right here waiting for you

      Поеживаясь, Галф стискивает пальцами край тёплого свитера. Ещё пара часов, и он вернётся к снегу, холоду и темноте. Но он ни на секунду не жалеет о своем решении: и пускай Мью кричит на него, включает заносчивого мудака и посылает его на все четыре стороны… Галф с места не сдвинется, пока не скажет ему всё, что должен.       А там… Будь что будет.       В конце концов, он никогда не считал себя способным на безумия и авантюры, его жизнь с подросткового возраста была подчинена строгому расписанию, и первый раз в своей жизни он выбрал не то, что диктует разум, а то, что подсказывал ему тот бархатных нот голос, проникший в самое сердце юноши.       Флешка в кармане, о ней так никто и не узнал; в руках — программа для туристической группы, собравшейся посмотреть северное сияние, — его рабочая виза все ещё действует, но участие в этой программе дает большую скидку на оплату перелёта, так что ему как раз хватило денег на билет в один конец… Как будет возвращаться — предпочитает сейчас не думать.       С гордой улыбкой вспоминает последний разговор с начальником, его громогласное «молитесь, чтобы вас в телегид взяли редактором после всего»; то, что высказали ему дома — отдельный номер, мама, всплеснув руками, воскликнула: «Да что ж это такое делается?! Какой-то медведь запудрил ребенку мозги, тот — не пьет, не ест почти три недели, а тебе смешно?!» — последнее прилетело отцу, он единственный с пониманием отнёсся к решению сына.       Галф корит себя лишь за одно: зачем он полез гуглить ранние годы Мью… Там фото. Он и тот алчный скот, который прокатил его с саундтреком к экранизации, а затем и вовсе лишил поддержки, вдобавок начав распускать слухи, что Мью, якобы, склонял его к интимной связи, за что с ним и был расторгнут контракт. Галф помнит, как его трясло, когда он дочитал статью до конца, не забыть ему, как хотелось придушить этого наглого лгуна прямо через экран, для начала вырвав ему его лживый язык.       Посадка. Размещение в хостеле. Расписание на день.       Последнее Галф пропускает. Едва зарегистрировавшись в номере, как того требовали правила, отправляется на ближайшую станцию снегоходов.       Сколько сейчас? Около пяти вечера       Вот он. Его занесённый дневным снегопадом участок, — что? ни разу за день не покинул дома?. Его простенькое жилище, которое так дорого сердцу теперь уже двадцатитрёхлетнего Галфа. Заприметив его ещё издалека, навстречу, выныривая из снега, попеременно издавая радостный лай, несутся две серебристо-белые мордочки. — Эй, привет, девочки! — смеясь, Галф чешет за ушками обоим радостно виляющим хвостикам. — А хозяин ваш где, м?       Кармен и Альба будто бы взаправду понимают его: прекратив юлить вокруг него, несутся обратно к дому, а Галфу ничего не остаётся, кроме как последовать за ними.       Не расчищена даже узенькая тропка — Галф едва не падает, спотыкаясь о собственные ноги. Крыльцо освещает мягкий свет двух уличных фонарей. И пока никто не спешит его встречать так же радостно, как собаки. И хотя сегодня он тепло одет, — только варежки посеять успел по дороге, — в минус двадцать торчать на улице, согреваясь лишь светом фонарей, — так себе перспектива.       С той стороны, кажется, начинается возня, а затем, к облегчению Галфа, дверь отворяется и на пороге появляется его небритый, с заспанными глазами и… босыми ногами Мью.       Полминуты ступора, после чего Галфа хватают за руку и буквально затаскивают внутрь, так что он вновь чуть не спотыкается о порог.       В прихожей тепло. Контраст температур даёт о себе знать моментально: с бровей и кончика носа Галфа уже стекают капли подтаявшего инея. — Вот, — не зная, как прервать затянувшееся молчание, начинает Галф. — Я усвоил урок, навздевался как капуста, — рапортует он, все ещё ощущая, как его холодную руку жамкает в своей Мью. — Не настолько хорошо, к сожалению, — слишком тихим, непривычно тихим голосом отвечают ему.       