isnt it lovely

Смерть.

      С — как шелест мертвого сухостоя глубокой зимой у озера. С перекатами ветра, его рвущими порывами, заставляющими свинцовые волны откатываться обратно в ртутную гладь.       М — как беспросветная мгла, как темная ночь далеко от города. Когда густая темнота просвечивается только двумя прожекторами фар, в свете которых со свистом пролетают, путаются снежные обломки. А за столбом света не видно ровным счетом ничего.       Е — как едкий химикат, как нефть, разливающаяся по поверхности водоема, накрывающая тонкой пленкой, душащая. Когда щелочь разливается по земле, делая ее непригодной для жизни навсегда. Навсегда.       Р — как утробное, уверенное рычание голодного зверя. Запредельно близко в звенящей тишине, когда спасения больше нет, и леденящий ужас.       Т — как труп. Твердая, холодная, но податливая. Такая неживая, безучастная, предметная, пустая. Покатая, как закоченевшие бледные плечи.       Ь — мягкий знак — как земля на свежей могиле. Пористая, рассыпающаяся сытыми маслянистыми комьями. Лежит уютным мягким грузом, накрывает.       См-м-е-е-ер-р-рть. Начинает свой путь от зубов, прокатывается вглубь рта по языку, а потом выталкивается им же обратно к зубам, умирая мягким отголоском на эмали. Запомнили?       Мы топчемся у джипа Намджуна, пока тот докуривает сигарету и швыряет ее размашистым движением в канализацию, коротко кивая на черные глянцевые двери и залезая в салон. Тачка просаживается от веса наших тел и пару раз пружинит на подвеске, а мы все равно все еще молчим.       Утро для нас началось слишком рано: в пять я уже таскался по квартире, пока Тэхён лениво торчал в душе, заливая пол водой. Может быть он тоже не мог спать, зная, куда я встаю. Только ему хватало выдержки и чудовищного самоконтроля, чтобы не выдавать своего страха и волнения, держаться расслаблено, даже насмешливо, снова пошутив про мой ранний подъем. Опять не спится, Чимин? Я щелкаю предохранителем тяжелого пистолета и напряженно, долго гляжу в пустой коридор, который разбивает о свои стены шум воды и серый утренний полумрак. Правда ли, что утро вечера мудренее? Я прячу за пояс брюк холодный ствол, который обжигает металлом кожу даже сквозь рубашку, и одергиваю лацканы пиджака, расправляя несуществующие складки. В голове — звон, у меня внутри огромной знакомой змеей шевелится ожидание. Склизкое, холодное, неприятное, травмирующее. Я заношу руку над ручкой двери ванной комнаты и долго на нее смотрю, не решаясь открыть. Жмурюсь, сжимаю губы в тонкую полосу и измученно выдыхаю. Внутри что-то ухает и разбивается, как хрустальная ваза о мраморный пол на тысячу осколков с жалобным хрустом. Как мне уйти и не сказать хоть что-то на прощание ему? Как мне зайти и вообще попрощаться с ним? Я кладу руку на гладкое белое дерево и прижимаюсь к нему лбом, мысленно лаская Тэхёна, стоящего под упругими струями душа. Касаюсь пальцами любовно, веду по рисунку дерева, словно по его коже, а потом сжимаю в кулак и ухожу, не оглядываясь. Я почти уверен, что в этот момент за дверями замер он. Если я не попрощался, значит обязательно вернусь? Как можно еще оправдать свое малодушие, когда ты думаешь, что просто сломаешься, если увидишь в последний раз любимые глубокие глаза, вокруг которых уже начали собираться тонкие морщинки от всего пережитого за эти два года пиздеца? Внутри меня отчаянно хрустит поломанными костями, я выхожу из своего больше-не-дома сразу в позднюю осень, где вижу черный джип Намджуна и тебя.       Тишина в машине такая, что можно пересчитать вздохи каждого. Я обвожу взглядом салон, смотрю на сосредоточенного Кима, что стальной нечитаемый взгляд направляет только вперед, сжимая большие руки на коже руля. Я смотрю на тебя, глядящего только на свои ладони на затянутых черной брючной тканью коленях. Как ты кусаешь губы и крупные черные глаза подрагивают густым веером ресниц. Я протягиваю к тебе руку и касаюсь предплечья, сжимая под пальцами колючую шерсть черного пальто.       — Чонгук, порядок? — я заглядываю тебе в глаза, наклоняясь вперед, ища ответы.       