isnt it lovely

      Рано утром снова дождило. Погода уже начинала совсем портиться, а я, обычно спокойно переживавший смену сезонов, от чего-то чувствовал себя все время тревожно, устало. Внутри меня колючим песком пересыпалось напряжение, оно выкручивало мне жилы, не давало спокойно сидеть на месте, подрывало и заставляло начинать мерить комнаты шагами от тяжелых мыслей, которые я таким образом словно пытался укачать в своей голове, утрясти. Словно эти шаги помогали перевариванию, тому процессу кипения в моей голове, который я все пытался из себя выходить, выродить. То, что больше так оставаться не может — не было для меня больше откровением. Это стало такой непреложной истиной, с которой я смирился еще в тюрьме. Чтобы понять, что мы творим какую-то реальную хуйню, мне всего-то пришлось нарушить с десяток законов, отсидеть богатый на избиения срок, убить нескольких человек и даже закопать в центре города один труп. Я оценивающе кривлю губы и киваю себе головой — еще одна моя тюремная привычка, помимо бесконечной ходьбы: я просто отвык, что меня могут видеть люди — да ты суперсообразительный, Чимин.       Я думал, думал, думал. Я не мог спать, но теперь не от боли в голове и выкидонов со здоровьем — теперь из-за нескончаемых мыслей, что ворочались тяжелыми змеями у меня в голове и лишали сна. Я не мог больше находится в нашей квартире: все, до чего я докасался, все, что я видел, вызывало во мне отвращение, давило на меня, словно белые гладкие стены схлопывались вместе со мной огромными каменными ладонями. Я все чаще смотрел в окно на бесконечные серые дома, плотно покрывающие Сеул до самого горизонта в какую сторону ни посмотри и чувствовал тоску. Вот бы просто-напросто сорваться и уехать жить в деревню. Копаться в садике, сажать овощи, чинить крышу, сидеть на крыльце и смотреть на тот же самый дождь, который стекает с козырька и разбивается мелкими каплями о деревянные ступени, а потом смешивается с уютным запахом дерева и времени, тянущимся из открытого дома. Возможно, даже завести собаку. Только эта несуществующая собака коротко и громко скулит, а потом быстро дохнет, пристреленная никогда не дававшей осечек рукой Джин-Хо.        Я касаюсь пальцами сухих губ и натираю их пальцем. Я больше не курю, но привычка держать руки у лица, когда я вот так сижу и туплю в пустоту, осталась. Я настолько глубоко в себе, что не замечаю, как на посеревшую от долбанной рани кухню заходишь ты и шлепаешь босыми ногами по плитам, становясь у меня за спиной и опуская на плечо свою широкую ладонь. Я кошусь на нее, а потом обнимаю ее своей ладонью, коротко сжав и покачав длинные мужские пальцы.       — Ты опять проснулся ночью? Или не ложился вовсе? — голос твой все еще хриплый ото сна, ты сам на ощупь горячий, еще мягкий.       Я улыбаюсь тебе, глядя на то, как ты пытаешься продрать рукой глаза, как еле шевелишь своими немного опухшими после сна губами, когда пытаешься разговаривать со мной, как твои кудри стали за ночь более выраженными, но в то же время торчат в разные стороны в полнейшем беспорядке. Я тяну тебя за руку, заставляя упасть на мои колени, что ты и делаешь, потеряв равновесие. Ты тяжелый до усрачки, но я пытаюсь устроить ноги пошире и обхватываю талию, путаясь пальцами в до смешного уютной и теплой от твоего горячего тела футболке.       — Проснулся часа полтора назад. — я совсем не пытаюсь выглядеть менее счастливым, когда тычусь лицом в твою шею, отталкивая носом надоедливую футболку и пытаясь проникнуть под нее с крайне деловым видом. — А что, я мешаю?       Конечно, это бред, я точно ничего не делал, чтобы мешать тебе, но не могу ничего с собой поделать и перестать флиртовать с тобой. Ты еле заметно закатываешь глаза и кривишь губы, обхватывая меня руками за шею, а от твоего движения руками у тебя открываются подмышки, и мне в нос сильно ударяет твой запах. Я заинтересованно мычу и прихватываю губами смуглую кожу на ключицах, заглядывая в ворот и видя, как там в уютном полумраке изгибаются твои мышцы и торчит вставший сосок. У меня начинает твердеть в штанах, что ты сразу замечаешь и довольно улыбаешься.       — Нет, не мешаешь. Просто так… — ты откашливаешься, а я понимаю, что ты имеешь в виду. — Просто без тебя мне тоже не спится.       Ты тихо и низко смеешься и пихаешь меня кулаком в грудь, заставляя откинуться на спинку стула, и не сильно меня лупишь, чтобы я успокоился. С тех пор, как у меня все пришло в норму, я действительно не даю тебе прохода. Вот и сейчас я тяну тебя за собой, утыкаясь в твое плечо и пытаясь проникнуть под него. С тех пор, как я снова начал чувствовать твой запах, он стал для меня чем-то необходимо важным, успокаивающим, устаканивающим. Мой альфа внутри расслаблялся и становился увереннее от присутствия твоей омеги. Хоть и всегда реагировал дружелюбным шевелением в штанах на такую ее непосредственную близость.       — Сложно со мной, да? — мурчу я, уже проникая пальцами под футболку и добираясь ими до одиноко стоящих сосков.       Ты, конечно, можешь бесконечно упираться, но то, что твое тело реагирует на меня и на мой запах — самый настоящий факт, который оно мне бесстыдно палит каждый раз, не смотря на твое фырчание. Ты закусываешь губу и разворачиваешься, перекидывая через меня ногу, и я оказываюсь сидящим между твоих бедер.       — С тобой несложно, с тобой по-другому. — ты полностью расслабляешься в моих руках, позволяя тебя ласкать так, как я только захочу, довольно таешь, глядя на меня из-под черных ресниц блестящим взглядом. — М-м, Чимин, отъебись.       Говоришь с самодовольным смешком, а сам снова сцепил ладони за моей головой, прогибаясь в пояснице, чтобы оказаться еще ближе ко мне. Так расходятся твои слова с действиями. Я засовываю свою голову целиком под твою футболку и нахожу губами соски, ладонями трогая твою задницу под тонкими вискозными штанами и с удовлетворением замечаю, что ты без трусов. Хотя ты довольно редко дома носил трусы. Хотя то, что ты без трусов стало понятно просто от взгляда вниз, где твой приставший член уже разбивал на моих коленях палаточный лагерь.       — Ты действительно хочешь, чтобы я остановился? — говорю горячо возбужденным шепотом я твоей груди, награждая поцелуями то один опухший от моих экзекуций сосок, то другой. Такие бредовые нежности, бредовые диалоги, словно у нас с тобой заново медовый месяц.       — О-о, да, — неожиданно вытягиваешь на выдохе ты, хотя твои губы снова идут в разрез со всем остальным телом: ты трешься задницей ближе к моему паху и накрываешь своей ладонью мою, лежащую на твоей ягодице и сжимаешь ее вместе с моей. — Да, я действительно хочу.       У тебя такой развратный в своей расслабленности голос, то как ты отвечаешь с ленцой, тянешь гласные и немного хрипишь на них. А ты сдергиваешь ворот безразмерной футболки, от чего моя голова пролезает в него. Это не совсем удобно, ты так близко, но ты этими пользуешься, нагловато улыбаясь, словно зажал меня в угол, и целуешь. Я уверенно сжимаю в ладонях твой объемный зад и развожу ягодицы в стороны, пылко отвечая на твой поцелуй. Каждый наш поцелуй я словно заново пробую на вкус идеальные арки губ, влажный жаркий рот и мягкий дразнящий язык. Я довольно мычу, а ты отрываешься от меня и смотришь прямо, долго в глаза.       — Все-таки решил остановиться? — рвано выдыхаю я в твой подбородок, влажно кусая его и переключаясь на шею, которую ты так милостиво выгнул, подставляя под мои поцелуи. — М-м, боже, я хочу тебя сожрать.       — У меня соски горят, Чимин. — недовольно шипишь ты, оттягивая пояс моих спортивок и активно ныряя двумя руками в штаны.       — Когда у тебя течка? — шепчу на самое ухо, выбравшись из-под футболки совсем, засасывая нетерпеливо кожу у самого уха и в ответ скользнув под пижамные штаны, мягко касаюсь пальцами места между разведенных мясистых ягодиц. — Хочу тебя любить несколько дней подряд.       Я задыхаюсь от подкатившего новой волной возбуждения, когда чувствую под пальцами скользкую мокрость твоей омеги, которая абсолютно точно не хило завелась, и когда ты вместительной ладонью сгребаешь мои яйца, заставляя их поджаться, а другой рукой проходишься по всей длине, заставляя напряженно дернуться.       — Очень скоро, если ты продолжишь в том же духе не контролировать свои феромоны. — ты хрипло стонешь, когда я погружаю в твой горячий плен палец и оттопыриваешь зад.       Там пошло хлюпает, а мне уже не терпится вместо пальца ощутить то, как ты течешь собой. Я немного приподнимаю тебя руками, шлепнув по бедру.       — Давай, солнце, иди ко мне. — я зацепляю резинку пальцами, стягивая с тебя штаны и вынуждая развернуться в бок, чтобы пинком ноги скинуть ненужную тряпку.       — Когда я снова оказался без штанов? — сбито выдыхаешь ты, приподнимаясь на носочки и усаживаясь сверху на мой член, пока я тебя контролирую в этом движении, ухватив под бедра.       Ты вцепляешься мне пальцами в волосы и тянешь, судорожно хватая ртом воздух, когда я плавно пускаю тебя до предела и покрываю поцелуями открывшееся сильное смуглое плечо в съехавшем вороте футболки.       — Ну, как же? Уже забыл? — горячечно шепчу я в взмокшую кожу, почти снимая с себя твой зад и возвращая его обратно. — Ты меня захотел, я тебя захотел, и вот я внутри тебя.       На последних словах я с небольшим усилием толкаюсь верх, шлепая тебя по ягодице. Ты снова коротко стонешь и утыкаешься губами в мой лоб, плотно припечатав их. Я чувствую, что пространство между нами: твоя задница, мои бедра и даже мой лобок стремительно мокреют, и наша кожа липнет друг к другу и мерзнет от того, как обильно ты заливаешь нас.       — Кто-то сегодня в особенном настроении? — я вылизываю там, где обычно ставят метку, а ты откидываешь голову назад, демонстрируя сильную широкую шею, и бесстыдно выдыхаешь так, что у меня внутри все поджимается от восторга перед твоей такой искренностью.       — Еще. — спокойно требуешь (по-другому и не скажешь) ты, возвращаясь обратно ко мне и теперь нетерпеливо кусая меня за ухо.       Я не могу тебе отказать, поэтому слушаюсь и толкаюсь снова с гулким пошлым шлепком, чуть ли не роняя слюни от вида твоего крепко стоящего почти вертикально члена, что пачкает твою болотную футболку, оставляя на ней темные пятна, когда ты снова почти висишь на моих плечах руками, позволяя совершать жесткие толчки. На мгновение становится теплее, а потом снова мокро и холодно, я с удивлением приподнимаю твою просторную футболку и вижу, что ты снова жутко потек. Я тихо смеюсь и начинаю двигаться быстрее, короткими, трущими толчками.       — Что с тобой сегодня, любимый? — я ласково целую тебя в висок, придерживая тебя под зад, а ты просто растекся на моем плече, крепко вцепившись руками в спину и почти не издавая звуков. — Ты мне испачкал все штаны.       В ответ ты вымученно мычишь, а потом рожаешь мне на ухо такой пронзительный, сказочный стон, что я стремительно сокращаю свой путь до оргазма. Я вижу, что ты беззвучно открываешь рот и закатываешь глаза, что твои ноги поставлены на носочки, а пальцы ног мелко подрагивают и сведены судорогой. Ты удерживаешь себя на весу на полусогнутых ногах, но не жалуешься. Я по одному этому понимаю, что сегодня тебе от чего-то особенно хорошо, и меня от этого осознания кроет так, что я прижимаю тебя к себе крепко-крепко за взмокшую спину, стискиваю зубы, потому что сдерживаться после вида, как тебя размазывает по мне очень сложно, и двигаюсь быстрее и быстрее, словно собираюсь вытрахать из тебя душу.       — Нет, нет!.. — задушенно выдаешь ты и тянешь долгую «а», пытаясь слабо вывернуться из моих рук и убежать. — Боже, Чимин, нет!..       Я бы послушался тебя, но в твоем голосе столько выстраданного удовольствия, что не могу себе это позволить. Я сам еле держусь: услышав тебя, так и хочется сдаться и спустить в упругое, горячее, так бессовестно текущее нутро, а ты еще добиваешь этими страдальческими слабыми нотами, от которых у меня крыша едет. Ты вообще не сопротивляешься, это вообще сопротивлением не назвать. Ты наоборот обмякаешь в руках еще сильнее, словно тебя ведет, а потом громко, неровно стонешь и самостоятельно толкаешься задницей вниз, буквально приседая на мой член. Тебя так сильно трясет, что почти нихрена не получается, а я ловлю тебя руками и стараюсь сохранять ритм, чтобы провести тебя через оргазм. Ты снова жутко, ужасно течешь, пачкаешь меня и свою футболку спермой и пытаешься свести ноги, между которыми я, и ты стискиваешь меня коленями так сильно, что мне даже трудно дышать. А еще ты продолжаешь водить задницей верх-вниз насколько это возможно, как самая настоящая сучка, и от твоего нуждающегося вида мне срывает чердак, и я кончаю внутрь бурно, много, неприлично долго, уткнувшись лбом в твое плечо.       — Ахренеть, это был сквирт, Тэ? — спрашиваю я, когда уже в состоянии выговаривать слова онемевшими от выброса гормонов губами, пытаюсь найти твои глаза, а ты отмахиваешься от меня и ноешь после сильного оргазма.       — Боже, да заткнись, Чимин. — ты смущен очень сильно, но хмуришься и такой сексуальный с растрепанными волосами и красными скулами, но с горящими глазами. А потом ты просто встаешь с меня, оставляя в полном беспорядке — перемазанного твоей спермой выше пояса и залитого смазкой ниже.       Я пристально смотрю тебе вслед, не в силах отвернуться, как ты вальяжно, неспешно топаешь в душ, оставляя за собой цепочку из капель моей спермы, тянешься, стаскивая с себя футболку, и понимаю, что я сейчас просто с ума сойду от своей любви к тебе.       — Я люблю тебя, Тэхён. — громко говорю тебе я, пока ты не исчез за дверьми, а ты останавливаешься и оборачиваешься на меня, улыбаясь белоснежными зубами.       — Я люблю тебя, Чимин. — говоришь ты и простреливаешь своим черным взглядом мое сердце навылет.       Я серьезно сижу ни живой, ни мертвый от счастья, пока ты исчезаешь в ванной комнате, а я не собираю себя по кускам, соскребая со стула.       