Галф понимает, что это он о руках. Но он никак не ожидает того, что происходит в следующее мгновение. Мью немного задирает свой свитер, оголяя живот, а затем прикладывает к нему всё ещё не отогревшиеся ладони.       Никто. Ни один человек в его жизни ещё не дарил ему подобных жестов заботы. Галфу трудно сдержать жжение под изнанкой век. Встав ближе, дыша на эти колючие щёки, он начинает: — Мью, знаешь… я послушал то, что ты записал. Внимательно послушал… И много раз. — И что? Ты не на все вопросы получил ответы?       Галф кивает: — Именно.       Мью хмурит брови: — Вот как… — Да, — Галф прислоняется щекой к царапающей кожу щетине. — Если бы я брал интервью у тебя лично, я бы обязательно спросил: кто заботится о тебе, Мью, когда ты болеешь, кто растирает тебе спину и грудь барсучим жиром и варит для тебя суп из индейки? — ладони Галфа начинают двигаться вверх по обнаженной коже, они уже ощущают мягкий ворс на груди мужчины. — Ещё, я бы хотел знать, ну так, на всякий случай: сколько кубиков сахара ты кладёшь в кофе? Какой у тебя любимый цвет? И какой подарок ты бы сам хотел получить на Рождество? До Дня твоего Рождения ещё далеко, так что… Что там с Рождеством, м? — Галф… Мне ничего не надо… Ты здесь.       Они не сразу отдают себе отчёт в том, кто первым целует другого.       Оба жмурятся до боли в глазах, в груди, до слёз, застревающих в плотно сомкнутых ресницах. Это даже не поцелуй, это путь утолить разрывающую чувства жажду. Губы у Мью сухие, все так же шершавые, раскрываются навстречу, позволяя Галфу действовать самому. Язык, не встречая сопротивления, огибает алую кайму и скользит в глубину. Робко касается нёба, сплетаясь с другим языком.       Руки впиваются в плечи, падают вниз, хватаются за бока, по гладкой куртке скользя на спину. — Галф… — хриплым шёпотом роняет Мью. — Какой же я эгоист, Галф… — поцелуи в нос, лоб, щеки, виски, вновь летят к губам, — какой же я эгоист! Надо было остановиться, нельзя было делать третью… Это всё мой эгоизм, Галф… Ты теперь чувствуешь себя обязанным быть здесь… — Заткнись, пожалуйста! — только что не хнычет Галф. — Я бы выпилился, если бы не увидел тебя сегодня, если бы не почувствовал!       Нехотя отнимая руки от его груди, Галф обхватывает ими лицо Мью: — Я знаю, как тебе сложно поверить другому человеку. И я не буду кричать о «любви навсегда»… Я тихо скажу тебе по-другому, — Галф и правда переходит на шепот: — Я буду любить тебя до конца этой темноты, буду с тобой, пока в эти края не придет весна… Позволишь — и дальше буду… Но если так случится, что мне придется уйти, то… — Ты будешь знать, что я жду тебя, — Мью заканчивает его мысль. — Ты всегда это будешь знать. — Да, Мью, — руки Галфа скользят к его шее. — Буду.       Горячие ладони Мью, согревшиеся об его живот руки Галфа; всё закручивается, сплетается, даже в одежде тела будто прилипли друг к другу — попробуй разорви!       Кто бы мог подумать, что Мью, его насмешливый, ворчливый, временами приводящий в бешенство своим бесстыдством Мью, с таким трепетом будет дарить всю так долго копившуюся, льющуюся через край его отчаявшегося сердца нежность.       Картинка меняется. Но для Галфа — словно продолжение того вечера, когда они сидели здесь, обнявшись, вдыхая аромат какао и греясь теплом — не сколько камина, сколько друг друга. — Мью, — Галф с осторожностью заглядывает в озаряемые светом глаза мужчины. Тот успел принять душ, побриться, причесаться и, наконец-то, по настоянию Галфа, надеть тёплые носки. — Мью… Я вот что хотел тебе показать.       Галф кладет перед ними свой лэптоп и открывает его. На экране возникает документ с каким-то текстом. Мью мельком замечает там свое имя. И не только своё… — Что это?       