Ты едва заметно вздрагиваешь и киваешь мне уверенно, четко, натыкаясь прямым взглядом на мой. Конечно, порядок. Это не первый раз, когда тебе придется убить. Никому в этой машине уже не впервой, но почему очередная вылазка на разборки отдается такой мучительной жгучей болью внутри и нарастающим, по-настоящему адским звоном в ушах? У меня сводит скулы от того, как крепко я сжимаю зубы и напрягаюсь всем телом от катастрофической тревоги, которая словно пытается выдраться из меня и убежать прочь, но она так плотно в меня вросла, что дерет вместе с мясом. Я буквально чувствую, как с каждой секундой меня покидают силы.       — Окей, — выдавливаю я, часто кивая головой и отворачиваясь к окну, за которым сменяют друг друга серые бетонные заборы, а потом и вовсе прекращаются, когда мы выезжаем за город. — Хорошо.       Когда мы въезжаем на какой-то заброшенный завод, меня начинает трясти от смеха. Неужели это действительно происходит вот так? Неужели боевики нам не врали? Я ставлю ноги в черных ботинках на шуршащий гравий с осколками стройматериалов, которые расползаются в разные стороны от моего веса, и выбираюсь из машины. Пахнет мокрым бетоном, а здесь, за городом отчетливее чувствуется осень и запах сырой, уставшей земли. Я поправляю за поясом брюк пистолет и одергиваю пиджак, пытаясь скрыть нервозность в похолодевших пальцах.       Намджун тоже нервничает. Он выходит из тачки сразу с зажженной сигаретой, хлопая дверью от души, и я уже больше не могу себя обманывать, что это обычное дело, если не для меня, то для всех остальных точно. В этот раз решается что-то большее, что-то грандиознее, чем просто разборки Джин-Хо. В этот раз это действительно не только его дело — это словно касается каждого из нас. Оно нас не соединяет, а только разобщает, потому что контролировать свой страх перед чем-то таким колоссальным не может никто из нас. Я слышу смех и оборачиваюсь. Ты уперся локтями в крышу автомобиля, давишься хохотом, скалишь в улыбке свои зубы, пока на лицо падают длинные, черные, волнистые пряди.       — Это просто какой-то пиздец. Мне кажется, я сейчас проблююсь, Чимин. — твой взгляд отчаянный, бешеный, вцепляется больно мне в лицо, а я снова киваю и толкаю язык за щеку.       Понимаю, я тебя так сильно понимаю, но почему-то те ощущения нечеловеческого страха, которые меня преследовали каждый раз до тюрьмы, меня больше не гнетут. Меня больше не выворачивает наизнанку от ужаса перед неизбежным, и мне от этого, если честно, страшнее сейчас куда больше, чем от перспективы снова переступить через себя. А разве я переступаю?       — Держись, заяц. — говорю я, и хлопаю тебя по плечу, снова замечая напряженного Намджуна, что сверлит глазами горизонт полей с грунтовой дорогой, по которой мы сюда приехали.       — Что дальше?       — Мы ждем. — просто отвечает альфа и складывает руки на груди, быстро посмотрев на циферблат своих дорогущих часов, шмыгая носом и затягиваясь терпким дымом.       — У меня сердце сейчас как будто остановится. — продолжаешь стенать ты, подходя ко мне практически вплотную и шумно выдыхая, мотая кудрявой головой.       У меня сил хватает лишь на то, чтобы протянуть руку и сильно тебя дернуть за черный рукав пальто, от чего ты шипишь и кренишься назад в попытке выдрать руку.       — Не нагнетай. — коротко прошу тебя я, а потом вглядываюсь в тревожное, напряженное лицо и пытаюсь в подобие улыбки. — Постарайся дышать глубже, Гуки.       И как только я договариваю твое имя, в хлопающих порывах ветра я угадываю гул мотора приближающегося автомобиля, который через секунду выныривает на грязную ленту дороги, и в этой машине я безошибочно узнаю гелендваген Диего. Куда без неизменного телохранителя Джин-Хо, без этого до омерзения сильного альфы, который нужен везде и всегда? А был ли он просто телохранителем?       