isnt it lovely

      На улице снова холодно. Ноябрьский ветер разматывает эти несчастные десять градусов тепла, растирает их по бетонным домам и небоскребам, рвет на мне толстовку и срывает черную кепку, которую я уже, если честно, заебался придерживать рукой за козырек. Это как-то символично, что последние два года моей жизни я только и делаю, что вижу осень и зиму. Символично же, правда ведь, правда?! Я оглядываю стеклянные витрины первых этажей многоэтажек у широкого проспекта и поднимаюсь по плоским серым ступеням в какой-то моднявый барбершоп. Из-за черной стойки моментально выглядывает альфа-администратор, вид у него сильно чилловый, вальяжный. Он опирается на стойку руками и расслабленно на ней повисает.       — Привет! Ты по записи?       Я уже сильно раздражаюсь, кусаю губы и прячу за козырьком прямой упрямый взгляд.       — Нет, не по записи.       Альфа оживленно кивает и достает планшет, где листает расписание. А меня даже это бесит настолько, что я повисаю с другой стороны стойки и сжимаю пальцы в кулак до скрипа.       — А чего бы ты хотел сделать? — он смотрит прямо мне в лицо, а взгляд спокойный и ровный, и это действует на меня оглушающим удивлением. Черт, на сколько я стал, сука, слаб, что меня наизнанку выворачивает какой-то долбанный администратор из парикмахерской, который мне даже зла-то не желает: он просто стоит рядом и реально хочет помочь?       — Что-нибудь с этим. — я снимаю с головы кепку и демонстрирую серебрящуюся полосу у самых корней.       Альфа присвистывает, а я уже не сдерживаюсь и агрессивно закатываю глаза и мотаю головой. А парень смеется и вскидывает вверх руки.       — Спокойной-спокойно, все сделаем, не переживай. — он смеется, а мне становится легче. Твою мать, какой я, блять, восприимчивый! — Пойдем за мной, придумаем, как тебя обновить.       Я усаживаюсь напротив зеркала и долго смотрю на свое отражение. Меня сюда привела невозможность. Невозможность больше видеть каждый день во что я превратился, невозможность видеть те разительные изменения, что со мной произошли за последние два года, невозможность каждый день видеть прямое напоминание о том, кем я был, до того как по уши увяз в дерьме. На меня из зеркала смотрел тот самый Чимин, который много смеялся, тот самый Чимин, который бросал курить, пил, постоянно был на движе и верил. Сейчас он смотрел потухшими глазами, в которых застыл лед, побитый, сломанный мальчишка. Я издаю разочарованный хмык и отворачиваюсь от зеркала. Внутри, у самого сердца сжимается плотным кольцом скользкое, обжигающее, оно подкатывается к самому горлу и прижимает к небу язык. Как я там однажды говорил? Встать в очередной раз и перешагнуть через себя? Закопать, забыть, оставить позади темноволосого молодого Чимина. Но я же и сейчас молодой? Мне всего двадцать шесть лет.       — Ты надумал что-то? — ко мне сзади подходит барбер, а я вздрагиваю от неожиданности и откашливаюсь.       — Нет. — я облизываю пересохшие губы и откидываюсь в кресле на спинку, пока меня накрывают накидкой.       — Значит, на мое усмотрение. — барбер кивает и зависает, внимательным взглядом рассматривая мое отражение в зеркале.       — Только что-то не яркое.       Я последний раз бросаю взгляд на того Чимина, что смотрит на меня темными пустыми глазами и послушно иду за альфой закрывать навсегда очередную главу моей жизни.       Если у платинового блонда есть другое название, которое можно обозначить одним только словом, то это слово будет ожесточенность. Я это понимаю сейчас так сильно, что мне становится смешно, когда напротив меня садится Намджун за черный столик кафе и смотрит на меня несколько минут молча, изучающе. У него волосы — такого же цвета, за исключением того, что его шевелюра гладко зачесана и с неизменный ниткой пробора. Я все же смеюсь и протягиваю ему руку, которую он жмет своей сухой ладонью. Потом наконец отмирает и утыкает взгляд в меню, которое он открывает с чрезмерно заинтересованным видом. Это совсем не удивительно (или, наоборот, удивительно), но я больше не чувствую к нему той неприязни и ненависти, что испытывал год назад. Я не испытываю к нему почти ничего, кроме какого-то измученного, выстраданного понимания. Мне даже становится немного неловко за себя и ту неконтролируемую агрессию, которую я не стеснялся транслировать на него. В конце концов, кто я такой, чтобы его ненавидеть? Я точно такой же вор, преступник и убийца.       — Хорошо выглядишь, Чимин. — его голос сдержан, но я все же чувствую, как сквозь эту сдержанность пробиваются эмоции легким дрожанием голоса и еле уловимой сипотой.       — Хорошо — это громко сказано, но гораздо лучше, да. — я улыбаюсь, правда, тепло.       Я однозначно кривлю душой из-за какого-то остаточного чувства обиды. Я действительно выгляжу хорошо после изменений в моем внешнем виде. Скорее, я просто продолжаю жалеть себя, хотя, казалось бы — пора отжалеть.       — Как твои дела? — интересуюсь только из вежливости, честно говоря, мне вообще глубоко плевать, как у него дела. Черный приталенный пиджак и дорогие часы на руке говорят сами за себя — дела у Намджуна идут отлично, во всяком случае явно лучше, чем у нас с тобой. Черт, я все-таки все еще злюсь?       — Нормально, — говорит он слишком бодро и кивает головой, а потом добавляет уже очень тихо. — Нормально…       Между нами повисает тишина, во время которой я бездумно смотрю в панорамное окно, за стеклом которого с тихим гулом проезжают автомобили, и ветер гоняет облака пыли.       — Как твое самочувствие? — слышу внезапно и поворачиваюсь к нему.       Наши взгляды сталкиваются на мгновение, я вижу, как он прикусывает щеку и толкает язык за зубы, и мне становится не по себе от какого-то нездорового веселья внутри.       — Отлично, отлично! — в тон ему отвечаю я и снова смеюсь.       Он еле заметно переводит плечами, а я слишком отчетливо понимаю причину: мой смех режет стеклом.       — Что может быть лучше снова оказаться на свободе, когда ты уже думал, что перестал существовать?       Намджун тяжело вздыхает и закатывает глаза, хотя я и сам понимаю, что серьезно заигрываюсь. Поэтому я провожу ладонью по лицу, словно стирая с него эту маску. Она оседает на пальцах пылью, и я бью их об стол.       — Так, ладно. — решаю сразу перейти к делу, раз диалог все равно не клеится. — Мне нужно встретиться с Джоханной.       Намджун вскидывает на меня глаза и откидывается на диван, шире расставляя ноги.       — Это невозможно.       — Мне нужно встретиться с блядской Джоханной. — я чувствую, как начинаю закипать, я подаюсь вперед и смотрю прямо, с силой на альфу.       — Зачем?       — Она вытащила меня из тюрьмы.       — И ты хочешь сказать ей спасибо?       — Я хочу, чтобы она мне рассказала, как она это сделала. Я хочу, чтобы она вытащила меня из этого дерьма.       — Это невозможно. — он мотает головой и широко ставит на стол локти.       — Это возможно. — я впечатываю кулак в стол и даже не морщусь от боли, срывая голос в крике. — Она как-то сделала это, значит, она может что-то еще. Она может мне просто рассказать, я сделаю все сам. Мне нужны эти рычаги.       — Почему ты думаешь, что она сможет их тебе дать? Она все-таки его дочь.       Я снова смеюсь, но как-то отчаянно, закидывая голову назад и демонстрируя свои зубы в оскале.       — Потому что Джин-Хо сраный отморозок, который ничего не делает просто так, даже для своей дочери?       — Ты не можешь этого знать. — Намджун скрещивает руки на груди, а сам прищуривается. Он явно начинает выходить из себя.       — Я провел рядом с этой пиздой достаточно времени, чтобы понять, что с ее мнением он ровно также не считается, как и с любым другим. Где она?!       — Ее нет в стране.       — Где она?! — на нас оборачиваются редкие посетители, а Намджун поднимает бровь и сжимает предупреждающе губы.       — Это не имеет значения.       