Галф нервно сглатывает: — Только кричать и руками размахивать не начинай, ладно? На меня теперь подобные номера не очень действуют.       Усмехнувшись, Мью кивает. — Это твоя жизнь, Мью. Прошлая жизнь. Люди должны знать, как несправедливо обошлись с тобой все те, кто нажился на твоём таланте. Выбор за тобой — я могу опубликовать ее в анонимном блоге, чтоб тебе не думалось, будто бы и я хочу снискать за твой счёт славы… А могу сейчас же удалить статью. Выбирай.       Мью закрывает глаза и качает головой. Ему и говорить ничего не надо. Галф, без колебаний, нажимает на удаление. Затем кликает «корзина» и жмёт «очистить». — Всё. Чисто. Тебе нечего бояться… Передумаешь когда-то — я напишу новую. Мне нетрудно. — Спасибо… — Мью открывает глаза, а в них уже блестит непрошенная влага. — Я привык справляться с этим в одиночестве. Не хочу никого впутывать в эту грязь. Тебя — тем более. — Эй, да ты что хоть, а? — Галф обнимает его за шею и притягивает его голову к своему плечу. — Ты не одинок, слышишь? И я все тебе сказал уже: если захочешь — всегда буду здесь, с тобой. Right here… with you. — В тебе столько жизни, Галф… Зачем хоронить себя в этой глуши, с таким стариком… даже работы нормальной по специальности для тебя не найти… Ты заслуживаешь лучшего. — Да бля-я-я-дь! Бесишь, честно! — вопит Галф, небольно хватая Мью под лопаткой. — Ну какого хрена ты опять все портишь этим малодушным дерьмом? Я болт положил на работу, семью, свою жизнь в Таиланде, приехал к тебе, потому что жизни без тебя не представляю, а вынужден слушать подобное? Если паришься, что на шее твоей сидеть стану — не стану! Могу на станции снегоходов работать, я спрашивал, им люди нужны, могу в онлайн журнал устроиться, какой-никакой интернет с wi-fi здесь найдется? — Найдется… Я знаю, Галф… Я вновь всё порчу… Как тогда, с ангелом на снегу.       Галф отстраняется и кривит губы в усмешке: — Как тогда? — морща нос, приближает губы ко рту Мью. — Ты это специально, да? Мы же оба помним, чем тогда всё закончилось?       Мью будто в лице меняется: играет бровями, а затем кладет ладони ему на талию, притягивая юношу поближе к себе и шепча загадочным голосом: — Ну… Не исключено. — Вот ты старый плут!       Галф, дурачась, толкает его в грудь, за что хватают его руки и в шутку скручивают их за спиной, крепко прижимая парня к своей груди. — Будешь ещё так? — горячий шёпот Мью стелется по его вискам, — будешь?..       Галф, даже не пытаясь вырваться, мазнёт губами по щеке — гладкой, пахнущей пеной для бритья. Скользнет дальше, к шее. Начнет петлять на ней узоры кончиком языка. Чуть прикусит кожу и тут же залижет укус. Хватка слабеет, его запястья получают свободу. Руки обвиваются круг шеи, губы тянутся к губам. Короткие поцелуи сменяют долгие, но губам не хватает простора, им мало лица и шеи. Руки Галфа вновь оказываются на краю свитера мужчины, задирают его кверху: Мью молча поднимает руки и позволяет обнажить грудь. Глаза Галфа горят, когда ладони принимаются блуждать по этой диковатой поросли. — Наверное, медведем тебе кажусь… — Мью, вдруг смутившись, прячет лицо на его плече.       Галф улыбнется, невольно воскресив в памяти слова мамы: — Ну и пусть, — прильнёт к его губам. — Может, мне только и нужно, что чувствовать эти медвежьи поцелуи.       Горячей ладонью ниже, по животу, второй помогает ослабить тесёмки домашних штанов, обеими руками смело стягивает их с Мью вместе с бельем. А тот — послушно, все так же молча, только хрипло дыша, приподнимется, чтобы позволить полностью обнажить себя. Галф аккуратно снимает с него носки, щекоча кончиками пальцев основания стоп. Не разрешая себе ни на секунду усомниться в верности выбранного пути, он в два счёта разденется сам, отбрасывая их спутавшуюся одежду в сторону.       