Намджун при виде тачки собирается, шагает вперед, засунув свободную руку глубоко в карманы брюк, и стоит ровно до тех пор, пока машина не останавливается, а из нее грузно вылезает мексиканец, чудом не задевая крышу авто. Он смотрит сначала на меня, потом на тебя и только после этого переводит взгляд на Кима, которого до этого словно в упор не замечал, хотя тот стоял прямо перед носом телохранителя. От этого холодного равнодушного взгляда, который сканирует тебя насквозь, словно ты кусок мяса, у меня внутри все сжимается, я мгновенно распаляюсь, становлюсь похож на тикающую бомбу. Естественно, Диего это до звезды — он обходит гелендваген и достает с заднего сидения автомат, который молча закидывает на плечо. Ключ остается в замке зажигания, а я цепляюсь за это и внутренне весь подбираюсь. От этого жеста кричит опасностью, воет сиреной, я кидаю взгляд на Намджуна, но тот на меня не смотрит — он давит ботинком окурок и отворачивается в сторону завода, пропуская вперед мексиканца. Я смотрю на тебя, а ты смотришь в ответ. Мою подозрительность и настороженность читаешь неправильно, кривишь губы и опускаешь взгляд, думая, что меня просто окатило ненавистью. Понимаешь, но не то, Чонгук.       Внутри пусто и сыро. Я шарю глазами по стенам с подтеками, высокому потолку и ржавым балкам. Внезапно очень надеюсь, что к заводу есть еще один подъезд, иначе, как объяснить то, что кроме наших машин вокруг никого. Диего останавливается внезапно, молча поднимает руку сжатую в кулак и так же озирается. А я циклюсь на нем — совершенно ему не доверяю, слежу за каждым движением и тупо не верю его искреннему напряжению. Уверен, что наебет. Медленно нащупываю пистолет за спиной и тихо взвожу курок. Он все равно оглушительно щелкает в пустой тишине, и мексиканец скашивает на меня глаза, в ответ скручиваясь опасным хищником и снимая ремень. Мои движения резкие, я выдергиваю ствол и поднимаю его, когда телохранитель поднимает автомат и упирает его прикладом в плечо, только смотрит теперь совсем не на меня — его взгляд устремлен на второй этаж за металл ограждений.       Намджун считывает его движения моментально. Быстро и бесшумно достает пистолет и так же целится, плавно двигаясь вслед за Диего, через мушку изучая полумрак. Их лица сосредоточенны и спокойны, движения выверены, опытны. Меня неприятно окатывает липким омерзением, когда я понимаю, что это не первое их совместное дело. Окатывает, и я морщусь, давя дрожь в теле от жгучего, несправедливого презрения. А когда открываю глаза, я вижу тебя — ты сильно уступаешь этим двум, постоянно переводишь взгляд с мушки на меня и обратно, на Намджуна и обратно, на Диего и обратно. Совсем непрофессионально и даже опасно. Во взгляде успеваю перехватить что-то отдаленно похожее на мольбу, но вряд ли она обращена ко мне. Стараюсь об этом не думать, только киваю подбородком вперед и сам больше не отвлекаюсь, сканируя пространство вокруг сквозь прицел пистолета.       Мы продвигаемся плавно все глубже в центр огромного цеха, и ничего не происходит. Я чувствую, как по-детски начинаю медленно терять бдительность и концентрацию, постоянно себя одергивая. Это как в парке аттракционов — стоит только зазеваться и расслабиться, тебя сразу же пустят на огромной скорости вниз.       Вроде бы это должны были быть переговоры. Вроде бы сначала необходимо было встретиться с враждующей стороной. Вроде бы для этого мы надели костюмы. Вроде бы, вроде бы, вроде бы. Я утопаю в своих мыслях, не успевая отсечь этот момент, отвлекаюсь. И именно сейчас слышится выстрел, совсем рядом со мной чиркает, ударяясь в крашеный бок контейнера, вышибая искры. Я проседаю в ногах и судорожно пытаюсь найти источник. Диего реагирует первым. Намджун сразу после него. И хоть все вместе занимает доли секунды — время тянется, разматывается, замедляется. Очередь коротких и громких хлопков и огонь из дула автомата. Редкие, но уверенные выстрелы Кима. На нас сыпется град из выстрелов. Вижу, как первым за контейнеры летит Чонгук, как Намджун разворачивается и, согнувшись, падает за соседний. У меня в ушах — звон и теснота от залпов, когда я вспоминаю, что надо двигаться. И я двигаюсь — на полусогнутых за синий металл, отбивая колени о бетон. Диего уходит последним — стоит, как долбанный Рэмбо, хреначит из автомата до тех пор, пока не слышит приглушенный вскрик из темноты. Огонь на несколько мгновений прекращается, и только тогда мексиканец опускает автомат и ныряет за Намджуном. Я смотрю на него дикими глазами, на этого дебила, очевидно решившего, что он бессмертный. А он похоже да, потому что перезаряжает магазин и медленно поворачивает ко мне голову, и я впервые вижу его улыбку. Уродливую, с золотыми зубами, опасную и безумную. Я, оказывается, сижу, вцепившись в волнистый бок контейнера, заледеневшие мокрые пальцы проскальзывают вниз, я в тупом онемении вытираю их о брюки и перехватываю крепче пистолет в руках, чья рукоятка уже стала теплее меня самого.       