Я на эмоциях так сильно дергаюсь, что чуть ли не переворачиваю стол, стаканы с водой жалобно звенят, а я замираю в нескольких сантиметрах от лица Кима, что тоже сорвался вперед, и толкаю язык за щеку.       — Что, думаешь, ты сможешь меня напугать? — теперь моя очередь поднимать брови, я говорю так тихо, что у меня грудь вибрирует от низких звуков моего голоса. Я прищуриваюсь и обвожу его лицо медленным взглядом. — Ты думаешь, что я теперь хоть чего-то боюсь?       Намджун тяжело и долго вдыхает, секунду не двигается, а потом опускается на место и поправляет пиджак.       — Она в Мексике.       Я чувствую только удивление, у меня, кажется, даже еще больше вытягивается мое похудевшее лицо. Что? Какого черта?       — Почему?       Намджун молчит и кусает губу, а сам под столом дергает нервно ногой и хмурит брови. Я чувствую, как вокруг него начинает разрастаться облако феромонов. Он на пределе.       — Почему, ебанный ты Ким Намджун?! Почему она уехала в Мексику?!       Вот сейчас он точно не выдерживает, вскакивает с места, таранит собой стол и вцепляется в ворот мой толстовки с такой силой, что даже немного приподнимает меня.       — Как ты меня заебал, Чимин! Как ты меня страшно заебал! Не у одного тебя жизнь дерьмо! Да, тебя сильно потаскало, но, блять, ты не один на этом ебанном свете! Ты хоть раз задумывался о том, как мне, сука, тяжело?! Ты хоть раз задумывался, ебанный ты Пак Чимин?!       Пощечина получается такой сильной, что ее звон надолго застревает в коридорах кафе и путается в занавесках бэка. Я смотрю, как мотается голова Намджуна, и он застывает изваянием, пока его щека и шея с левой стороны наливаются багряным. Он отпускает меня резко, как и схватил, и садится обратно на диван, отворачиваясь к окну. У меня гудит ладонь, поэтому я беру в руку стакан. Холод стекла остужает ее и унимает боль. Меня подкидывает на месте от жутких ударов сердца, я чувствую, что у меня сейчас глаза вылезут из орбит от чрезмерного выброса адреналина. Когда молчание затягивается, я тяжело выдыхаю и откидываюсь на спинку, теперь уже спокойно спрашивая:       — Что с ней случилось?       Удивительно, как предыдущая сцена резко понизила градус нашего разговора. Намджун запускает пальцы в волосы и приводит в беспорядок свою идеальную прическу.       — Он убил ее альфу.       — Как?       — Посадил в контейнер и отправил на контейнеровозе через весь Тихий океан.       — А-а, — тяну я, и мне опять хочется смеяться.       И я смеюсь так сильно, что хватаюсь за живот. Вот в чем причина, причина в титаническом чувстве вины. Единственный рычаг? Вот, что значило последнее ее сообщение: «за разрушенную жизнь». Я повторяю это шепотом, словно смакуя между приступами смеха. Если карма существует, то это один из самых ярких его примеров. Только когда уже эта карма наконец настигнет адресата? Намджун пялится на меня с налетом ужаса.       — У тебя крыша, похоже, съехала.       — Что ты, — я давлюсь новым приступом злого хохота и почти плююсь в него. — Я же, блять, на курорте был.       Я встаю, нацепляю на голову кепку, поправляя козырек, и выхожу из-за стола, шлепая на прощание альфу по плечу. Выхожу из кафе и на секунду замираю на ступенях, щурясь и глядя в серое осеннее небо. Оно отвечает мне редкими каплями дождя, а я снова выдаю смешок и иду в сторону твоей камри, слепо нащупывая в кармане спортивок ключи. Сажусь в тачку и сижу несколько мгновений, не изменяя себе. Я внутренне удивлен, с каким спокойствием я принимаю тот факт, что Джоханна мне не сможет здесь помочь. Скорее всего, я и не сильно-то верил. Я думаю о том, что будет моим следующим шагом, но думаю недолго, выводя машину на полупустой проспект.       