Вот и всё. Ни одной преграды. Ни одной так долго возводимой между ними стены.       Сидят сейчас на мягком ворсе ковра. Бёдра Галфа лежат поверх бёдер Мью, а ноги смыкаются ступнями за спиной последнего. Его точёные скулы горят под пальцами, горят под губами; и всё, что требуется, — вжаться теснее в тела друг друга и нырнуть в спасительную влагу нежного рта. Самому задохнуться от ощущений, когда кончиком языка коснутся пульсирующей венки на его шее, прикусят плечо, ключицы; когда сильные руки до изнеможения будут гладить всё тело, всё, до чего дотянутся изящные музыкальные пальцы. Плоский вишневый сосок между двух половинок — Галф запрокинет лицо, весь выгнется, даря Мью больше свободы. — Милый… мальчик мой… как мне теперь тебя отпустить, скажи?.. — Не нужно меня отпускать, когда ты уже поймёшь?..       Галф просовывает ладонь между их прижатыми друг к другу телами и накрывает ею давно уже твёрдый член Мью. Начинает водить вверх-вниз и по кругу, срывая с зацелованных им губ частое дыхание. Выдержки Мью хватает совсем ненадолго. Он заваливает юношу на спину, сам ложась сверху. Галф улыбается, щурится и вновь широко распахивает глаза, будто игриво поддразнивая его: видишь, я победил, всё равно моя взяла.       Ласки всё откровеннее, всё настойчивее. Распластанный под тяжестью сильного мужского тела, вновь пропитываясь его запахом, без устали нежа плечи и спину, Галф прошепчет: — Может… Сделаем это не на полу? — Ты о чём это? — Галф знает — Мью все понимает, просто дразнит в отместку, а сам уже вовсю трётся членом о его возбуждённую, рвущуюся желанием плоть.       Галф закатывает глаза, а Мью подхватывает его на руки: — Я отнесу тебя в постель. — Мью… — только и успевает выдохнуть Галф, когда оказывается лежащим спиной на прохладной простыни — его мужчина одной рукой успевает откинуть покрывало вместе с тонким шерстяным одеялом.       Кружит голову обоим, сколько поцелуев, сколько бережных прикосновений дарят друг другу в ту ночь — не счесть. Галф мечется по постели, выгибается навстречу горячим губам, поцелуями кроющими, кажется, дюйм за дюймом блестящую от пота кожу. Их всё с большей и большей силой накрывает этой волной, смывает ею из сумеречной реальности.       Галф протяжно стонет, когда ладонь Мью тонет между крепких ягодиц, вскидывает бёдра: — Сделай это уже, прошу тебя!.. — раздается отчаянным всхлипом.       Мью коснётся губами его виска, шепча в его прохладу: — У меня ни презервативов, ни смазки — верещать, как резаный будешь, Галф. Это ведь впервые у тебя… Чтобы так, да? — Нет, блядь! — с обидой огрызается Галф. — Целый полк через себя пропустил, пока к тебе лететь готовился. Чтоб уж наверняка быть во все оружия! — Мятежный мой, — Мью с улыбкой гладит свободной рукой его бровь, следом лаская ее губами. Примирительно. С умилением. И… со стыдом: ну как он мог усомниться в своем Галфе? Пусть даже только на словах. — Не буду я верещать… потерплю. Обещаю, — наконец, смягчает свой временный гнев Галф. — Подожди, я сейчас.       Мью покидает его ненадолго, а когда возвращается, Галф видит у него в руках баночку с барсучим жиром. — Чего?! Да там же перца больше половины! Это чтобы я не только верещал, но и выл на всю округу за компанию с местными Акелами?!       Комнату наполняет звонкий смех Мью. И хотя горит один лишь ночник, его света хватает, чтобы разглядеть, как он прекрасен в своей дикой, необузданной, какой-то даже первобытной, ничем не скрытой от глаз Галфа красоте. — Этот — без перца. Не тот, которым растирал тебя. — Точно? — с опаской уточняет Галф. Мью кивает: — В любом случае, лучше, чем на сухую, — он на коленях опускается на кровать: — Боишься? — И не мечтай, — Галф состроит ему гримасу и сам, без стыда, пошире разведет согнутые в коленях ноги. — Ещё остались сомнения? — с вызовом бросит немного оторопевшему от такой смелости мужчине. — Отнюдь…       Снимает крышку с баночки и зачерпывает пальцами щедрую порцию жировой массы. Согревает ее между пальцами, затем берёт еще и, свободной рукой надавив между бедрами Галфа, заставляет ещё сильнее раздвинуть их.       