Время тянется. Гнется, изгибается. Намджун достает из карманов пальто второй пистолет и пули и быстро, четко запаковывает одну за другой в магазин пистолета. Я кошусь на свой — в моем двадцать. Двадцать было, двадцать и осталось, а в карманах нет совсем никаких пуль. От этого сознания у меня прошибает по затылку, и холодный пот каплей стекает вдоль позвоночника. Они делают первый шаг — пришли разбираться и разбираются быстро, не тянут время и не отсиживаются. Я вижу в полумраке под вторым этажом неясное движение и вглядываюсь в него, щурясь. Собираюсь и стартую с небольшим опозданием от Намджуна, который выходит стремительно, боком, чтобы не зацепило, двигается вперед уверенно и удерживает второй рукой от отдачи. Светлые волосы выбились из идеальной прически и прядями ложатся на высокий лоб.       Я честно пытаюсь целиться. Фигуры в темноте становятся ближе, но идут пятнами белого шума, который целиком покрывает мое сознание. Слишком быстро. Реальность вокруг снова как когда-то пытается рассыпаться на кадры, я нажимаю на курок снова и снова. На четвертый раз даже не пытаюсь смотреть в прицел. Меня трясет — то ли от бешеного, нездорового пульса, то ли от отдачи. Я глотаю вязкую слюну, лишь бы протолкнуть внутрь выскакивающее сердце и жмусь к контейнеру, почти теряя равновесие. Ноги капитулируют, подгибаются, мне кажется от силы, с которой я стискиваю челюсти, у меня треснул зуб. Рядом с моей рукой прожужжала пуля — обожгла жаром сквозь одежду, опалила тыльную сторону ладони. Я дергаюсь, и из меня вырывается испуганный, животный вскрик. Где-то впереди в то же мгновение кричит человек и валится мешком на колени, смешно раскидывая руки перед тем, как рухнуть набок в неестественной позе. Я отчаянно, глупо надеюсь, что это кого-то остановит, что бесконечная пальба, которая стерла в моей памяти все, что было до нее, затихнет. Но она продолжается, Намджун достает второй пистолет. Короткая автоматная очередь сзади, и в нескольких метрах от меня молча, с мокрым шлепком падает тело.       Я не замечаю, в какой момент ты оказываешься впереди. Не замечаю, когда ты выходишь из укрытия и обгоняешь даже Намджуна, продвигаясь вперед с нервозностью в пружинистых ногах. Сквозь вату и выстрелы мне пробиваются крики, я понимаю что это кричишь ты. Даже рычишь, отчаянно и болезненно после каждого выстрела. Это заставляет мня наконец отлепиться от цепкого железа и снова двинуться вперед, стараясь не замечать, как скачут мои руки с пистолетом.       Громче, чем бомбы взрывается пуля, которая первая попадает тебе в спину. За ней мгновенно летит вторая и третья, четвертая, врезаясь в тебя, заставляя дернуться, вскинув руки. Медленно вылетает из твоих пальцев пистолет. Тебя тащит отдачей вперед, и ты медленно-медленно падаешь.       Громче, чем бомбы тот звук, с которым твое тело соприкасается с бетоном.       Помните, да? С — как доллар… Нет, не то. С — как сухостой на зимнем озере. М — как беспросветная мгла. Е — как едкий химикат. Р — как ее глубокий рык. Т — как труп. Так, передышка. Остановимся здесь ненадолго, чтобы продолжить по буквам дальше. Ь — мягкий знак — как накрывающая, наевшаяся земля.       