Я снова думаю о тебе. Думаю о том, что спустя столько времени мы снова столкнулись с необходимостью заново влюбляться в друг друга, заново принимать. И если для меня это не будет сложной задачей, то тебе придется явно над этим попотеть. Ты теперь сильный, спокойный, чистый. Удивительно, что даже те четыре месяца без наркоты так сильно повлияли на твою психику. Ты так сильно за это время повзрослел, что у меня все чаще возникает вопрос: а знаю ли я тебя теперь вообще? Но в любом случае, я все так же хочу узнать. Даже такого нового тебя. Тем более такого нового тебя. А ты хочешь узнать нового меня, Тэхён? Хочешь ли ты столкнуться с моим перевернутым с ног на голову миром (а может быть он просто обратно наконец перевернулся?), хочешь ли ты заново пройти через все это со мной, а? Нам с тобой наверстывать упущенный год, как ты на это смотришь?       Я внимательно слежу за дорогой и вслушиваюсь в тихие щелчки поворотников. Я уже почти в порядке. А сейчас, после встречи с Намджуном, меня так сильно прошибает токами насквозь, что мне даже в кресле усидеть трудно. Врач, оказывается, был прав. Через месяц я действительно восстановлюсь. Я чувствую в плотном запахе салона, насквозь пропитанном тобой, новый запах, новый, но знакомый. И этот запах мой. Я улыбаюсь и сжимаю пальцами упругую кожу руля.       — Солнце, я дома. — дверь за мной плавно защелкивается, я наступаю носками на задники кроссовок и скидываю их.       В ответ я не слышу ничего, и когда подхожу ближе к спальне слышу женский роботизированный голос, разговаривающий на английском.       — I have to go. — говорит он, а ты со смешным выражением повторяешь за ним.       Я приваливаюсь плечом к косяку и, улыбаясь, смотрю на тебя. Ты лежишь на кровати, скрестив босые ноги, удерживая телефон длинными пальцами.       — Довольно странно видеть, как ты изучаешь английский.       Ты реагируешь мгновенно: бросаешь поверх телефона быстрый взгляд и вздергиваешь вверх брови, ухмыляясь.       — Would you like to go outside? — ты снова повторяешь с таким кошмарным акцентом, что меня разбирает смех.       — Чтобы пойти со мной куда-нибудь, тебе достаточно корейского. — я улыбаюсь и медленно подхожу к тебе, останавливаясь в ногах.       — Let's sleep. — выдает телефон.       — Окей. — отвечаешь ты и отбрасываешь телефон, закрывая глаза и начиная храпеть.       Я смеюсь над тобой громко, не выдерживаю и хватаю твою узкую волосатую лодыжку, пальцами проходясь по зафиксированной ступне. Ты ноешь и брыкаешься, а потом подрываешься на кровати, а я не могу не смотреть с восхищением на твой растрепанный вид. Тебя передергивает всего, ты забавно морщишься и тихо рычишь.       — Ты чего такой заряженный? — я вижу в твоих глазах зажегшийся интересом огонек и ухмыляюсь, отпуская твою ступню.       — Как хуй наряженный.       Твой взгляд осязаемо скользит по мне: ты чувствуешь, что что-то изменилось, но пока не можешь понять что. Ведь все самое интересное скрывает кепка, которую ты быстро замечаешь и с целеустремленностью локомотива теперь движешься по кровати ко мне, быстро, но неловко. Я снова смеюсь и отбиваю четкими шлепками твои смуглые руки, что ты тянешь ко мне, а потом поддаюсь и разрешаю сорвать ее с головы за козырек.       — Вау. — вид у тебя действительно потрясенный, а мне так приятно от этого, что я не могу сдержать довольной лыбы на своем лице и снова усмехаюсь.       У тебя рот приоткрывается, а темные густые брови ползут наверх. Ты отбрасываешь ненужную кепку и становишься на колени, и продолжаешь шагать ближе ко мне по кровати.       — Один тут отдыхаешь? — ты мне подмигиваешь и скалишься, а я щипаю тебя за шею.       Мне становится внезапно так тесно внутри себя от твоего неприкрытого восхищенного взгляда, так горячо, я хватаю тебя за руки и подношу их ко рту. Ты внимательно следишь за мной с таким завороженным видом и все еще открытым ртом, что я самодовольно улыбаюсь тебе в пальцы, нежно целуя их.       — Рот закрой, муха залетит.       Ты моментально слушаешься, захлопываешь его с глухим клацаньем зубов, что делает тебя одновременно милым и взбудораженным, а у меня внутри что-то начинает тлеть от такой твоей послушности.       — Блин, ты выглядишь нереально горячо.       