Не жалея времени, тщательно смазывает тугой вход и долго растягивает его, ощущая рывки пальцев Галфа в своих волосах и слыша его хриплые выдохи.       Прекрасно понимая, что оба уже на пределе, напоследок проходится жиром по своему члену и приставляет головку к пульсирующему входу:  — Только не молчи, если совсем невмоготу станет, договорились?  — Хорошо…       Мью плотнее прижимается к его промежности, подхватывает руками под коленями и, заводя ноги повыше, входит сразу на пол длины.  — Прости, Галф, прости! — вырывается у него, когда мальчик кряхтит, а кривая боли искажает его красивое лицо.  — Л-ладно… привыкну.  — Боль терпеть тебе не позволю, — Мью начинает медленно покидать его тело.  — Стой!.. Ещё больнее будет, если по новой начнёшь… Просто, дай мне привыкнуть…  — Мм… ну смотри…       Мью заполняет ожидание неспешными, успокаивающими поцелуями и полными теплоты взглядами. Наконец, ощущает, как Галф становится податливее внутри, поэтому он начинает потихоньку продвигаться дальше. Видят только друг друга. Прислушиваются к ощущениям, общаются взглядами до тех пор, пока Галф не прикрывает от удовольствия глаза. Сердце Мью ликует: он всё делает правильно.       Галф ещё так юн, ему не требуется много времени, чтобы позволить Мью умело довести себя до предела.  — Ничего, если я в тебя?.. —  перебивая частое дыхание, хрипит Мью. Галф делает несколько быстрых кивков, а затем тянется ладонью к своему члену.  — Сегодня я сам позабочусь о тебе, — Мью опережает его и быстрыми, порывистыми движениями начинает доводить Галфа до разрядки.       Сам позабочусь… словно раньше было иначе?        Довериться ему. Почувствовать горячую влагу, разливающуюся внутри тела. Самому выплеснуться без остатка, бесстыдно выкрикивая его имя. Отныне Галф знает, какого это: познать бесконечность мгновения.       Отдышавшись, Мью шарит рукой по изголовью кровати и находит там полотенце, которым вытирает живот своего мальчика и свой собственный, затем бросает липкую от стынущего семени ткань на пол и укладывается рядом с Галфом. Целует его в плечо и осторожно перемещает его голову к себе на грудь.       Безмолвно ласкают плечи и грудь друг друга кончиками пальцев, а затем Галф обращается к нему с вопросом: — Мы теперь всегда будем рядом засыпать, правда?       Сил хватает лишь на кивок и поцелуй в лоб.       Мью теснее прижимает к себе своего сокровенного мальчика и закрывает глаза: он все ещё не может понять, чем заслужил такую благословенную ночь.       Утро встречает его всё теми же сумерками, глухим лаем собак и одинокой постелью.       В голове мелькает: это всё приснилось? Но ведь на коже все ещё не остыли следы его поцелуев…       Быстро встаёт, наспех хватает какую-то ношеную футболку и прямо на голый зад, без белья, натягивает такие же, просящиеся в стирку, штаны.       Понуро свесив голову, по-стариковски шаркает босыми ногами в прихожую.       Хм… Куртки нет. Сапог тоже… Отлично. И… ожидаемо.       Мью обхватывает лицо руками и, как безумец, начинает изо всех сил тереть и царапать его коротко подстриженными ногтями. — Ты что делаешь, а?! Ну-ка прекрати быстро! — он не сразу замечает, как отворяется дверь, впуская внутрь, вместе с морозом, розовощёкого Галфа. — Да что случилось-то, Мью?! — ему перехватывают запястья, отнимая от лица причиняющие ему вред руки, и крепко обнимают, прижимая к холодной с улицы куртке. — Ну? Успокойся… успокойся… Вот как тебя одного оставлять? Я насчёт работы всерьез говорил… Придется тогда и тебя за собой на нее вводить. — Я… Я просто подумал… Открыл глаза, а ты… А тебя… — Что «меня»? — Тебя не было рядом… — И ты решил, что я того? Сбежал?       