Мир перестает существовать. Схлопывается моментально, погребая меня под собой. Даже сердце замедляется, бьется слабо, редко, а у меня раскалывается голова. Выдох застрял в легких, заблудившись в движениях дыхательных мышц, воздух рвет мои легкие, а я не могу дышать. Ужас — топит температурами ниже минус двадцати. Вместе с ним прокрадывается горькое, жгучее невыносимое. Еще неоформленное осознание. Черное пальто разметалось полами по грязному полу, мокнет в мутной луже. Со спины непонятно даже, что это ты, со спины это может быть кто угодно. Я не помню, когда перевожу стеклянный взгляд на Намджуна. Должно быть, прошли мгновения, но он реагирует быстрее. Громкий крик с длинным словом «Нет» прорезает наконец эту вату, мое отупение и оцепенение. Он соображает быстрее, точнее, как и всегда. Оборачивается медленно, чтобы я мог запомнить каждую деталь, и стреляет назад. Назад, назад, назад. Промахивается, а тот, второй вскидывает снова автомат, и в этот момент я отмираю.       Выстрел получается быстрым, словно даже невольным. Одного достаточно, в Диего не так сложно не попасть. У него судорожно сжимаются руки, и он кренится назад, успевая перевести на меня звериный, ожесточенный взгляд, скаля зубы. Очередь дает в потолок, никого не задевая, а я жму на курок снова и снова, даже не целясь, спуская всю обойму, продолжаю жать холостыми в лежащее тело, что пялится на меня застывшими, но все еще злыми, безумными глазами, пока мне не сжимают до боли руку и не дергают, сбивая с ног. Удар о бетон приходится на затылок и спину, он отрезвляет, возвращает меня обратно в реальность, где первое, что я слышу — это не заканчивающийся грохот залпов. Меня трясет Намджун, что-то орет прямо в лицо, намертво вцепившись побелевшими пальцами в плечи. Глаза такие же как и у меня — заледеневшие, правда осмысленности в них больше. Губы исказились страданием, лицо бледное, словно окунувшееся в пепел.       — Чимин!.. — наконец долетает до меня, и с силой жмурюсь и мотаю головой, отрицая, пытаясь подняться. — Нет!       Меня припечатывают с силой, не давая встать, Ким лежит на мне, пытаясь подтянуть меня вперед, нелепо перебирая ногами, которые остались за контейнером.       — Чимин, надо уходить! Слышишь? Нам надо уходить!..       Его голос тонет в грохоте. Уходить. До меня внезапно долетает, что значит это «уходить» — оставить тебя здесь. И я наконец выдыхаю — кричу, ору и вою. Ту самую длинную «Нет», выдираясь из-под тяжелого тела, которое пытается меня смирить, сжать.       — Нет! Нет! Нет!       — Нам пиздец, Чимин. Нам надо уходить!       — Нет! — получается громче, чем можно представить. Животное внутри рвется наружу, туда, где младший брат.       У меня лицо в чем-то горячем, и болят глаза, я захлебываюсь и бью коленом куда-то в Намджуна, и в этот момент он жмурится и словно чуть не плачет.       — Пожалуйста! — мольба. — Пожалуйста! Нам есть для чего уходить!       Намджун кривится и шепчет одно только слово, я чувствую, как его трясет надо мной всем телом. На меня сверху капает что-то когда-то горячее, от полета остывшее. Я вцепляюсь в чужие плечи, и мое лицо кривится так же в ответ неконтролиуемо, больно, прошивающе. Буквы паршиво собираются в слова, с трудом склеиваются через мой рев. Вспышками с запозданием его голос пробуждает в моей голове то, ради чего стоит попытаться спастись. Я вижу мазано любимое лицо, те чувства, которые у меня к нему — как будто со стороны. Мутно, слабо из-за перекрывающего горя. Оно еще не вступило полностью в свои права, еще не утвердилось внутри пониманием, оно стоит черной тенью кошмара, выворачивающего наизнанку.       — Нет! Мы не можем оставить его здесь. Мы не можем!..       — Пожалуйста. Я заберу его, я обещаю. Я найду его, Чимин, пожалуйста! Чимин, нас убьют…       Мое тело расслабляется, я капитулирую, и он откатывается от меня вбок. Секунда, чтобы собраться и снова подтянуться, но теперь я реагирую быстрее и выглядываю из-за ржавого края контейнера туда, где лежишь ты. Меня хватают за ворот и оттаскивают. Благоразумно, мудро, умно, Намджун. Тащат дальше, боятся, что сорвусь, а я договариваюсь с самим собой, чтобы подняться на ноги. Они слушаются лучше, чем я мог ожидать, поднимают меня и, качаясь, выносят за Кимом. Тот тоже шатается, не отпускает меня, вцепившись судорожно. Наши ноги проскальзывают по осколкам стройматериалов, пока мы вылетаем под градом пуль наружу. И мир все-таки разлетается кадрами. Я не хочу оглядываться, но все равно смотрю назад туда, где лежит твое тело. Его не видно из-за железа, но оно тянет магнитом. Мне обжигает голову, опаливает волосы, я жмурюсь и сгибаюсь, выжимая из забившихся мышц все, только лишь бы не подвели.       