Ты внезапно подаешься вперед и словно делаешь кивок всем телом, утыкаясь мне носом в грудь, и стонешь, стонешь, так громко, что я даже немного теряюсь. А ты поднимаешь взгляд на меня, все еще упираясь подбородком мне в солнечное сплетение, и не разрывая зрительного контакта, снова открываешь рот, но только для того, чтобы медленно провести своим мокрым широким языком по серой ткани толстовки, оставляя на ней темный влажный след. У меня дыхание спирает от этого твоего жеста, я буквально воспламеняюсь в ту же секунду, сжимаю в ладони твои пальцы сильно, почти больно.       — Раз ты так любишь все облизывать, то у меня есть для тебя что-то получше толстовки. — говорить у меня получается хрипло, я сам почти срываюсь в скулеж от внезапного звенящего чувства внутри, что распирает меня и давит. Мне трудно возвращаться обратно в сексуальную жизнь после такого жуткого перерыва. Трудно по многим причинам, и одной из них является неуверенность, такая тягучая, режущая неуверенность в себе.       Мне сразу становится как-то неловко от слов, сказанных мной, а ты этого не замечаешь, сам в момент становясь напружиненным. Твой взгляд многозначительно скатывается вниз на мой пах, а потом возвращается обратно к моим глазам, пока твой язык снова совершает путь, облизывая нижнюю губу.       — Нет, не там.       У тебя одна бровь ползет наверх так стремительно, что у меня сердце успевает едва-едва совершить один мощный удар. У меня коленки подгибаются от твоего запаха и развратного вида, я выдаю жалкий стон и облизываю твои пальцы. Они сразу словно каменеют, напрягаясь, пока я обхватываю их губами и скольжу меж ними языком, а потом врываются в мой рот грубо, заставляя меня подавиться.       — Черт, Чимин.       Ты натурально рычишь и притягиваешь меня к себе за талию, роняя на кровать. Боже, я действительно чувствую себя так, словно у меня второй пубертат. Меня тащит так сильно, что перед глазами все расплывается, у меня такая ломота в теле, что я не могу себя удержать на одном месте. А еще я хочу почувствовать себя слабым, действительно хочу почувствовать себя под тобой, как ты сжимаешь ладонями мое тело, как берешь, наконец, грубо, я действительно хочу, чтобы мне было больно.       — Что с тобой? — твой голос звучит обеспокоенно, но я тебе совсем не верю, потому что в глазах читается только похоть.       Ты висишь надо мной, расставив руки по бокам, а я чувствую нечеловеческий жар твоего тела, хотя ты не можешь так гореть: это меня плющит от гормонов, что начинают вырабатываться с новой силой, а мое отвыкшее тело пока просто не справляется с этой волной. Мне хочется, так глупо, чтобы ты был везде. Чтобы ты был на мне, во мне, во рту, чтобы я был в тебе, чувствовать тебя даже под ногтями. Я в ужасе от того, как меня мажет, я поднимаю дрожащую руку и в изумлении смотрю на нее, не веря собственным глазам. У меня немеют губы, а ты хоть и удивлен, но явно тащишься от происходящего, потому что ты прижимаешься ко мне плотно, словно приклеиваешься, и смотришь пристально мне в самую душу.       — Господи, Тэ, прикоснись ко мне. — ты медленно поднимаешь руку и почти кладешь ее на мой бок, но в сантиметре замираешь, явно издеваясь надо мной. — О, господи, пожалуйста!       Ты проникаешь ладонью под мою толстовку сразу глубоко, а меня выворачивает от того, какая она одновременно горячая и холодная, меня трясет, и я намертво сцепляю зубы. Я слышу, как твое сердце с надрывом качает кровь, но все, что я могу сделать — это вцепиться в тебя ледяными пальцами, сжимая до боли в них твои плечи. У меня словно сейчас голова взорвется от того бешеного урагана в голове из калейдоскопа пошлых желаний и картинок, что у меня возникают перед глазами. Я с трудом тебя отпихиваю и переворачиваюсь на живот, выставляя свой зад, трясущимися руками стаскивая с себя штаны. Я оборачиваюсь, глядя на тебя из-под крашенных прядей, а ты сидишь, сжимая и разжимая кулаки, и глаза у тебя (боже) светятся. Я подаюсь задницей назад и рычу, пока ты тупишь, молюсь про себя, чтобы ты не решил, что это все слишком.       — Это то, о чем я думаю? — ты накрываешь меня своим телом сзади и шепчешь жарко в самое ухо, и у меня от этого шепота бегут мурашки по шее вниз вдоль позвоночника.       — Да, да! Пожалуйста! — я уже реально теряю терпение, у меня уши горят так сильно, что мне просто-напросто уже только от этого дискомфортно. Я не понимаю, откуда во мне это, почему я продолжаю тебя так бесстыдно умолять сделать со мной хоть что-нибудь. Я продолжаю выпутываться из одежды, стаскивая через спину ослабевшими пальцами толстовку.       — Это что-то с чем-то… — горячо выдыхаешь ты и обхватываешь губами мое пылающее ухо, а я чувствую спиной ткань твоей футболки, и меня от этого берет такая злость, что я брыкаюсь, а ты удивленно ловишь мои ноги и прижимаешь их к кровати.       — Сними свою чертову одежду, Ким! — я шиплю рассерженной змеей, в конец потеряв стыд, а ты изумлено окаешь, и через секунду я наконец ощущаю липкость от твоей гладкой взмокшей кожи.       Я задыхаюсь и вскидываю бедра, и чувствую, как ты улыбаешься у меня над ухом.       — А альфы могут становиться омегами?       Я пытаюсь перевернуться с четким намерением тебя ударить, ударить сильно, но ты протестующе мычишь, потому что я все-таки задел тебя локтем, и крепко припечатываешь меня к кровати.       — Лежать. — бархатно, рокочуще, а потом снова твой мокрый язык, вылизывающий шею и ухо.       Твоя ладонь скользит по моей заднице вниз, а потом возвращается наверх по внутренней стороне бедра, что вызывает новый приступ неконтролируемой дрожи. Блять, я просто жалок. А ты пальцами шагаешь между моих ягодиц и проводишь пальцем по поджавшимся яйцам выше и выше, словно действительно проверяя, не стал ли я омегой. У меня от возмущения спирает дыхание, но я не могу ничего из себя выдавить кроме протяжного стона, а это странное чувство унижения заставляет меня содрогнуться. Ты отлипаешь от меня и спускаешься вниз, и через секунду я чувствую твое горячее дыхание на своей заднице. Меня прошибает от осознания, что ты задумал. Это, блять, настолько грязно, в прямом смысле слова грязно, но я, ведомый своими гормонами, даже не думаю тебе возразить. А потом твой горячий рот, что касается меня там, давит, ласкает, а я не могу оторвать голову от подушек, спрятав ее между своих согнутых рук.       — Я больше не буду тебя целовать после этого. — выдавливаю я, а ты на секунду замираешь и мычишь мне прямо в задницу.       — М-м?       Похоже, это прозвучало словно вызов для тебя, потому что ты начинаешь мелко касаться языком, растирая напряженные мышцы, которые сразу же расслабляются. У меня давление в голове зашкаливает, я уверен, что у меня сейчас такое красное лицо, что на нем можно жарить омлет. Твой язык мне совсем не помогает, а наоборот усугубляет ситуацию, потому что я буквально плачу, роняя непроизвольные слезы на одеяло от перевозбуждения.       — Я сейчас умру, — я слишком часто и загнанно дышу, даже такие простые слова мне даются с трудом. — Я сейчас реально умру, Тэхён.       Ты отстраняешься, и я слышу, как шумит откатывающаяся дверь шкафа, где ты быстро что-то ищешь. У меня сердце грохочет, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не начать себя позорно трогать везде, где дотянусь, и в этот момент я думаю, что возможно нечто подобное чувствуют омеги во время течки. Меня целиком словно сводит от этой мысли, потому что если я с таким трудом переживаю этот выплеск гормонов, какого это переживать раз за разом на протяжении многих лет? У меня так кружится голова, и слабело тело, что я уверен, что при всем желании, я бы не смог в таком состоянии быть сверху. Ты возвращаешься ко мне быстро, а потом это что-то касается холодом моей задницы, и твои пальцы стремительно проникают в меня. Это, блин, больно, но у меня организм словно предал меня этим днем, потому что сначала меня как-будто отрезвляет, а потом мозг начинает усиленно генерировать новые извращенные мысли, от которых мне становится так трудно дышать, что перед глазами все белеет.       — Твою мать! — я ору в подушку, стискивая в пальцах сбитую наволочку, а ты пытаешься двигать рукой медленнее, постепенно растягивая меня.       — Черт, Чимин, не сжимайся, я не хочу, чтобы мои пальцы остались там. — твой голос выдает целый ряд высоких нот, а я пытаюсь расслабиться, но у меня откровенно хреново получается. — Ты откусишь своей задницей мне пальцы!       Блин, я не могу не смеяться, даже не смотря на то, что мне плохо, а потом ты касаешься простаты, и мне становится гораздо хуже.       — Тэхён, Тэхён!.. — я пытаюсь поймать рукой твою руку, чтобы оттолкнуть тебя. — Пожалуйста, трахни меня уже! Пожалуйста!       — Я, блять, не могу, ты с ума сошел? — теперь к высоким добавляется откровенная нервозность, ты пытаешься входить в меня уже тремя пальцами, а я выдаю полузадушенный всхлип, потому что твой блядский средний палец опять достает куда не надо.       Мне кажется, что меня сейчас вывернет на изнанку от переполняющих меня чувств, что они сейчас просто раздерут мое тело и убегут куда-нибудь наконец, потому что им слишком тесно в моем теле.       — Я сделаю тебе больно, так нельзя. — ты пытаешься меня уговорить, придерживая за таз другой рукой.       — Да нормально, все будет нормально, я обещаю!       — Чимин, ты пугаешь меня, я сейчас же все прекращу.        У меня от услышанного глаза на лоб лезут, я выворачиваюсь на кровати и перехватываю твою руку.       — Ты че, в конец охренел? — у меня голос пропитан гневом, а брови в реальной перспективе затеряться за линией роста волос.       — Шутка, шутка. — бросаешь ты и придавливаешь меня предплечьем к кровати, я слышу, как щелкает крышка смазки, а потом долгий хлюпающий звук.       Ты берешь мою руку, выворачиваешь ее и кладешь на свой каменный член, заставляя меня размазать по нему густые холодные капли. Я снова зарываюсь лицом в подушки, уткнувшись в сгиб локтя, и тяжело дышу.       — Конечно, шутка. Ты думаешь, я теперь тебя так просто отпущу? — снова твой блядский шепот в моей голове.       Ты толкаешься в мою руку и урчишь, а я чувствую, как ты пульсируешь у меня под пальцами. Меня накрывает облегчение, ведь я реально подумал, что для тебя это слишком, а потом новая волна возбуждения, которая меня размазывает под тобой. Ты прикладываешь ко входу тюбик, а я потом чувствую, как меня начинает наполнять холодом, а потом этот холод выливается из меня. Я замираю в предвкушении, хорошо зная, что будет дальше. А дальше ты входишь, мне больно, как в тот наш первый раз, я несдержанно кричу, когда ты проникаешь в меня, и дергаюсь. Ты совершаешь один замедленный толчок и замираешь, целуя меня в плечо и красные щеки. Я жмурюсь так сильно, что у меня перед глазами расцветают белые вспышки.       — Чимин, дыши. — хрипло шепчешь ты, вдавливая меня собой в матрас.       У меня сердце грохочет так, что я с трудом хватаю ртом воздух и делаю вдох, а потом выдыхаю, громко выстанывая. Потому что несмотря на жжение в мышцах, несмотря на чувство переполненности и прочий дискомфорт, у меня приятной судорогой сводит низ живота и отдается восхитительным эхом в груди, где распускается ярчайший цветок. Я обхватываю одной рукой твои плечи, продолжая лежать на боку, чтобы просто ухватиться, чтобы просто за что-то зацепиться и не утонуть в этом океане.       — Я и забыл, какой ты громкий. — низко говоришь ты и толкаешься снова бедрами вперед, а меня снова прошибает горячим потом, я кричу и задыхаюсь, пока мое сердце делает несколько кувырков в груди.       У меня чувство — будто я сейчас отключусь под тобой от яростной любви, которой слишком мало места внутри. Я хмурюсь и измученно мычу неслушающимися меня губами, а ты обхватываешь меня руками, закрывая от всего мира и шепчешь, шепчешь:       — Тише. — снова медленный тягучий толчок. — Тише.       