Мью молчит. Ему опять совестно за свои сомнения. — Ой, блядь… — Галф вновь, как накануне, берет его щёки в ладони. — Вот как тут не ругаться? Ты совсем «ку-ку» у меня? Ведь взрослый, умный мужик… а память, видимо, как у рыбки — три секунды.       Мью молчит, только носом тихонько шмыгает. — Я какого вчера тебе твердил весь вечер? — Галф поочередно целует его глаза, попутно собирая с ресниц успевшие осесть там солёные капельки. — За ёлкой я хотел сходить, дурная твоя умная голова! — За ёлкой? — сквозь горечь слышатся веселые нотки. — Ага! Через три дня Рождество же здесь, а у тебя ёлки-то и нет. Хотел сюрприз тебе сделать… Вот только, чур, не ржать, обещаешь?       В ответ кивают, смущенно отводя просиявший взгляд в сторону. — Я уже и за ворота вышел, и Кармен с Альбой за мной побежали, а потом вспомнил, что, вроде как, сосен здесь полно тоже… А вот чем сосна от ёлки отличается? Я что-то совсем не догоняю… Позор, да?       Мью качает головой, не веря, что всё обошлось, и выдыхает: — Да. — Вот чёрт! Мог бы и поддержать! — Галф размыкает руки, но Мью сам обнимает его ещё крепче: — Сейчас я душ приму быстро, вместе сходим. А то ты, верно, голыми руками её собрался пилить? Или это, как бобёр, зубами? — Опять шуточки полезли с утреца? Никак не угомонишься? — Галф… — Мью целует его и ластится носом к щеке. — Да ладно, я же не обижаюсь. Сейчас сварю нам кофе, настоящий кофе. Я и зерна, и кофемолку ручную, и турку привез с собой.       Когда Галф, сняв куртку и разувшись, направляется на кухню, слышит за спиной: — Два. — Что «два», Мью? — оглядывается на него через плечо. — Два кубика сахара. Ну… Ты вчера спрашивал… Вдруг и правда интересно. Галф улыбается и кивает: — Правда. Не сомневайся.

❄️❄️❄️

— Что стоишь, падай рядом! — Галф…       Ароматная и пушистая красавица-сосна лежит на санках, а Галф — на не менее пушистом сугробе. И, хлопая рядом варежкой со скандинавским орнаментом, — без варежек не пущу! — призывает последовать своему примеру Мью. — Ой, ну ты как всегда, опять серьёзного дяденьку включил, — укоризненно фыркает Галф. — Так сложно? Это же весело! Давай, Мью! Ну, иди сюда!       Мью сдаётся, опускаясь на снег чуть поодаль. — Так, на раз-два-три. Okay? — Okay.       Галф командуют, и они начинают ритмично работать конечностями, наперебой смеясь в голос. Оба. Давно Мью не чувствовал себя таким живым. Таким свободным от оков прошлого. Таким нужным другому человеку. — Галф, — зовёт он мальчика по имени, а тот поворачивает к нему лицо. — Что? — Я люблю тебя.       Галф прикусывает губу, хлопая ресницами. Затем лицо его обретает довольное, хитренькое выражение: — М.       Мью чуть не давится смешком, но только молча качает головой. Его щеки касается мягкая варежка: — Я тебя тоже люблю, Мью.       И время, кажется, тает, как снег, под их сияющими тихим счастьем взглядами.       Они бы долго могли так смотреть друг на друга, если бы небо не заиграло переливами света. — Мью! Это… Это ведь оно, да?! Оно? — Галф, радуясь, как ребёнок, только что в ладоши не хлопает. — Да, это северное сияние. Одно из самых красивых явлений в природе.       Галф смотрит то на небо, то на Мью, поэтому последний говорит ему: — Ты вверх смотри, на меня ещё успеешь наглядеться. А эту красоту, может, не скоро ещё увидим. — А я и смотрю… Она ещё красивее, когда отражается в твоих глазах.       Через несколько минут поляну, возникшую здесь, посреди предрождественского леса, словно бы из сказок про Муми-троллей, будут покидать двое — счастливые, обнявшиеся, поочереди тянущие за собой сани, а в самом центре её останутся два снежных ангела, что навсегда сплелись друг с другом белыми крыльями.