Намджун отпускает меня, когда мы подбегаем к машинам. Он лезет поломанной дрожью рукой в карман, с трудом вылавливая негнущимися пальцами ключи. А у меня в голове что-то щелкает. Я смотрю долго, пристально на стоящий рядом гелендваген и на деревянных ногах иду к нему. Намджун орет. Кричит до сорванного горла, истошно, на срыве. У него вздулась шея и покрасневшее от слез лицо, и это последнее, что я вижу, когда захлопываю черную дверь и поворачиваю ключ зажигания.       Что там у нас про «С»? Та самая «С», которая как… Да неважно. Важно, что в машине все насквозь пропитано запахом Диего. Я открываю окна и лечу, превышая установленный скоростной режим в два раза. Холодный воздух продувает машину, хлопает меня по лицу, словно дает ледяные пощечины. Я их почти не чувствую, потому что промерз еще там, среди серых стен и пороха. И все же, Чимин, что там на «С»? В салоне оглушающе тихо, несмотря на воющий ветер. Вокруг длинные змеи трасс и побуревшие поля. А внутри серая зимняя пустыня и костры. Лижут синим пламенем землю, шепчут тихо и опасно. Если ад существует, то там голубые огни.       Хорошо, что там на «У»? Еще не понял? Давай подскажу. Ум… Нет, не умный. Глагол, прошедшее время. У — приставка, мер — корень, нулевое окончание, умер. Помнишь, кто умер, Чимин? Нет, так не пойдет. Во-первых, смотри на дорогу, во-вторых, приходи в себя, пора со мной соединиться, нельзя так просто игнорировать свое сознание. Давай в последний раз. За… стрел… Ладно, мне пора, кажется, ты начинаешь понимать. Соедени все буквы вместе, и ну-ка, что у нас там на дороге?       Истошный визг тормозов и вой клаксона машины, летящей мне навстречу в лобовую. Поворот руля и меня резко уводит обратно на мою полосу. Водитель, избежав столкновения, еще несколько секунд нервозно петляет по встречке, не отпуская сигнал. Обочина и тормоза. У меня трясутся пальцы, которые я с трудом разжимаю, выпуская черную кожу руля. Они бледные, ходят ходуном, я смотрю на них с ожесточением, пытаясь зацепиться, вернуть себе контроль, а он, предатель, надломленно хрустит и отрывается. Я реву. С надрывом, больно, кричу и бью кулаками по бездушному пластику, отбивая ребра ладоней и не чувствуя ничего. Тонкие нити слюны из моего развороченного горем огромной раной рта. Он теплый, горячий, бесформенный и зовущий. Я складываюсь пополам в безумной нужде скрутиться, спрятаться, унять ту нечеловеческую боль, что пробила мне пушечным ядром живот. Лоб на гудок — машина орет, а меня, надо же, отпускает так же стремительно, как и накрывает. Лицо горит, и глаза слипаются, я разгибаюсь и утираю холодными ладонями коктейль сразу из трех «С» — слез, соплей, слюны. Скулю раненым зверем, жалея себя. Выдыхаю и завожу машину.       Еду туда, где уже был в похожих обстоятельствах. Помню, тогда были страх и ужас с бьющим по вискам «бежать». С телом что-то странное — оно горячее, расслабленное. Чувства, правда, совсем разные. Я разглядываю себя в зеркало заднего вида и зачесываю волосы. Внутри уже никто никуда не рвется, сидит спокойно животное, не рыпается, положив голову на лапы — мы с ним сегодня в союзе. Не боится, и я не боюсь. Уже все пережил, ничем больше не напугать — все важное и главное останется на потом, если это потом еще будет. Все важное на «С» отложить до завтра, отдать ему столько времени, сколько оно заслуживает, предаться этим «С» и «П» со всем торжеством. Взгляд красных воспаленных глаз стальной, рентгеновский, похожий на некогда взгляд Джин-Хо. Сегодня много алфавита и шарад в моих мыслях, но только сегодня, я себе обещаю.       Паркую гелендваген под бездушным, знакомым куском стекла и проверяю в кармане пистолет. Там — ноль пуль, когда-то — двадцать. Ключ в замке зажигания — как дань прошлому владельцу. Быстрый пересчет ступеней пыльными ботинками и лифт — когда-то везущий на Голгофу, теперь — обычная кабина, зашитая металлом с объемным зеркалом позади меня. Я в него даже смотрюсь, продираю пальцами спутавшиеся волосы, укладывая набок, стряхиваю пыль с пиджака. Едет чертовски медленно, не то что в прошлый раз. Когда уютно дзынькает на двадцать пятом, заношу ногу и цепляюсь глазами за синий ковролин с желтыми квадратиками. Памятно. На выходе — двое альф, заинтересовано, с любопытством изучающих меня, прервавшего их разговор. Никаких прицелов или высокомерия. Ждали?       