То, что у тебя подозрительно мало дел — по-настоящему гложет меня. То что спустя столько времени после моего выхода никто не связался со мной — выбивает нахрен из колеи. Я слишком много думаю, а мысли мои крутятся юлой на одном и том же месте, не сдвигаясь, не давая облегчения или решения проблемы. Ненормальность ситуации делает из моих нервов настоящий фарш, а я, в свою очередь — делаю его из своих губ. Я достаю из спортивок телефон и открываю диалог с Намджуном, который пустовал с того самого дня нашей встречи в кафе, и набираю ему сообщение. Меня очень просили больше не лезть на рожон, больше не ковырять палкой Джин-Хо, но я не могу оставить все как есть — ожидание катастрофы убивает сильнее, чем сама катастрофа. Наверное, мне и правда лучше засунуть свои амбиции в зад, ведь то, что будет дальше — просто уничтожит мой мир.       Я нервно отстукиваю пальцами по столу, когда окончательно понимаю, что оставаться в этой квартире у меня не хватает никаких моральных сил. Я кручу в ладони свой старый разбитый мобильник, несколько раз гляжу на пошедший длинными трещинами экран и набираю знакомый номер.       — Ты совсем крышей поехал, Чими? — голос на том конце хоть и сонный, но просто звенит от нескрываемого раздражения. — Время ты, скорее всего, видел, где совесть?       — Поехали, поторчим где-нибудь. — отзываюсь, оглядываясь на пустующий зал: ты все еще плещешься в ванной, шумя ровным напором воды. — У меня голова пухнет.       Я тру ладонями лицо и тяжело выдыхаю, пока Юнги на том конце провода кряхтит и тянет вымученный стон.       — Что случилось?       — Все то же самое, Юни. Думаю, нам есть о чем поговорить. — поговорить действительно есть о чем — больше месяца мы все ходим вокруг да около, словно вокруг умирающего родственника.       Все настолько измучены своим положением, что просто не находят в себе сил начать хотя бы разговор о том, что нам делать дальше со своими жизнями, что летят сошедшим с рельс поездом в огромную, черную пропасть. А может это только меня так кроет?       Юнги молчит долго, в трубке такая тишина, что я невольно отнимаю ее от уха и смотрю на сменяющийся секундомер разговора.       — Алло?       — Хуй оторвало. — наконец оживает телефон тяжелым вздохом. — Да, похоже, нам действительно есть, что обсудить.       — Мне поднимать Чонгука?       — Я сам ему позвоню. — я практически слышу, как отмахивается Мин. — Мы заедем за вами через час.       Я и пукнуть ничего не успеваю, когда динамик отзывается короткими гудками, а потом умирает тишиной. Черт, нервы просто в жопу. У меня холодеют руки, и мелко трясутся пальцы. Но не от страха, нет — от какого-то тупого ожидания и вытягивающего в струну напряжения. Я почему-то вспоминаю Джоханну. Маленькую сучку, пившую мою кровь на протяжении нескольких месяцев. Как она там в своей далекой Мексике? Жрет ли себя днями и ночами, как я, анализируя до бесконечности события прошлого, которое и анализировать смысла нет? Корит ли себя за смерть своего альфы? Я бы ей даже посочувствовал, да только, похоже, во мне действительно что-то умерло за эти долгие месяцы, и есть подозрение, что это что-то — человечность. Но я все равно чувствую к этой латинской девчонке что-то смутно похожее на уважение: надо же, ей хватило мужества хоть как-то попытаться нести ответственность за свои поступки. Пусть для этого нужно было получить от жизни нихуевого пинка. Она просто наклеила пластырь на разъебанную чужую жизнь, но и на том спасибо. Сама она сидит в руинах.        Интересно, я когда-нибудь смогу жить без этих бесконечных вопросов в своей голове, без этой черной ненависти и тихой злобы, что так прочно поселилась у меня в груди? Почему ты больше не сидишь на наркоте? Почему ты больше не барыжишь по клубам? Почему Чонгук и Юнги больше не впрягаются в странные и мрачные тяги? Почему Намджун теперь так много решает? Вопросы продолжают кружить ленивыми мухами, я чувствую, что близок к ответам, но не могу ухватить их рукой, сжать, поймать. Они где-то рядом, но словно отдаляются, когда я подбираюсь слишком близко. Возможно, я единственный, кто на стены лезет от того, во что превратилась моя жизнь, но если я не попытаюсь, кто это сделает вместо меня? Я обязательно сделаю все возможное, чтобы больше никогда не устраивать себе ад на Земле.       Минивэн Юнги скользит по серым асфальтированным змеям сеульских дорог. Они еще мокрые от дождя ранним утром, который помотался тучами по небу, а потом развеялся сильным осенним ветром. Сейчас дорога искрится от холодного ноябрьского солнца, которое греет только в машине, пробиваясь ослепительными лучами через окна. Ты сидишь со мной рядом и лениво смолишь сигарету в открытое окно, зажевывая ее сразу же мятной жвачкой. С моей стороны также стекло опущено вниз, а я высунулся чуть ли не по пояс в окно, жмурясь от сильного холодного ветра, что забивает мне нос, лезет в уши и треплет волосы так сильно, что чуть ли не выдирает их с корнем. Вокруг — все еще зеленые бесконечные поля с коричневыми холмами, которые соединяются со светло-голубым утренним небом и щекочут длинные полосы облаков. У меня дух захватывает от этой первобытной природной мощи. Я громко смеюсь, не в состоянии отдышаться от назойливого ветра, и протяжно, звонко кричу на этот ветер, на эти поля. Сонный Чонгук вздрагивает и косится на меня круглыми глазами, криво улыбаясь, а Юнги ржет надо мной, зажимая ладонью клаксон. Я чувствую себя таким маленьким посреди этой огромной земли, которой конца и края нет, куда не посмотри (а я смотрел, а ты лупил меня по заду), я почему-то вспоминаю, что все еще молодой.       — Эй, мир! — с надрывом ору я, сбивая дыхание и мотая головой от нового залпа холодного потока воздуха, что самостоятельно, с силой проталкивается в меня. — Я хочу спросить тебя! Это и есть та молодость, о которой ты мне говорил? Я знаю! Я знаю, что мы победим в конце, мы сможем иметь все!       Последние слова тонут в моем смехе и сбитом дыхании, я чувствую такой сильный прилив сил, а Чонгук начинает икать от хохота, пока ты затаскиваешь меня обратно в машину, крепко схватив за пояс моих джинс. У меня сил не хватает тебе сопротивляться, поэтому я возмущенно гужу, пока ты фиксируешь меня локтем и трешь кулаком макушку.       — Че, хен, последнее себе отморозил? — Чонгук переваливается чуть ли не целиком с переднего сидения на наше заднее с открытой бутылкой воды, а я неожиданно резво даже для себя выбираюсь из твоего захвата и сжимаю тонкий пластик в кулаке, из-за чего плотная струя воды ударяет зайцу в нос.       — Ах ты педик неприятный!       Я несдержанно гогочу, а мелкий, смешно отфыркиваясь и мотая головой, резким движением выливает остатки воды на нас с тобой, от чего Юнги за рулем протестующе орет, а я от тебя получаю конкретного жгучего леща по шее для успокоения.       — Вы че, в конец охуели, собаки? — чуть ли не воет Мин, отрываясь от дороги и придерживая руль одной рукой, пытается дотянуться до меня, по дороге ощутимо ткнув зайца в солнечное сплетение.       Вот тогда испуганно визжать начинаем мы все на одной высокой ноте с Чонгуком, и в тачке наконец воцаряется порядок с короткими взрывами коллективного хохота.       Пляжи вокруг Сеула песчаные, бескрайние. Мы сидим на автомобильном коврике, который вытащили для просушки после игрищ с водой, завернувшись в черные пуховики. Ветер с серого, спокойного моря махнет йодом и водорослями, я жадно вдыхаю этот запах и не могу надышаться. Ты лежишь рядом, сложив руки крестом на груди, такой важный в очках-авиаторах, лениво пережевывающий все ту же жвачку. Впереди, вдоль полосы берега носится Чонгук, словно лабрадор на выгуле. А я бессмысленно ковыряю палкой песок, который состоит из острых обломков ракушек. И вспоминаю твой день рождения почти год назад.       — Ну, — начинаю я, отбрасывая палку и отряхивая руки от мокрых песчинок, что, мне кажется, уже везде. — Конкретно мы ебу дали, пацаны.       Я жмурюсь и смотрю на задумчивого Юнги, подтянувшего худые колени под пуховик и стеклянными глазами наблюдающего за бесконечными приливами и отливами волн.       — Да-а-а, — тихо тянет в ответ тот, медленно моргая и возвращаясь мыслями к нам. — Конкретней некуда.       — Значит, правду говорят, что старших надо слушаться. — я коротко смеюсь и сжимаю замерзшие пальцы в кулак.       На солнце действительно теплее, но только от того, что черный пуховик притягивает холодные солнечные лучи. Я зябко перевожу плечами, а Чонгук, услышавший начавшийся наш разговор, вальяжно подгребает и становится прямо передо мной, накрывая своей тенью.       — По итогу что, — я отмахиваюсь от зайца, жестом призывая его сдвинуться, чтобы окончательно не околеть. — Мы остались ни с чем и даже многое потеряли.       Юнги на периферии кивает и облизывает губы, опуская лицо. Если до этого у нас был хоть какой-то движ, то сейчас у нас ноль без палочки: даже «Клюкву» мы потеряли. Чонгук напрягается, замерев, и внимательно вслушивается в мои слова. Я стараюсь говорить громче, хоть голос предательски дрожит, чтобы ветер не уносил мои слова.       — Из всей стаи остались только мы вчетвером… — Мин толкает язык за щеку: я немного кривлю душой из-за своих обид, и другу это не нравится. Я понимаю его, но не сказанное «Намджун» повисает осязаемым вопросом в воздухе. — Многих из нас потаскало как следует.       Все молчат, притихнув, а у меня алеют от стыда и ужаса за свои поступки уши. Я накрываю треугольником ладоней рот и шумно выдыхаю, закрыв глаза и стараясь выровнять сбившееся из-за неприятного комка в горле дыхание.       — У нас было много денег, мы могли себе многое позволить, но стоило ли оно того? Нам нужно было с Намджуном остановиться еще тогда, до ангара. Нам надо было послушаться вас, простите меня, если сможете…       — Ай, блять, хен! — Чонгук шипит и морщится от моих слов и сплевывает за собой в песок. — Если бы мы сами не хотели, никто бы нас не заставил. Мы все вместе полезли в это дерьмо, не бери на себя слишком много, что за раздутое самомнение?       