетике белого порошка и осекается:       — Тебе, наверное, не до этого?       Я чувствую его неуверенность и сожаление, и поэтому я улыбаюсь и говорю:       — Если только в последний раз.       Первая бутылка виски улетает слишком быстро. Чонгук буквально лежит на мне, иногда к нему подключается Юнги, а мне натурально тяжело дышать под тушами двух здоровых альф. Я черчу нам с Мином дороги, мы пылесосим своими носами стол, а я зажимаю ноздри и понимаю, что это действительно последний раз. Все, хватит, наигрался. Заяц почти дерется с тобой за сабвуфер, пока ты его медленно доводишь, постоянно переключая управление на свой айфон. Когда мы во второй раз с Юнги находимся в интимной близости от стола, склонившись над ровными дорожками порошка, я замечаю, что ты еще ни разу не. И не планируешь. Я думаю над тем, сколько времени ты уже чист, потому что это может значить только одно: ты в завязке. И напоминаю себе обязательно тебя спросить. Внезапно Чонгук выключает музыку, они переглядываются с Юнги, а потом Мин медленно и осторожно начинает:       — И все же, Чим, как так получилось?       Я затягиваюсь косяком и стряхиваю пепел в пепельницу.       — Что я не в тюрьме? — я пожимаю плечами и выпускаю дым, откинувшись на спинку дивана. — Джоханна постаралась.       Брови Чонгука ползут наверх, он морщится, явно не понимая.       — С чего вдруг?        Только Юнги вцепляется в мое лицо внимательным взглядом и молчит.       — Совесть, наверное, замучила. — я нервно смеюсь и отпиваю виски из стакна.       В это время в дверь звонят, ты отлипаешь от дивана и хлопаешь меня по спине, и идешь встречать курьера с едой. Я пристально смотрю на телефон Чонгука, подавая ему невербальные сигналы, и он их считывает, включая музыку снова. Я тяжело выдыхаю и, бросая взгляды на твою широкую спину, рассказываю, что произошло в тот долбанный день несколько месяцев назад. Они слушают внимательно, незаметно приблизившись и не задавая вопросов, чтобы не вынуждать меня повторять. Я говорю тихо, но быстро, Чонгук иногда кивает головой, а Юнги с каждым новым предложением хмурится все больше и больше.       — Как-то так. — я снова откидываюсь на спинку дивана, ставя негласную точку на этом обсуждении, и снова делаю глубокую затяжку.       — Как ты понял, что это именно она?       — Она оставила мне сообщение, которое бы понял только я. — я исследую языком зубы и выдыхаю через ноздри дым.       Рано или поздно к этому все равно нужно было вернуться, и это рано ли поздно случается сейчас.       — Ты разговаривал с Тэхёном? — Юнги напряжен всем телом, это видно с первого взгляда.       Я мотаю головой и закусываю щеку.       — Нет, мы еще вообще не говорили том, что тогда между нами происходило. И аборт не обсуждали тоже.       Юнги кивает головой и воздерживается от комментариев, также откидываясь на диван, давая понять, что у него вопросов пока больше нет. Он понял, что я обязательно со всем разберусь.       — Надеюсь, ты больше не пойдешь к Джин-Хо? — голос Чонгука звенит, он приближается ко мне практически вплотную, вцепившись умоляющим взглядом.       — Конечно, пойду. И я сделаю это сам.       Чон шипит и скалится. Я вспоминаю то чувство, которое было со мной на протяжении всего пути из тюрьмы до дома. Черная уверенность, что я справлюсь с этим дерьмом. Любыми способами. Я поднимаю стакан с виски и оборачиваюсь на тебя, а ты стоишь на кухне и достаешь коробки с едой из бумажных пакетов.       — Солнце, иди к нам, бросай нахрен. За возвращение!       Атмосфера разряжается, мы чокаемся сильно, почти разбивая стаканы, кричим и смеемся, заливая виски стол. Я громко ставлю свой на стекло и притягиваю тебя к себе за шею, чтобы поцеловать. Ты на вкус, как виски, отвечаешь мне и делишься горечью, обжигающим алкоголем. Мы с тобой смеемся и сталкиваемся лбами, когда видим, как Чонгук закатывает глаза и имитирует рвотные позывы, а потом слышим очередной задушенный всхлип. Я наклоняюсь к нему, пока он грубо меня отпихивает, пряча вновь покрасневшие глаза.       — Заяц, блять, а сейчас-то чего?       — Я думал, я больше никогда не увижу, какие вы мерзкие… — он трет ладонью глаза и рожает новый всхлип.       Квартира взрывается неконтролируемым громким хохотом.