Разминаю челюсть, провожу пересохшим языком по зубам в повисшем молчании и улыбаюсь расслабленно.       — Я к Джин-Хо.       Альфы только сейчас собираются, разворачиваются друг от друга, в лицах сквозить легкая напряженность, один хмурит брови.       — Имя?       — Пак Чимин.       Молчание недолгое, пара секунд пока один клеит меня взглядом к полу, а второй обводит глазами фигуру, чрезмерно долго задерживаясь на посеревшем от грязи костюме. Я вздыхаю, наклоняю голову вбок, пропихивая руки в карманы брюк и разваливаюсь на ногах. Ну? Изучил? Насмотрелся? Язык нетерпеливо лезет за щеку в дуэте с вскинутыми вверх бровями, но этого достаточно, чтобы второй недовольно фыркнул и исчез в коридоре под глухой стук шагов.       Тишина. Я оглядываю офис, все выглядит так же, правда гниение заметно даже отсюда, не заходя в главный кабинет. Разве можно было себе представить подобное год назад, когда я стоял на коленях под прицелом четырех пистолетов псов Джин-Хо, которые насмехались надо мной и от них разило силой? Разве тогда был шанс не получить пулю в лоб за такое простое и панибратское «Я к Джин-Хо»? Знают ли они, куда катится вся эта империя, куда она утащит их за собой, раз стоят тут и позволяют мне это?       — Где Диего? — с прищуром, насторожено.       Я успеваю только перевести на альфу взгляд, когда дверь в коридоре открывается и меня громко окликают.       — Пак Чимин.       У меня губы сами собой расползаются, когда я разворачиваюсь и дарю последний многообещающий взгляд бойцу. Диего лежит на голом бетоне, вцепившись намертво в свой автомат, прожигая дыру в стене своими полными ненависти, хоть и мертвыми глазами. Вот где Диего. Я усмехаюсь и иду по мягкому красному ковру, думаю, откуда во мне столько черной уверенности, и понимаю, что она родом оттуда, где пахнет сыростью, где два на два и девять месяцев, закончившихся телефоном с одним сообщением. Когда я себе пообещал и ожесточился до такой степени, что даже смерть не может помешать мне поставить точку.       — Привет, Джин-Хо.       Он сидит как обычно во главе стола, смотрит исподлобья, обрюзгший, старый, как и вчера. Ему наверное хреново — похмелье крутит. А в покрасневших глазах и сжатых кулаках одна лишь ненависть. Альфа сзади сначала косится на меня, я чувствую его взгляд, потом вопросительно на Джин-Хо. Совсем не тот уровень, да? Еще вчера я за это получил, а сегодня нет. Потому что больше нет мексиканца, его вообще больше нигде нет. От этого я получаю изощренное удовольствие, улыбаюсь, облизываю пересохшие губы и впериваюсь взглядом в альфу напротив.       — Господин… — пытается сзади боец.       — Убирайся. — Джин-Хо не смотрит на него, он смотрит только на меня. Глаза в глаза.       — Но…       — Убирайся! — крик истеричный, бессильный. Джин-Хо трясет, пока он кричит, от чего поседевшие волосы прядями лезут на лоб.       Секунда промедления, и звук закрывающейся двери. Никакой дисциплины, правда? Я прохожу к столу, скромно опускаю глаза, касаясь пальцами гладкого дерева, веду по нему пальцами, издеваясь.       — Где Диего? — хриплый голос, но все еще стальной.       Остановка, поднимаю взгляд. А дальше говорю серьезно, без издевок, даже устало, сложив руки на груди крестом со вздохом.       — Диего тут нет.       До него и так дошло, как только ему донесли обо мне. Зачем он спрашивает? В лице мафиози на мгновение простреливает что-то похожее на боль.       — Как и Чонгука. — зубы сцепляются, пытаясь сдержать дамбу ударяющих по голове чувств.       Ярость, горе, боль. У меня щиплет в глазах, и я рычу. Глубоко, утробно. Опираюсь ладонями на стол и выгляжу, как настоящее животное. У меня по подбородку течет слюна из моего оскалившегося рта вперемешку со слезами. Джин-Хо молчит. Смотрит прямо, зло, противоборствует. Кулаки сжал до побеления, врезался ногтями себе в ладони до крови, желваки ходят ходуном, и доказывает, что сам способен на рык.       — Значит, это моя цена? — киваю головой, сглатывая. Не разрываю зрительный контакт, срываясь в крик и обрушивая на стол удар ладоней. — Это?!       Тишина такая, что грохот откатывается от стен звоном. Я шарю безумными глазами по Джин-Хо и нахожу глубоко в чужих замаскированный страх.       — Ты убил его? — тихо давит, сжимая губы в белую полосу.       — Пристрелил, как шавку. — выплевываю вместе со слюной, и вижу, как дергается Джин-Хо.       Быстрое, юркое движение под стол рукой, я выхватываю пистолет из кармана и навожу на него. Он замирает, медленно разгибается, шипит загнанным зверем, но в глазах все еще плещется неверие. Он усмехается, знакомо растягивая губы, наклоняет голову, сканируя меня взглядом.       — Ты же этого не сделаешь, Чимин.       В ответ я взвожу курок с холодным щелчком. Медленно, как недавно разгибался он. Издевательски. У меня руки не дрожат впервые в жизни, я целюсь молча, предупреждающе. Словно у меня не ноль, а двадцать. Если бы только он знал.       — Тебе это не надо, Чимин. Ты же сам знаешь, что ничем хорошим это не закончится. — торгуется, поверил.       Джин-Хо спину держит прямо, не двигается, даже сейчас пытается создать впечатление, что все под контролем.       — Что с Джоханной? — вопрос вылетает сам, бьет наотмашь. Я сам не знаю, почему именно он, мозг интуитивно подсказывает верные рычаги.       — Она умерла.       Я задыхаюсь от смеси восторга и удивления, мне хочется расхохотаться.       — Не выдержала такое дерьмо, как ты, в своей ДНК?       Джин-Хо перекашивает от ярости, боли и горя. Знакомый коктейль, минуту назад его демонстрировал я. Он белеет лицом и дергается, а я предупреждающе цокаю и качаю головой. Альфа смиреет.       — Что тебе надо?! — неожиданно срывается в крик, уже знакомо трясется от гнева, брызжет слюной и стучит кулаком по дереву, однозначно отбивая себе ладонь. — Что тебе нужно?! Убирайся! Убирайся нахрен вон и никогда мне больше не попадайся! Слышишь меня?! Пошел вон! Ты свободен, все!       Долгожданные слова. Джин-Хо накрывает лицо скачущими пальцами и трет глаза, пока я изучаю его взглядом со странным спокойствием. Вот и все? Я смотрю на некогда самого сильного человека в моей жизни, самого властного психопата, который приводил меня в ужас одним только своим присутствием, и сейчас он разбит, слаб и ничтожен.       — Я уберусь. И больше никогда не попадусь тебе на глаза.       Я снимаю курок с глухим щелчком, прячу пустой пистолет за поясом и выхожу из кабинета, оглядываясь только у двери. Он смотрит мне вслед, прижав ладони к губам, не шевелится и молчит.       А дальше — коридоры и лифты, которые смазываются, становятся неважными, все на свете становится неважным, когда я выхожу из небоскреба и вдыхаю полной грудью городской холодный воздух. Я достаю пистолет и с омерзением выбрасываю его в первую урну, и ухожу, не оглядываясь.       А дальше — километры пешком наедине с сеульским ветром, который продувает мне голову, рвет на мне костюм и посеревшую рубашку. Я иду по городу, некогда ставшим мне чужим, а теперь снова открывшим для меня свои двери. Сеул. Большой и разный. Светящиеся небоскребы и серые спальные районы, громкая музыка в главных районах города, мосты через коричневые воды Хан и стыдливо громоздящиеся на холмах трущобы. Я возвращаюсь туда, где все начиналось, возвращаюсь даже с меньшим, чем уходил.       На звонок Тэхён отвечает практически мгновенно. Я слышу его напряженное дыхание и улыбаюсь.       — Да?       — Возьми, что тебе надо и уходи оттуда. — мой голос усталый, расслабленный.       — Куда? — а он напряжен, улавливает каждый звук.       Я наклоняюсь и выцарапываю из щели между старым бетоном и новой, неуместной железной дверью ключ, и открываю с несмазанным скрежетом замок. На меня обрушивается лавина запахов, основной из которых — запах пыли и старого дома, с остаточным марихуаны. Я отодвигаю толстую пленку, закрывающую вход и смотрю на свою квартиру с оставшимся в спешке бардаком, когда из нее выгружали плантацию.       — Ко мне.