У меня глаза округляются от услышанного, я удивленно смотрю на Юнги, чьи слова сейчас слово в слово прозвучали, а тот кивает головой и указывает на мелкого ладонью. Мол, дело говорит. Меня от этого немного расслабляет, я смеюсь и смотрю на Чонгука, лицо которого сложно разглядеть из-за того, что он стоит против солнца.       — Да, опыт был говняный. Но е-мое, я рок-звезда! — заяц ржет, демонстрирует козу и высовывает язык.       Юнги моментально пинает заскулившего от боли младшего ногой в голень и еще кидает вдогонку горсть песка.       — Да все, попустись, понял я, понял! — орет тот, уворачиваясь, но потом снова глядит на меня и заговорщески шепчет. — Все равно рок-звезда.       И гогочет, и тут пришла моя очередь шугать козла.       — Я больше не хочу связывать свою жизнь с криминалом. — вдруг выдает до этого молчавший Юнги, не поднимая лица. — Совсем не хочу. Натрахался я.       — Я больше не хочу превращать своими руками свою жизнь в подобие ада. — соглашаюсь с ним я и опускаю ладонь на твою жилистую лодыжку. — Почему ты больше не при делах?       Я поворачиваюсь немного к тебе, а ты выдуваешь небольшой белый пузырь и щелкаешь им, не открывая глаз.       — Ну, был у меня период, когда я капитально творил хуйню и в сознание, если приходил, то случайно. — спокойным голосом начинаешь ты, устраиваясь в пуховике удобнее. — Совсем забивал болт на работу, а потом ко мне пришли…       Ты замолкаешь, а я вижу как твоя правая бровь выползла из-под стекл очков и снова опустилась.       — И меня наказали, отобрав мою квартиру. — ты рожаешь невеселый хохоток и раскидываешь пошире ноги.       — Намджун? — осторожно спрашиваю я, а ты киваешь.       — Намджун. — удовлетворенно подтверждаешь, а у меня усиленно начинают крутиться шестеренки в голове. — Меня понизили и отправили разгребать мелкие дела в трущобах. Пыльно, не прибыльно, но гораздо спокойнее.       — Откуп. — ошарашено шепчу я и смотрю осоловелыми глазами на Юнги.       — Откуп. — подтверждаешь ты и лыбишься, чавкая жвачкой.       — Но…       — Намджуна с нами больше нет, если честно, мне сложно представить, на что он пошел, чтобы добиться такого влияния в компании Джин-Хо. — включается Юнги и пересыпает в ладонях песок, уткнувшись подбородком в колени. — Я не знаю, что с ним сейчас. Но могу сказать от себя лично, что он для меня как был братом, так и остался.       Я только и могу, что сдавленно выдохнуть. Я запускаю пальцы в свои высветленные волосы и сжимаю голову, которая сейчас взорвется.       — Мне кажется, он никогда теперь не выберется. — продолжает Мин, а я смотрю то на него, то на Чонгука, который резко отвернулся к морю, смахнув движением головы слезы. — Хосок уехал и флаг ему в руки. Надеюсь, его они оставили в покое.       Мне давит в груди так сильно, что хочется просто заорать. Внутри меня все разлетается в пыль, крошится на осколки та ненависть, что росла во мне на протяжении этих двух лет к Намджуну. Внутри меня стыд разгорается жгучим пожаром, я слышу, как ровный голос Кима говорит мне тихо, спокойно ночью на городском кладбище: «Перестань». Слышу, как тот же самый голос вздыхает в тюремной телефонной трубке и шепчет: «Хотел узнать, что с тобой все в порядке». Я рвано смеюсь и сглатываю царапающийся комок.       — Интересно, что там с тем психом, Сокджином? — я не знаю, почему вспоминаю именно него, на меня все косятся, а потом начинают также надломлено смеяться.       — Да хрен его знает.       Я достаю свой телефон, вспоминая об одном незаконченном деле, и вижу на дисплее уведомление об одном новом сообщении с геопозицией. Сегодня, клуб «Knockdown». Меня разбирает нервный смех. Юнги хлопает меня по спине, нахмурившись изучая цепким взглядом. Я смотрю в лицо Чонгука, как ветер развивает его волосы, солнце золотит отдельные волосинки, а сам он ободряюще улыбается, сверкая в улыбке клыками. Красивый, наглый козел. Рок-звезда. Почему-то особенно сильно запоминаю этот момент.       — Крышка-то у тебя реально немного набекрень, хен. — Чон кривляется и показывает руками, в каком именно положении моя крышка, присвистывая.       — Я сегодня встречаюсь с Джин-Хо. — еле выдавливаю я от очередного приступа смеха.       Я чувствую, как сзади меня ощутимо напрягаешься ты. Ты не шевелишься, но растущую тревогу можно прочесать пальцами, так сильно ты реагируешь на мои слова. Огромная ледяная пропасть растет за моей спиной из твоего отчаяния. Альфы замирают резко, словно их ударили чем-то тяжелым по голове, между нами такая тишина, что слышно, как свистит ветер в кольцах в ушах Чонгука. А потом первым отмораживается Юнги, который сначала мелко кивает головой и вскидывает болезненный взгляд покрасневших глаз, смотрит прямо, открыто.       — Да… — отвечает он, а после добавляет увереннее. — Да! Будь, пожалуйста, осторожен.       Меня просить не надо, словно от меня тут действительно что-то зависит, я невесело усмехаюсь и молча киваю в ответ. И снова глубокая зима в наших сутулых спинах и колючем молчании губ. Чонгук запрокидывает голову и шумно выдыхает, выцепляя рукой из кармана пуховика пачку сигарет и сжимает зубами фильтр, прикуривая. Я слепо нахожу твою похолодевшую руку и крепко ее сжимаю в своей. Все будет хорошо, Тэхён, я обещаю. Ты гладишь мою ладонь сухим большим пальцем, а я чувствую, как он мелко подрагивает. Все, правда, будет хорошо.       Мы едем обратно в полной тишине, каждый глубоко погруженный в свои мысли. Каждый, но не я. Гул в моей голове впервые за долгое время стих, и там воцарилась такая долгожданная тишина. Я крепко держу твою руку в своей, глядя как за окном сменяют друг друга бесконечные фонарные столбы, и небо накрывает сумеречная тьма. Мы просидели на пляже несколько часов, разговаривая ни о чем и обо всем сразу. Потом, когда солнце начало садиться, больше не отдавая даже фантомное тепло, а разговоры иссякли, мы погрузились в машину и выехали обратно на серую змею, ведущую в Сеул. Тяжесть на душе — совсем не такая, как была до этого. Теперь она спокойная, как ртутное море, обреченная, как жизнь в реанимации. Я вслушиваюсь в мерное щелканье поворотников и шум шин по асфальту за окном. Мне кажется, что в этом шуме я слышу, как расходится с треском по швам твое сердце, как из него льются молчаливые кровавые слезы. Твой запах сейчас откровенно отдает горечью, я оборачиваюсь на тебя и натыкаюсь на черный напуганный взгляд. Пожалуйста, только вернись. Читаю я в нем, и мое собственное начинает колотиться так, словно ребер больше не существует, я будто чувствую его сразу под кожей, так оно истерично колотится и хочет быть ближе к тебе. Я делаю это для нас, ты же знаешь? Ты закрываешь глаза и падаешь головой в мои колени, уткнувшись лицом в грубую джинсу. Знаю. И я накрываю тебя собой, целую твои волосы, не успевая поймать капли, делающие твои кудри мокрыми и исчезающие глубоко в горьком шоколаде. У меня под сердцем от чего-то сильно жжет, и я жмурюсь, стискивая зубы.       Я выхожу из минивэна в гробовой тишине, оборачиваюсь в салон и вижу три пары горящих глаз. Ты выдавливаешь из себя ободряющую улыбку, которая слишком сильно похожа на оскал, а я стараюсь улыбаться без боли, хотя скулы сводит, словно все тело сопротивляется этой лжи, и вскидываю руку в прощании. Отворачиваюсь и иду на подгибающихся ногах, стараясь собрать заново расползающиеся части металлическими скобами, запрещая себе оглядываться, хоть я спиной ощущаю тачку, что стоит за мной, словно не решаясь оставить меня здесь. Отрезать, выдохнуть, отключить. Я смотрю на темную подворотню с серыми грязными стенами с рядами черных забитых до верху мешков рядом с переполненными мусорными баками и вижу одну единственную дверь. Она словно расширяется в моем сознании тревогой — так нереально опрятно она выглядит на фоне всего этого хаоса. Лощенный металл матово поблескивает в полумраке, отражая свет тусклой лампочки над козырьком. Я не даю себе времени собраться, чтобы нажать на черную кнопку звонка. Я оборачиваюсь на главную улицу и вижу темно-серую пустоту асфальта. Тихо смеюсь и облегченно выдыхаю — не хватало, чтобы ты видел, как меня затаскивают в черную дверь или избивают в подворотне. Я привык, а ты ни разу еще не видел. Спасибо, Юнги.       От громкого лязга засова я натурально подпрыгиваю на месте и сжимаю в тонкую полосу губы. Передо мной альфа — выше меня почти на голову, зататуированный с ног до головы азиат в черной маске и открытой майке. Он молча пялится на меня, вопросительно изогнув бровь под неясный гам на заднем фоне. Я теряюсь первые несколько секунд, таращусь на него с перекошенным от непонимания лицом — совсем не похоже на привычный лоск Джин-Хо.       — Ну?! — рявкает альфа, шугая меня резким движением корпуса, а я еле сдерживаю фырканье и смех.       — Пак Чимин. — называю свое имя, и мужчина захлопывает дверь.       Я успеваю по-настоящему заскучать, прежде чем дверь снова с грохотом открывается, и я вижу знакомую до боли фигуру — два метра ростом, испещренное морщинами лицо с неизменной полоской усов. Внутри меня что-то екает и совершает сальто назад, когда память подкидывает автоматной очередью мне флэшбэки с этим мексиканцем. Я и забыл уже совершенно, какое ужасающее он производит впечатление.       — Здравствуй, Диего.       