И меня отпускает. Твой голос проникает в меня насквозь, а я словно выхожу на новый уровень, словно наконец в состоянии совладать со своим телом. Нет, я все еще lose control, но сердце перестает биться так истошно с натяжкой, и я снова возвращаю себе возможность дышать. Ты двигаешься так плавно, так нежно, что я чувствую твой каждый сантиметр, а горячее скольжение нагревает меня изнутри. Я понимаю, что хочу видеть твое лицо. У меня затекла спина и шея от неудобного положения, поэтому я тянусь к тебе губами, пытаясь слепо найти твои, а ты без слов понимаешь меня, чувствуешь и помогаешь перевернуться на спину. Мы целуемся, также плавно, тягуче, под стать твоим толчкам, хотя это сложно назвать толчками: то как медленно ты двигаешься внутри. Ты слабо прикусываешь мою губу, а я обхватываю твои плечи руками, но во мне больше нет этого судорожного животного желания. Мы удивительно просто перешли от секса к любви.        Теперь я могу слышать твое тяжелое глубокое дыхание, могу видеть, как у тебя дрожат веки от переизбытка эмоций, как сильно твой зрачок затопил радужку. Я не моргаю совсем, потому что не могу оторваться от вида на твой приоткрытый в нежной истоме рот, на черный омут твоих глаз, что смотрит мне в самую душу, также не моргая. Ты все время во мне: то так глубоко, как только можешь, то совсем чуть-чуть, меня трясет мелкой дрожью от ощущения чистой любви и эйфории, что топят меня без остатка. Я выдаю из себя такие чистые протяжные стоны, что сам не до конца понимаю, что они мои. А потом ты берешь мою руку и прикладываешь ладонь к своей груди, туда, где самое сердце. Я в изумлении гляжу на твою смуглую кожу, искрящуюся бисеринами пота, а потом снова в твои глаза. Твое сердце сходит с ума, оно так сильно бьется, словно сейчас выпрыгнет мне в руку. А я понимаю, что просто сейчас заплачу, я закрываю глаза, и обжигающие дорожки слез теряются в коротких волосах на висках, а потом снова твои губы, губы, губы и любовь.       — Я люблю тебя.       — Я люблю тебя.       — Я люблю тебя. — я снова сбиваюсь, потому что чувствую, как меня выносит от твоих слов постепенно, неотвратимо.       — Я люблю тебя. — ты шепчешь мне в шею, а я сцепляю ноги за твоей спиной и это последнее, что я могу сделать.       Да, я громкий, я снова громкий, потому что не могу удержать это в себе. Я вжимаю тебя в себя до боли, пока меня трясет от оргазма, выкручивает, вымучивает. Упираюсь лбом в твое плечо и мычу, не в силах собрать себя, разлетевшегося в щепки, а ты меня вновь собираешь своими руками и каменеешь под моими, войдя так глубоко, насколько возможно, подарив мне самый низкий, самый прекрасный свой стон.       Мы зависаем на несколько минут в этой невесомости, не в силах пошевелиться. А когда все же можем разлепиться, то я уже морщусь от того, как неприятно лужа на моем животе стягивает кожу.       — С ума сойти. — откатываешься рядом и смотришь в потолок, а я могу только кивать, потому что меня жестоко смаривает сон.       Ты находишь на простыне мою руку, и мы переплетаемся пальцами.       — У нас же все хорошо? — еле слышно шепчу я, не открывая своих глаз.       — О чем ты?       — Тогда, весной…       — Я больше никогда не оттолкну тебя, Чимин.       Я вздыхаю и сдавливаю твои пальцы чуть сильней.       — Прежде чем все это случилось, я был у Джоханны. Она…       — Я знаю.       Вот тут я открываю глаза и пристально смотрю на тебя. Ты выглядишь слегка напряженным, но когда я протягиваю руку и касаюсь твоего лица, ты тяжело выдыхаешь и накрываешь мою ладонь сверху своей.       — Лучше бы ты с ней переспал.       — Это было бы отвратительно. — я выдавливаю смешок, и ты улыбаешься тоже. — Гораздо хуже, чем с тобой.       — Это вообще нельзя сравнивать со мной. — в твоем голосе звучат нотки ревности и самодовольства, а я хихикаю и снова закрываю глаза.       — Тэхён?       — М-м?       — Тебе рассказал Намджун?       — Да. Спи, пожалуйста.       Ты накрываешь нас двоих одеялом, несмотря на то, что все еще день, а дальше меня забирает в свои мягкие объятия добрый и крепкий.