По лицу телохранителя невозможно ничего прочитать, он даже бровью не ведет, а я заново вспоминаю это жуткое ощущение собственной никчемности в душащей ауре этого альфы. Диего молча разворачивается боком, пропуская меня внутрь, а сам идет сзади меня, не отставая ни на шаг. Меня поглощает жуткий запах пота и перегара нескольких десятков людей, я слышу, как закрывается со скрежетом железная дверь, и черный коридор тонет в темноте и облаках дыма от сигар и сигарет. Я двигаюсь интуитивно вперед, пока в конце не различаю яркий свет, с приближением к которому гам начинает бретать очертания и преобразуется в крики толпы и звуки гонга. А когда я выхожу в двухэтажный зал, то вижу заляпанный кровью ринг, где прямо сейчас проходит бой без правил. Я снова теряюсь в непонимании и кошусь на Диего, что возвышается надо мной угрожающим утесом, но ответа на свои вопросы я не нахожу, потому что самый главный ответ ждет меня впереди. Он сидит на втором этаже за низким столом, и, когда я поднимаюсь по затертой сальной лестнице, и меня подводят к Джин-Хо, я не сразу узнаю в этом мужчине альфу, которого видел несколько месяцев назад.       Этот мужик ничего общего не имел с тем пугающим омерзительным психопатом, который наводил ужас одним только своим видом и ломающей аурой. Этот мужик смотрел на меня красными тупыми, пьяными глазами, он обрюзг и поседел. Рубашка его больше не отдавала той белизной, а некогда идеально черные и уложенные волосы неаккуратно спадали на разрезанный морщинами лоб, от которого только и остались, что выдающиеся бугры. Я чуть ли не давлюсь языком, глядя на нового Джин-Хо перед собой, и меня разбирает нервный хохот. Я откашливаюсь и небрежно кланяюсь ему, а он смотрит с ненавистью в черных глазах.       — Привет, Джин-Хо.       Мне по классике сразу же прилетает тяжелая пощечина от Диего, но даже она не портит мне настроение, да и пощечина какая-то вялая. Я судорожно пытаюсь понять причину таких разительных изменений за эти несколько месяцев, пока альфа не улыбается в своей отвратительной манере, от чего мне страшно хочется сплюнуть.       — Чимин. — он с ненавистью шипит мое имя, от былого контроля ни осталось ни следа.       Слабость резко постаревшего мафиози меня шокирует, я оглядываюсь вопросительно на Диего, что стоит нечитаемой скалой.       — Как Джоханна? — слетает с языка у меня быстрее, чем я могу это проконтролировать, а у телохранителя явно с контролем все получше, чем у меня, потому что мне в живот с силой влетает кулак, заставляя подавиться воздухом и скорчиться, осев на пол на ослабевших ногах.       Джин-Хо бледный, как мел. Он смотрит на меня вытаращенными глазами, а я тихо смеюсь и сплевываю под ноги розовую от крови из разбитых губ слюну, и поднимаюсь на шатающихся ногах.       — Что тебе надо? — голос загробный.       А я, кажется, понимаю, что так сильно подкосило некогда сильного альфу. Бумеранг наконец дошел до своего отправителя: похоже, с Джоханной ничего хорошего, а разваливающаяся, некогда сильная империя добивает своего императора. Криминал — это пшик, это яркая вспышка перед разрушающим взрывом. Я утираю рот тыльной стороной ладони и смотрю на ярко алые полосы на коже.       — Я хочу уйти. — даже если Джин-Хо ослаб, совершенно наивно предполагать, что он не способен меня раздавить одним пальцем: как бы не были плохи его дела, я все равно ничто по сравнению с ним.       Джин-Хо смеется надо мной таким знакомым смехом, даже хватается за живот и хрюкает, а я хмурюсь и толкаю язык за щеку.       — Что ты хочешь, Джин-Хо?       — А что ты готов отдать?       — Я готов заплатить любую цену. — быстро чеканю я, и тут мне надо было остановиться.       — Любую? — Джин-Хо недобро щурится и обнажает в оскале клыки, а меня от этого вида натурально передергивает и начинает мутить.       — Любую. — я слышу грохот и оборачиваюсь на ринг. Хотя только сейчас я осознаю, что это был грохот крышки гроба.       — Хорошо. — он гогочет так, что сейчас просто перевернется на стуле. — Хорошо, завтра ты выплатишь свою цену.       Он трет ладонями лицо и зачесывает назад волосы, которые снова падают на лоб. У меня медленно пол уходит из-под ног, но я вцепляюсь ногтями в собственные ладони, словно вынуждая себя продолжать стоять.       — Что это будет?       — Ничего особенного, тебе просто придется убить. — он гадко мне подмигивает и переворачивает в себя шот, который поднимает со стола. — Ну, Чимин, чтоб хуй стоял, и деньги были, а?       Он оглушительно смеется и хватает следующий, заливая его в себя. Алкоголь течет по подбородку, а я чувствую, что снова на грани проблеваться, от чего я разворачиваюсь и иду прочь на выход, продираясь сквозь потную, пьяную толпу. И меня никто не останавливает, а я ничего не слышу кроме этого звенящего набатом в моей голове смеха.